Тени сгущаются Шваб Виктория

Глава 5

Королевский прием

I

Арнезийское море

– Бард, чтоб тебя, кошку подпалишь!

Лайла резко подняла голову. Она сидела на краешке стула в каюте Алукарда и держала в ладонях огонь. И отвлеклась: пламя потянулось к полу, откуда Эса по-кошачьи пристально взирала на происходящее.

Ойкнув, Лайла сложила ладони и погасила пламя, пока оно не лизнуло кончик пушистого белого хвоста.

– Прости. – Она откинулась на спинку стула. – Заскучала, наверное.

Честно говоря, Лайла дико устала. Спала она теперь даже меньше, чем обычно, каждую свободную минуту проводила у Алукарда, упражняясь в магии. Она делала все, чему он ее учил, и даже немного больше. А когда ложилась, сон не шел: мысли неизменно уносились в Лондон. К турниру. И к Келлу.

– Похоже на то, – проворчал Алукард и от греха подальше пересадил Эсу на стол.

– А чего ты ждал? – зевнула Лайла. – Я это пламя целый день держу.

– Сорок три минуты, – уточнил он, посмотрев на часы. – И цель этого упражнения – научить тебя сосредоточенности.

– Ладно уж, – сдалась она и налила себе вина. – Признаю, я отвлеклась.

– И что же тебя отвлекло: моя неотразимая особа или наше скорое прибытие?

Лайла поднесла бокал к губам. Вино было густое и сладкое, крепче, чем то, что он обычно держал на столе.

– Тебе доводилось бороться с вескийцами? – спросила она, меняя тему.

Алукард взял бокал.

– На задворках таверны – да. На турнире – нет.

– А с фароанцами?

– Гм… – Он опустился в соседнее кресло. – Если их боевая доблесть сравнима с тем, как они ведут себя в постели…

– Не паясничай, – перебила она. – Ведь на Эссен Таш тебе предстоит сражаться и с теми, и с другими.

– Если, конечно, не проиграю в первом же раунде.

– Что ты о них знаешь? – не отставала Лайла. – Об их мастерстве? О боевом стиле?

Он приподнял бровь. Блеснул сапфир.

– Ты ужасно настырная.

– Я от природы любознательна, – возразила она. – Хочешь верь, хочешь не верь, но мне бы не хотелось после турнира искать себе нового капитана.

– О, не беспокойся, там обычно никто не гибнет, – ответил Алукард. Лайла мрачно посмотрела на него, но он продолжил: – А известно мне о них вот что. Помимо того что вескийцы высоки, как деревья, а фароанцы безудержно копируют мою манеру украшать лицо, оба эти народа имеют диковинные взгляды на магию.

– Как это? – Лайла отставила бокал.

– Ну, у нас, арнезийцев, источником магии считается Айл. Мы верим, что магия течет через весь мир, как река через нашу столицу. Как кровь по венам. А вескийцы верят в свои горы – те будто бы приближают их к богам, каждый из которых воплощает одну из стихий. Они люди сильные, но полагаются на физическую мощь. Если ты сам как гора, значит, и магия в тебе сильна.

– А фароанцы? Какой у них источник?

Алукард пригубил вино.

– В том-то и дело. Источника у них нет. Фароанцы верят, что магия везде. И в каком-то смысле они правы. Строго говоря, магией пронизано все на свете, но они утверждают, что могут достичь самого сердца мира, просто подойдя к нему. Себя они считают благословенной расой. Маги у них высокомерные, но могущественные. Может, они и вправду нашли способ превращать себя в сосуды силы. А может, привязывают к себе магию своими камнями на коже. – При этих словах в его голосе послышалась неприязнь, и Лайла вспомнила, как Келл рассказывал о жителях Белого Лондона: они стараются притянуть к себе силу татуировками, и Красные лондонцы считают это позором. – А может, все это просто показуха.

– И тебя не беспокоит, что все они верят по-разному?

– А чего мне беспокоиться? – удивился Алукард. – На самом деле верим мы в одно и то же, просто называем по-разному. Это не преступление.

Лайла хмыкнула. Вот бы в ее мире думали так же.

– Эссен Таш – это в какой-то мере урок, – продолжал Алукард. – Он учит: не важно, как ты называешь магию, главное – верить в нее.

– Ты и вправду считаешь, что можешь победить на турнире? – спросила она.

– Вряд ли, – усмехнулся он.

– Тогда зачем идешь?

– Потому что схватка – это само по себе интересно, – пояснил он и, заметив ее скептический взгляд, добавил: – Не делай вид, будто не понимаешь этого. Я не раз видел, как ты рвешься в бой очертя голову.

– Дело не в этом…

Дело и вправду было не в этом. Лайла просто пыталась представить себе Алукарда в разгар магической дуэли. И не могла, потому что ни разу не видела, как капитан сражается. Нет, бывало, конечно, что он доставал шпагу и делал картинные взмахи, но большей частью просто стоял в сторонке. Она и не догадывалась, как он силен в магии, пока в Сейзенроше он не показал свое искусство. Это далось ему без видимых усилий, и ей очень захотелось увидеть капитана в деле. Он пылает, как сгусток энергии, или легок, как ветерок? Или он как Келл, который умудрялся быть и тем, и другим?

– Удивляюсь, почему ты раньше не видела турнира.

– С чего ты взял?

– Ты моих людей целыми днями расспрашиваешь. Думаешь, я не заметил?

Ну конечно, подумала она.

– Да, я там никогда не была. – Лайла пожала плечами и снова взяла бокал. – Не все же остаются на зиму в городе.

Его самодовольная усмешка дрогнула.

– Могла бы просто спросить меня.

– И получать ответы, в каждом из которых спрятан вопрос? Ты меня без конца прощупываешь.

– Говорят, я прощупываю довольно приятно. – Лайла фыркнула в бокал. – Нельзя винить капитана в том, что он хочет узнать побольше о своей команде.

– И нельзя винить воровку в том, что она хранит свои секреты.

– Дилайла Бард, тебе не хватает доверия к людям.

– Ты потрясающе наблюдателен. – Она улыбнулась и допила вино. Оно защекотало губы, обожгло горло. И впрямь крепче обычного. Лайла обычно пила очень мало; годами ей приходилось постоянно быть начеку, чтобы остаться в живых. Но здесь, в каюте Алукарда Эмери, она поймала себя на том, что не боится. И не убегает. Да, их разговоры были похожи на хождение по канату, но ей каждый раз удавалось нащупать опору под ногой.

Алукард ответил ленивой пряной улыбкой. Трезвый или нет, он всегда улыбался. В отличие от Келла – тот вечно хмурился.

Капитан вздохнул, закрыл глаза, откинул голову на спинку обитого плюшем кресла. Лицо у него было приятное – нежное и при этом твердое. Ей неожиданно захотелось провести пальцами по его острым скулам.

Ох, надо было прикончить его при первой же встрече. Задолго до того, как она узнала его лучше. До того, как он ей понравился.

Алукард медленно приоткрыл глаза.

– О чем ты сейчас думаешь? – тихо спросил он, поднося бокал к губам.

Мимо прошествовала Эса, и Лайла осторожно провела пальцами по кошачьему хвосту.

– О том, что надо было давным-давно разделаться с тобой, – бодро ответила она, любуясь, как Алукард поперхнулся вином.

– Ах, Бард, – усмехнулся он. – Значит, с тех пор ты все же успела ко мне привязаться?

– Привязанность – это слабость, – машинально ответила она.

При этих словах Алукард перестал улыбаться. Он отставил бокал, подался вперед и долго всматривался в ее лицо, потом сказал:

– Прости. – Тон его был таким серьезным, что у Лайлы сразу вспыхнули подозрения. У Алукарда было много добродетелей, но искренность в их число не входила.

– За то, что сумел мне понравиться?

Он покачал головой.

– За все, что с тобой случилось. За всех, кто так сильно обидел тебя, что друзей и привязанности ты считаешь оружием, а не защитой.

У Лайлы запылали щеки.

– Это помогло мне сохранить жизнь.

– Возможно. Но жизнь без удовольствий не имеет смысла.

Лайла ощетинилась и встала.

– Кто сказал, что у меня нет удовольствий? Мне нравится, когда я выигрываю пари. Когда разжигаю магический огонь. Когда…

Алукард прервал ее монолог. Не словом – поцелуем. Одним текучим движением он приблизился к ней, обхватил за плечи, другой рукой коснулся шеи, притянул к себе и прижался к губам. Лайла не отстранилась. Потом она говорила себе, что все вышло слишком неожиданно, но понимала, что лжет самой себе. Может быть, дело было в вине. Может, в жарко натопленной каюте. А может, стало страшно, что он разглядел ее насквозь – когда говорил насчет удовольствий, насчет жизни. Может быть… Но в тот момент существовал только он, Алукард, он целовал ее, а она отвечала на поцелуй. И вдруг его губы отстранились, перед ее глазами мерцала его улыбка.

– Правда, это лучше, чем выиграть пари? – прошептал он.

У нее перехватило дыхание.

– Весомый аргумент.

– Я бы охотно продолжил, – сказал он, – но сначала… – Он указал глазами на нож, прижатый к его ноге.

– Привычка, – усмехнулась она и убрала оружие в ножны.

Оба застыли, лицо к лицу, губы к губам, ресницы к ресницам, она видела только его глаза, синие, как шторм, и тонкие смешливые морщинки у их уголков – у Келла морщинка пролегала между глазами. До чего же они разные. Противоположности. Алукард провел пальцем по ее щеке, снова поцеловал, и на этот раз в его жесте не было атаки, неожиданности, он двигался медленно и уверенно. Она подалась навстречу его поцелую – он шутливо отклонился. Шаг за шагом, как в танце. Он хотел, чтобы она желала его, признала его правоту – ее рациональная сторона понимала это, но логика быстро исчезла под ударами отчаянно бьющегося сердца. Губы Алукарда пощекотали ее щеку, спустились к шее, и Лайла затрепетала. Тело – штука предательская, поняла она.

Он, должно быть, почувствовал ее дрожь, потому что на его губах опять появилась улыбка – идеальная улыбка змея-искусителя. Лайла изогнулась. Он провел рукой по ее спине, привлек к себе. Ее тело вспыхнуло. Она запустила пальцы ему в волосы, притянула его губы к своим. Они сплелись в тесный клубок желания, и ей подумалось: вряд ли это лучше, чем свобода, или деньги, или магия, но не сильно от них отстает.

Первым перевел дух Алукард.

– Лайла, – прерывисто прошептал он.

– Да, – откликнулась она, это был и ответ, и вопрос.

В полуприкрытых глазах Алукарда плясали огоньки.

– От чего ты убегаешь?

Его слова окатили ее, как ушат холодной воды. Она оттолкнула его. Он, не удержавшись, упал в кресло и то ли засмеялся, то ли вздохнул.

– Ну, ты и мерзавец, – прорычала она, пунцовая от гнева.

Он лениво склонил голову:

– Без сомнения.

– И это все… Чем бы это ни было, – она взмахнула рукой, – только чтобы вытянуть из меня правду?!

– Я бы так не сказал. Поверь, я личность многогранная.

Лайла схватила бокал и швырнула в него. Он просвистел в воздухе, чуть-чуть не долетел до его головы и застыл на месте. Бусинки багрового вина парили вокруг.

– Это старое и очень дорогое вино, – сказал он и взял из воздуха неподвижный бокал. Пальцы шевельнулись, капли вина слились в ленту и потекли на место. Он улыбнулся. Лайла схватила со стола бутылку и швырнула в камин. На этот раз Алукард не успел ее перехватить, и огонь, треща, поглотил драгоценный напиток.

Алукард разочарованно застонал, но Лайла уже выскочила из каюты, и у капитана хватило ума не гнаться за ней.

II

Красный Лондон

Звонили колокола. Рай опаздывал.

Издалека доносились музыка и смех, стук карет, звуки бала. Люди ждали его. Недавно он поссорился с отцом – король обвинял сына, что он ни к чему не относится серьезно. И никогда не относился. Ну какой из него король, если он не способен даже явиться вовремя?

Колокола смолкли. Рай выругался, застегивая тунику. Верхняя пуговица никак не поддавалась.

– Где же он? – услышал он голос отца.

Пуговица снова выскользнула из пальцев. Рай подошел к зеркалу, заглянул в него – и замер.

Все звуки в мире стихли.

Он смотрел в зеркало. А оттуда на него смотрел Келл.

Глаза брата были тревожно распахнуты. За спиной у него отражалась комната Рая, но Келл вел себя так, будто был заперт в тесном ящике. Его грудь вздымалась в панике.

Рай протянул руку, коснулся зеркала, и его пронзил леденящий холод. Он отдернул пальцы.

– Келл, – проговорил он. – Ты меня слышишь?

Губы Келла шевельнулись, и на миг показалось, что отражение повторяет его слова, но нет. Движения были другими.

Келл прижал ладони к зеркалу, повысил голос. Оттуда долетало лишь одно-единственное приглушенное слово.

– Рай…

Комната позади Келла темнела, наполнялась тенями, погружалась в черноту.

– Где ты? – спросил Рай. – Что происходит?

И вдруг по ту сторону зеркала Келл схватился за грудь и закричал.

Страшный, душераздирающий вопль, от которого волосы встали дыбом.

– Келл! – закричал Рай, заколотил кулаками по зеркалу, пытаясь разбить стекло, разрушить заклятие, дотянуться до брата, но поверхность даже не треснула. Рай не понимал, в чем дело. Он не чувствовал боли Келла. Вообще ничего не чувствовал.

Келл за стеклом издал еще один крик, полный боли, согнулся пополам и рухнул на колени.

И тогда Рай увидел кровь. Келл прижимал ладони к груди, и Рай в бессильном ужасе смотрел, как кровь струится между пальцами брата. Много. Очень много. Целая жизнь. Нет, нет, лихорадочно подумал он, только не это.

Он опустил глаза и увидел между своими ребрами нож. Его пальцы сжимали позолоченную рукоять.

Рай ахнул, попытался вытащить клинок, но тот застрял.

А Келл за стеклом кашлял кровью.

– Держись! – крикнул Рай.

Келл стоял на коленях в красной луже. Так много красного. Полная комната. Целое море. Руки бессильно опустились.

– Держись! – умолял его Рай и изо всех сил тянул за рукоять. Нож не поддавался.

Голова Келла упала на грудь.

– Держись!..

Келл рухнул.

Нож освободился.

Рай вырвался из тисков сна.

Сердце колотилось, простыни намокли от пота. Он схватил подушку, зарылся в нее лицом и, задыхаясь, ждал, пока тело поймет, что все это было не наяву. По лбу струился пот. Мышцы дрожали, дыхание с трудом вырывалось из груди. Он поднял глаза, надеясь увидеть, как сквозь балконную дверь струится утренний свет, но его встретила темнота, подсвеченная лишь красноватым сиянием Айла.

Он подавил всхлип.

У кровати стоял стакан воды. Он схватил его дрожащей рукой и осушил залпом. Стал ждать: вот-вот сюда ворвется брат, убежденный, что на принца напали. Так не раз бывало в те, первые ночи.

Между братьями быстро установилось молчаливое взаимопонимание. После плохих снов один бросал на другого утешающий взгляд, но не говорил ни слова о кошмарах, терзающих обоих, и это молчание было важнее всего.

Рай прижал ладонь к груди, ослабляя давление на вдохе, усиливая на выдохе, как учил Тирен много лет назад, после того, как на принца напали Тени. И в кошмарных снах ему являлись не нападавшие, а Келл, склонившийся над ним, его широко раскрытые глаза, бледное лицо, нож в руках и реки крови из перерезанных вен.

«Все хорошо, – твердил себе Рай. – С тобой все хорошо. И кругом тоже все хорошо».

Немного придя в себя, он откинул простыни и встал.

Хотелось чего-нибудь выпить, но он боялся снова провалиться в сон. Рассвет уже близко. Лучше посидеть и подождать.

Рай натянул шелковые штаны и накинул бархатный халат, простой и уютный, распахнул балкон, чтобы ночной мороз развеял последние обрывки сна.

Далеко внизу парили арены, будто черные тени в красноватом мерцании реки. Город пестрел огнями, но взгляд принца устремился к порту. Даже сейчас корабли один за другим сонно тянулись к берегу.

Рай прищурился, высматривая один-единственный.

Из темного дерева с серебром, под черно-синими парусами.

«Ночной шпиль».

Но его не было. Время еще не пришло.

III

Арнезийское море

Лайла стрелой промчалась по палубе «Ночного шпиля», испепеляя взглядом всякого, кто попадался на пути. Плащ остался в каюте Алукарда, и ночной ветер пронизывал до костей. Но Лайла не повернула назад; наоборот, она радовалась, что холодный воздух привел ее в чувство. Она вышла на корму и тяжело облокотилась о поручни.

– Негодяй, – буркнула она, глядя в воду.

Она привыкла быть воровкой, а не жертвой. И сейчас чуть не попалась на простейшую уловку: отдала все внимание руке, действующей на виду, а другая в это время обчищала карманы. Она вцепилась в поручни и глядела в открытое море, злясь на все: на Алукарда, на себя, на этот дурацкий кораблик, такой маленький и тесный.

«От чего ты убегаешь?» – спросил он.

Ни от чего.

От всего.

От нас. От этого.

От магии.

Был недавно один момент, когда она глядела в потрескивавшее пламя, и оно взглянуло на нее, жаркое и яростное, и слушало ее, и она понимала, что стоит приказать – и оно послушается, вырастет, вспыхнет ярким гневным факелом, сожжет каюту, и весь корабль, и всех, кто на нем есть, и ее в том числе.

Она начала понимать, что магия не просто лежит на полочке и ждет, когда ее возьмут. Она всегда рядом, наготове и настороже. И это пугало. Пугало не меньше, чем вкрадчивые манеры Алукарда – он сумел втереться в доверие, играл с ней, как кошка с мышкой, подловил на минутной слабости. Она утратила бдительность, но больше этой ошибки не совершит.

Негодяй.

Холодный воздух потушил пожар на щеках, но внутри все кипело. Она хмуро глядела в море и представляла себе, как руками изо всех сил расталкивает воду. Как ребенок в ванне.

Она не стала вспоминать никаких стихов, не ожидала, что желаемое вдруг примет реальную форму, но вдруг почувствовала, что через нее течет энергия, и вода отступила и вздыбилась, корабль резко накренился на нежданной волне.

Послышались встревоженные крики – матросы пытались понять, что случилось. Лайла злорадно усмехнулась, надеясь, что опрокинула драгоценное вино Алукарда. И тут до нее дошло. Что она сделала?! Ни много ни мало сдвинула океан – или хотя бы небольшую его часть, соразмерную кораблю. Она дотронулась до носа, ожидая, что пойдет кровь, но нет. Ничего с ней не стряслось. Она тихо и торжествующе рассмеялась.

«Кто ты такая?»

Холод пробрал до костей, Лайла вздрогнула. Навалилась ужасная усталость, и она не знала – то ли это последствия магического всплеска, то ли просто сгорает накопившаяся злость.

Как там говорил Бэррон?

Что-то насчет норова, свечей и пороховых бочек.

Она не смогла в точности вспомнить его слова, и это стало ударом. Бэррон, один из немногих, умел держать ее в узде, но его больше нет. И какое у нее право скорбеть по нему? Она же сама хотела стать свободной, верно? Именно поэтому. Люди могут причинить боль, только если их подпустить слишком близко.

Лайла собралась уйти и вдруг услышала за спиной тихий вздох. Значит, она не одна? Конечно, на корабле невозможно остаться в одиночестве, но все же кто-то стоял поблизости, затаив дыхание. Она всмотрелась в темноту и, когда смутная фигура была готова раствориться, щелкнула пальцами и зажгла трепещущее пламя – этот жест, на первый взгляд небрежный, она отрабатывала много недель.