Фиалок в Ницце больше нет Леонтьев Антон

– Сам знаешь, что вопрос провенанса в арт-бизнесе наиглавнейший. А мы, как ни крути, уже по самые уши вляпались в арт-бизнес.

Она имела в виду документированную и безупречную, исключающую возможность криминала, подделки и прочих нечистоплотных вещей, историю владения художественным произведением.

В данном случае «Красным пятном III», которое будет датироваться примерно 1913 годом, но никакого провенанса, конечно, не имеющим.

Кроме импровизированной мастерской Ильи в их квартирке.

Но это было явно не то, что желали слышать маститые эксперты, щепетильные работники аукционов и помешанные на произведениях топ-художников богатеи.

– Опять на барахолке купим? Думаю, один раз такое могло сработать, но вот если мы обнаружим еще один шедевр, то нами явно заинтересуется полиция…

– Но есть же люди, которые выигрывают в лотерею несколько раз подряд, причем миллионные суммы. А это примерно одно и то же.

– Есть, – подтвердила Саша, – но к ним полиция если и захаживает, то чтобы обеспечить им охрану. К нам, боюсь, наведаются по совершенно иному поводу.

– И что тогда? – спросил упавшим голосом Илья.

Саша, долго ломавшая голову и внезапно додумавшаяся до крайне элегантного хода, заявила:

– Думаю, мне придется нарядиться в «Шанель».

После новой операции, которую они оплатили сами, Саша созвонилась с мадам герцогиней.

– Как дела у моего очаровательного мальчика? Я так скучаю по нему!

Саша знала, что это так, и не хотела лишать сына общества Анны Ильиничны. Но в данный момент у нее имелся план, причем крайне криминальный и ужасно подлый, в отношении мадам герцогини.

И шато ее мужа-герцога, потомка наполеоновских войн.

Ведь если эксперт пожалует к ней в шато и, продефилировав мимо стен, увешанных работами гениальных художников, получит задание подтвердить подлинность доселе неизвестного Кандинского, то сделает он это с гораздо большей уступчивостью, чем если Саша с Ильей сами придут к нему с историей о том, что нашли картину на чердаке своего дома.

С гораздо большей.

– Я так волнуюсь за моего очаровательного мальчика! Мы даже хотим отменить поездку в США, чтобы вместо этого приехать к вам.

Саша прекрасно знала, что в сентябре герцогская черта намеревалась, как обычно, на четыре или пять недель отбыть в Нью-Йорк, чтобы погостить у кузины герцога, вдовы одного из членов клана Рокфеллеров, в ее поместье в Хэмптонс.

– Летите! – заявила Саша. – Мы приедем к вам сами.

Она запнулась. Нет, они, конечно, мерзавцы, но делают все не для своего обогащения. А ради спасения сына.

– Вы предлагали у вас пожить? Можно ли… Можно ли мы поживем у вас во время вашего пребывания в Америке?

Саша постаралась, чтобы ее просьба звучала как можно более небрежно.

Если откажет – значит, откажет.

Придется прибегать к варианту с чердаком.

Не пришлось, потому что мадам герцогиня залепетала, радуясь тому, что сможет увидеть своего очаровательного мальчика:

– О, какая гениальная идея! А то мой герцог всегда опасается, что мы вернемся, а в шато не будет ни одной картины, несмотря на сигнализацию.

Ну да, как в квартире ее дедушки.

– Как же я сама до нее не додумалась? Старею, старею. Наш верный Жорж исполнит все ваши желания…

Ну да, старый дворецкий.

– А вы его с собой не берете?

– Ах, милая моя, ну у вас забавные идеи! Кто вам будет готовить и убирать?

Ну да, парочке молодых мошенников необходим старый ветхий дворецкий.

Пусть остается – они что-нибудь придумают.

Они прибыли через три недели, когда врачи дали зеленый свет для долгих поездок. Мадам герцогиня все настаивала, чтобы они прилетели, но Саша была непреклонна: только автомобиль.

Потому что в его багажнике находился новый Кандинский – точнее, очень даже, с учетом года его создания, старый.

Почти сто лет!

Иван Ильич, увидев свою, как он окрестил ее, «бамулю», сразу воспрял к жизни. Наблюдая за тем, как старая дама и недавно прооперированный мальчик вместе веселятся, явно получая наслаждение от взаимного общения, Саша ощутила, что ее мутит.

Нет, не от страха – от отвращения к себе.

– Скажи, мы ведь сволочи?

– Еще какие – ни в сказке сказать, ни вслух произнести.

– Мы мерзавцы?

– Стопроцентные!

– Мы моральные уроды?

– В семье, как знаешь, не без урода.

– Но мы это сделаем?

– Да, мы это сделаем.

Еще до отъезда из Ниццы Саша связалась с одним из самых известных экспертов по творчеству Кандинского, заместителем директора того самого мюнхенского музея Ленбаххаус, в котором висели оба «красных пятна», немецким профессором Фолькером Дитером Хубером.

Были и другие эксперты, местные, но, даже с учетом своего безупречного французского, Саша вряд ли бы смогла перед носителями языка разыграть то, что она планировала сделать с мюнхенским экспертом, который говорил на французском, как она выведала на вилле Арсон, весьма посредственно: презентовать ему нового Кандинского.

И сделать это в роли герцогини Анны де Вальми.

То есть Анны Ильиничны, которая со своим герцогом в это время будет находиться в Нью-Йорке.

Ну не Илье же играть герцога де Вальми – с его бородой и скверным французским?

Потому требовался кто-то заслуживающий доверия, но с неродным французским языком.

Саша отправила профессору по факсу письмо, начертанное старомодным почерком (пришлось знатно потрудиться!) и на витиеватом французском.

Но не слишком витиеватом, чтобы немец понял текст.

Хотя что тут было не понять: герцогиня де Вальми приглашала герра профессора доктора Фолькера Д. Хубера к себе в расположенное в бретонской глуши шато, дабы попросить его провести искусствоведческую экспертизу полотна Василия Кандинского, обнаруженного не так давно среди экспонатов коллекции ее мужа-герцога (потомка наполеоновского маршала). Расходы по путешествию герра профессора герцогская чета, конечно же, брала на себя.

Герр профессор ответил ей в тот же день – он был готов явиться по первому зову. Зная дату отбытия подлинной герцогской четы в Нью-Йорк, Саша заказала герру профессору авиабилеты – разумеется, первым классом.

К герцогине де Вальми экономом не летают.

Прощаясь с Анной Ильиничной и ее герцогом, Саша натужно улыбалась и долго махала вслед увозившему их в аэропорт «Ягуару».

Ну да, они с Ильей сволочи, мерзавцы и моральные уроды, но разве не сделала бы сама мадам герцогиня подобного ради Ивана Ильича – что своего брата, что ее сына?

Сделала бы, и даже не это.

Заслышав сопение верного дворецкого Жоржа, Саша, чувствуя себя хозяйкой, распорядилась:

– Вы плохо выглядите!

– Мадам, я плохо выглядел уже в утробе матери.

Саша взяла его за руку.

– У вас явно скачет давление!

– Мадам, я только что поднимался по лестнице с корзиной белья.

– Жорж, вы хотите, чтобы мадам герцогиня отменила полет в Америку из-за того, что с вами что-то случилось?

Старый верный Жорж явно не хотел, и Саша вызвала обитавшего неподалеку (в двух километрах) местного врача. Тот, осмотрев Жоржа, конечно же, нашел у пожилого дворецкого массу болячек и рекомендовал немедленную госпитализацию.

– Но, мадам, я не могу, – протестовал старый дворецкий, когда Саша усаживала его в автомобиль доктора, которому было поручено отвезти старика в свою местную клинику и продержать его там для улучшения общего состоянии не меньше недели, – кто будет вам готовить, убирать и стирать?

– Мы из Советского Союза, Жорж, мы это умеем и сами.

Доктору она сказала, что помещение в клинику Жоржа – приказ мадам герцогини, и, услышав это, он тотчас со всем согласился и даже не заикался о гонораре.

Как они тут все ее боялись!

Саша тоже испытывала почтение, заходя в гардеробную Анны Ильиничны. Роста они были одинакового, даже фигуры похожие – костюмы от «Шанель» мадам герцогини налезали на нее без проблем.

Парик, который весьма походил на крашеные платиновые кудряшки герцогини, Саша прихватила из Ниццы – купила его в магазинчике актерских аксессуаров. Ну, прическа у нее не такая и оттенок иной, но герр профессор сомневаться не будет.

Герр профессор не был лично знаком с герцогиней де Вальми.

Мюнхенский эксперт, как Саша узнала из сплетен на вилле Арсон, любил крепкий кофе и ежевичный пирог с безе (не проблема!) и, являясь президентом общества спиритистов, верил в призраков (гм, а это-то как им пригодится?).

Оставались пустяки: полкило макияжа, который сделал ее похожей на пожилую даму, отчаянно пытающуюся молодиться, кружевные перчатки, чтобы скрыть, что кожа на руках еще, слава богу, не в пигментных пятнах.

Ну и непомерно большие бусы и клипсы из жемчуга – конечно, фальшивого, но выглядевшего как настоящий: свои драгоценности Анна Ильинична или прихватила с собой, или заперла в надежный сейф.

А вот картины оставила и даже объяснила Саше, как включать и отключать сигнализацию, чтобы суметь среагировать при случайной тревоге.

Ну, герр профессор все же специалист не по жемчугу, а по Василию Кандинскому, поэтому в гостях у герцогини будет исходить из того, что драгоценности на ней настоящие.

Ведь подделку она ему хотела всучить не ювелирную.

Илье было поручено играть роль дворецкого и обслуживать мадам герцогиню и ее гостью.

– Но ты много по-французски не говори, у тебя все же прононс не местный…

– Да знаю я! Может, изобразить глухонемого дворецкого?

Решили от занятной идеи отказаться.

Проблематичнее всего было с Иваном Ильичом, но нянчиться с ним должен был «дворецкий» Илья, который, подав напитки, мог удалиться и играть с сыном, держа его подальше от важного гостя.

– Значит, все проблемы решили? – спросил облегченно муж, и Саша скептически заметила:

– А вот и нет. Первое: куда повесить Кандинского. И второе: какой костюм от «Шанель» мне надеть: розовый, персиковый или желтый?

Кандинского поместили на место Сезанна, которого осторожно сняли (отключив при этом сигнализацию, а затем включив) и временно отправили на кухню.

А костюм Саша решила надеть сизо-голубой, благо что имелась и подходящая шляпка, скрывающая ее лицо.

Настоящая герцогиня де Вальми шляпок не носила, но ведь она ненастоящая.

Герр профессор Хубер прибыл из аэропорта Нанта на специально заказанной для него машине. Позволив шоферу высадить гостя и отправиться в обратный путь, Саша, волнуясь, стояла наверху лестницы, взирая, как к ней карабкается пухлый лысый человечек в твидовом пиджаке и в очках в золотой оправе.

– Мадам герцогиня! – произнес он на скверном французском, и Саша подала ему руку, на которой профессор запечатлел поцелуй.

– Мы можем перейти на английский, – предложила Саша, проводя гостя в холл. – Чувствуйте себя как дома!

Сначала они наслаждались кофе с ежевичным пирогом с безе (кофе приготовил Илья, ежевичный пирог был заказан лучшей в округе кондитерше), как внезапно мюнхенский гость произнес:

– О, ребенок, который плачет, это ваш внук?

Ну да, Иван Ильич решил закатить отцу истерику в самый неподходящий момент.

– Ребенок плачет? – Саша понизила голос, пытаясь сообразить, как же выкрутиться. Ах да, герр профессор же у нас не только лучший специалист по Кандинскому, но и спирит. – О, вы слышите это? Это призрак сына кучера, которого в середине девятнадцатого века переехала телега!

Она импровизировала на месте.

– Тому, кто его слышит, скоро крайне повезет.

Ну, например, лицезреть затерянного Кандинского – или установить, что это подделка.

Чашечка в руке герра профессора минорно звякнула.

– А что будет с теми, кто его увидит?

Обернувшись, Саша узрела сына, который стоял на пороге Кофейной комнаты шато и, засунув палец в рот, внимательно на них смотрел.

А что, если он подбежит к ней с криком: «Мама, мама?»

Вряд ли мюнхенский гость поверит байке о счастье крайне позднего материнства мадам герцогини.

Иван Ильич, к счастью, развернулся и потопал обратно к отцу, и Саша, всматриваясь в коридор, произнесла:

– Вы разве кого-то видели? Если да, то это к грозе!

Профессор, кажется, все еще находился под впечатлением столкновения с призраком сына кучера, когда появился сервировавший новую порцию кофе и пирога дворецкий в исполнении Ильи.

Причем два куска пирога были надкусаны: сынок потрудился.

Положив на тарелочку профессора два других куска, Саша распорядилась по-французски:

– Жорж, остальное можете уносить!

И добавила тихо по-русски:

– Что с ним, он не прибежит снова?

«Дворецкий Жорж», чопорно отрицательно качнув головой, прошептал:

– Я дверь закрыл. И карандаши дал, пусть рисует в альбоме, он это любит.

Ну да, это у него семейное.

Лишь бы теперь Иван Ильич снова не устроил истерику. Хотя пока малюет – занят и не устроит.

Провернувшись к герру профессору, Саша вдруг заметила, что тот напряженно вслушивается в их краткую беседу на русском.

Он что, понимает?

Ну да, а разве удивительно, что специалист по Василию Кандинскому, уроженцу Российской империи, говорит и по-русски?

И почему на вилле Арсон ей этого не сообщили? Наверное, потому, что она не спрашивала, а только захотела узнать, какие блюда обожает профессор Хубер.

– Вы говорили с ним по-русски? – произнес гость, и Саша рассмеялась:

– Вы же знаете, что мои родители – беженцы из царской России. А Жорж…

Да, а Жорж?

– Гм, а Жорж… Он, знаете, вынужден был по моей прихоти выучить русский, потому что я не хочу терять практику. Или вы думаете, что я домашний тиран, герр профессор?

Тот уверил, что вовсе так не думает.

– Но давайте-ка я покажу вам коллекцию моего мужа-герцога, потомка наполеоновского маршала. Как жаль, что вы не увидите его сегодня, он, увы, в больнице.

Пока они шествовали по анфиладе комнат, увешанных шедеврами, Саша чувствовала, как профессор буквально на глазах наполняется энергией, бросаясь то к одной, то к другой.

– Да, да, это Пикассо, «Девочка в матросском костюме и с леденцом».

– Гм, помню эту сенсацию, когда она оказалась на аукционе. Но разве это не «Девочка в бескозырке»?

Саша, копируя настоящую герцогиню де Вальми, произнесла:

– О, я в этом не особо разбираюсь, и вы, конечно же, правы. Поэтому и позвала вас, чтобы вы или обрадовали меня, или огорчили, герр профессор. А вот и наш Кандинский. Правда, он прелестен?

Она указала на работу Ильи, висящую на стене с темно-зелеными шелковыми обоями.

Герр профессор, шумно вздохнув, несколько минут смотрел на картину слева (издали), справа (вблизи) и из центра (вставив в глаз мини-лупу).

Затем, снова шумно вздохнув, изучал раму, а затем снова замер, благоговейно сложив руки.

И наконец подал голос – срывающийся и восторженный:

– Конечно же, надо еще исследовать заднюю часть, и вынуть полотно из рамы, и… Но это он, это великий Кандинский – разве мог бы кто-то столь гениально изобразить это красное пятно? – Он указал на центральный элемент полотна.

Ну да, мог: ее муж Илья Гогурин.

– А теперь разрешите приступить к более детальному осмотру… – Профессор без предупреждения схватился обеими руками за раму и попытался снять картину со стены.

Сенсоры сигнализации, оставшиеся от висевшего (уступившего Кандинскому место: тот ведь стоял пока что на кухне, «лицом» к одному их трех холодильников) Сезанна, сработали, и по шале пронесся заунывный вой сигнализации.

Ладно бы по шале: сигнал поступил ведь и в полицию, которая, как помнила Саша, через пять минут будет здесь.

Прибыла через шесть.

К тому времени герр профессор уже успел принести как минимум сорок тысяч извинений, а Саша отключила сигнализацию – но что толку, полиция была обязана приехать.

Немецкий эксперт герцогиню де Вальми лично не знал – в отличие от местных полицейских.

Мило улыбаясь профессору, Саша мысленно кляла его за то, что хватает все без спросу. В коридоре встревоженный Илья спросил:

– Все накрылось медным тазом? Полиция за нами приехала?

Полицейские автомобили, подлетевшие к каменной лестнице шато, Саша встретила, как и герра профессора, с самого верха.

– Мадам герцогиня, мы получили сигнал тревоги… Все в порядке?

Полицейские явно волновались.

Саша, стараясь копировать голос Анны Ильиничны, ответила:

– Друзья мои, это всего лишь глупый дворецкий задел картины, стирая пыль. Можете ли вы простить эту старческую ошибку?

Полицейские заулыбались, а позади Саша услышала тихий голос Ильи:

– Значит, глупый дворецкий виноват!

– Пирог еще остался? – спросила вполголоса Саша, а получив утвердительный ответ, провозгласила: – И в качестве моральной компенсации разрешите вам преподнести вот это!

Илья вынес коробочку с кусками пирога, кажется в том числе и с надкусанными, и вручил их стражам порядка.

– Как я признательна вам, друзья мои, что вы меня так славно охраняете. Меня, вашу герцогиню!

Когда махала уезжающим обратно полицейским автомобилям, Саша поняла: а ведь поверили!

И приняли ее за подлинную герцогиню де Вальми.

Но будет ли так же с герром профессором?

Тот, уже не приближаясь к полотну, попросил Сашу дать ему возможность осмотреть картину вблизи.

Отключив сигнализацию, Саша осторожно передала ему полотно. Препроводив профессора в библиотеку и оставив его изучать картину (поделать все равно она уже ничего не могла), Саша заглянула на кухню и онемела.

Иван Ильич, возившийся с цветными карандашами, малевал на картине Сезанна: к великому счастью, на обратной стороне.

– Бабуля… Мамуля… бамуля, мячик!

Ребенок, явно не зная, кто же перед ним, мать-мошенница или бабка-герцогиня, решил объединить их в «бамулю».

И с гордостью продемонстрировал ей свое творение: разноцветный, несколько косой мячик, нарисованный на обратной стороне полотна Сезанна стоимостью – во сколько миллионов?

– Пикассо наверняка бы оценил, – вздохнула Саша и попыталась забрать у сына карандаши, но не тут-то было: он ударился в плач.

Дабы не мешать герру профессору завываниями призрака сына кучера, Саша оставила ребенку карандаши, но забрала Сезанна.

Сын заныл, но появившийся Илья, надувшись и дурачась, стал изображать из себя буку – это сын обожал.

Саша быстро подменила Сезанна валявшимся на полу альбомом. А вот самого Сезанна куда бы задвинуть? Так, чтобы сын не нашел и не решил продолжить «веселую раскраску». Только уже не на обратной, а на лицевой части шедевра – ценой во сколько миллионов?

Она вышла с картиной в коридор и поставила ее под мраморный столик.

Ну да, всем бы ее проблемы: куда бы приткнуть Сезанна?

Но волновал ее вовсе не он, а Кандинский. Саша осторожно постучала в дверь библиотеки.

Герр профессор не откликался – может, ему плохо стало от всех страстей в шале? И призрак сына кучера, и сработавшая сигнализация…

И еще поддельный Кандинский.

Профессор стоял рядом с вынутой из рамы картиной и плакал, вытирая слезы большим клетчатым платком.

– Мадам герцогиня, прошу прощения, что расчувствовался. Просто это мой первый, доселе неизвестный Кандинский.

Ну первый, но кто знает, в случае успеха, быть может, не последний?

Хотя нет, надо с этим завязывать.

Надо?

– Значит… – Саша верила и надеялась, но никак не могла осознать, что это произошло.

Один из лучших специалистов по Кандинскому признал работу Ильи, имитировавшего и дополнившего Кандинского, подлинной.

Илюша – гений! Ее Илюша.

– Это он, это великий Василий. Мадам герцогиня, могу ли я просить вас об одолжении? Вы разрешите побыть мне с ним наедине еще четверть часа?

Мадам герцогиня милостиво разрешила и все полчаса.

Конечно же, герр профессор Хубер признал подлинность Кандинского – и уже на следующей неделе (герцогская чета все еще пребывала в Нью-Йорке) прислал по почте солидное, на особой рельефной бумаге, с изящной подписью и печатями экспертное заключение, гласившее, что «Красное пятно III», вне всяких сомнений, является творением Василия Кандинского.

– Если бы я знал, что это так просто, я бы нарисовал ему сразу пять Кандинских, – заявил в сердцах Илья. – Ну или по крайней мере трех!

Саша и сама не верила тому, что у них получилось: выходило, что свою роль сыграло не только качество подделки или, скажем так, дофантазированной мужем картины великого художника, но и антураж: пожилая французская герцогиня в «Шанели», шато, забитое шедеврами, даже любимый пирог эксперта внес свою лепту.

И даже призрак сына кучера.

Ну вот заключение о подлинности «Кандинского», созданного в квартирке на Лазурном побережье, у них в руках.

– А с ним нас с распростертыми объятиями примет любой аукцион! – заявила Саша. – Бамуля (она имела в виду Анну Ильиничну) и ее герцог, к счастью, задержатся в Нью-Йорке еще на две недели, а значит, у нас есть возможность довести все до логического завершения.

– Ты что имеешь в виду? – спросил пораженный муж, а Саша пояснила:

– В заключении упоминается и более чем солидный провенанс: «Семейная коллекция герцогского рода де Вальми, в которой работа находится с момента ее приобретения у вдовы создателя». Герр профессор записал то, что я ему сказала. Как хорошо, что у вдовы Кандинского уже никто навести справки не может.

Ну да, та скончалась еще в 1980 году в Швейцарии.

– Ты что, будешь разыгрывать герцогиню перед аукционерами?

– Конечно, нет. То, что прокатило с немецким профессором, не пройдет с французскими искусствоведами. Тем более герцогиню многие знают лично. Я – всего лишь действующая по ее поручению скромная ассистентка, даже имя не буду использовать фальшивое.

Саша обратилась в три аукционных дома, не забыв приложить копию экспертного заключения герра профессора, и все три ответили ей немедленно: каждый хотел заполучить Кандинского.

Два дома намеревались устроить шумиху, а один даже предлагал разместить картину на обложке каталога нового сезона – еще бы, такая сенсация!

Но шумихе Саше не радовалась: не хватало, чтобы еще до герцога де Вальми дошло, что на аукционе продается «картина Кандинского» из его собрания.