Фиалок в Ницце больше нет Леонтьев Антон

И вообще, открытых торгов не требовалось, и Саша, ссылаясь на деликатное поручение герцогской четы, просила найти заинтересованного покупателя в обход аукционной суеты.

И таковой нашелся – невероятно богатый японец, глава транснациональной технической корпорации, который даже специально прибыл в Париж, чтобы лично осмотреть потенциальную покупку.

Переводчик сообщил Саше:

– Озэму-сан думал, что сумеет пообщаться с его светлостью, он сталкивался с ним в течение лет на ряде аукционов.

Только этого не хватало! Ну да, герцогиню она сыграть смогла – а вот герцога…

– Увы, его светлость уже давно серьезно недужит и никого не принимает.

Сделка была заключена в условиях полной скрытности – сумма, которую они получили, была меньше той, которую выручили бы на аукционе, но она их вполне устраивала.

Вполне.

– Мы что, теперь миллионеры? – спросил Илья, перепоручивший все дела по продаже «Кандинского» жене.

– Почти. Наши друзья-аукционисты взяли сумасшедший процент за свое посредничество, зато к нам нет никаких вопросов и все довольны: и друзья-аукционисты, и новый счастливый обладатель «Красного пятна III», увезший его в Токио, ну и мы, само собой.

А в особенности ничего не подозревавший об аферах родителей Иван Ильич: денег на медицинские расходы на ближайшие годы, если даже не десятилетия, у них было предостаточно.

– Гм, а японец со своим страстным желанием повидаться с герцогом от тебя отлип?

– Не совсем, но я сказала, что в этом году ничего точно не получится, а к следующему он, надеюсь, успокоится.

Когда Анна Ильинична и ее герцог вернулись из Штатов, их встретили радостные Саша, Илья и Иван Ильич.

И, конечно же, вернувшийся к выполнению своих обязанностей верный дворецкий Жорж.

– Мадам герцогиня, смею одолжить вам, что две недели был в больнице и теперь полон сил и энергии! – сообщил едва переступившей порог герцогине дворецкий.

Та произнесла:

– Да что ты? Ты же, как и я, никогда не болеешь, Жорж. Но я рада за тебя. Ах, как же хорошо снова оказаться дома!

Саша отметила, что Анна Ильинична, в отличие от дворецкого, выглядит не ахти: как будто отпуск в Хэмптонс пошел ей не на пользу.

Наверное, дело в долгом перелете и смене часовых поясов.

Как оказалось, нет.

Поздно вечером, после того как все обитатели шато мужского пола угомонились, Саша и Анна Ильинична, как прежде, сидели на террасе и говорили по душам.

Погода стояла еще на удивление теплая, на столе бился в фонаре огонек, вокруг которого вились ночные мотыльки.

Да, как и год назад. Так – но не совсем, хотя они опять говорили о смерти.

Только на этот раз отнюдь не младшего брата мадам герцогини.

– Я умираю, – поделившись впечатлениями о Нью-Йорке, произнесла вдруг Анна Ильинична по-французски, а потом перешла на русский.

Саша подумала, что ослышалась, однако быстро убедилась, что нет.

– Да, я умираю. В Штаты мы летали не столько для того, чтобы провести там золотую осень, а чтобы я смогла посетить одного из лучших онкологов мира.

У Саши сжалось сердце – французская герцогиня с русскими корнями была, конечно, зачастую особой невыносимой, однако она ее уже успела полюбить.

К тому же она ведь стала бамулей для их сына.

– Он только подтвердил диагноз и выводы моих парижских врачей. Я думала, что рак отступил, но случился рецидив, и на этот раз ситуация гораздо хуже.

– Но наверняка операция, или химиотерапия, или… – Саша запнулась.

Герцогиня слабо усмехнулась.

– Шанс есть, но вероятность, что я умру на операционном столе, гораздо выше. Или что химиотерапия продлит мне жизнь на полгода, а потом все вернется на круги своя. Нет, я чувствую, что устала…

– Не говорите так! Вы нужны своему герцогу, без вас он захиреет.

– У него есть верный Жорж и «Ягуар», ему больше ничего не надо.

– Вы нужны нам!

– Мне тоже будет не хватать вас там, если это там вообще есть. Но я дам знак оттуда, если представится возможность.

Нет, говорить с ней серьезно было решительно невозможно.

Саша запнулась и произнесла наконец:

– Вы нужны Ивану Ильичу!

Герцогиня вдруг заплакала, а когда взяла себя в руки, то сказала:

– И он мне тоже, но лучше пусть запомнит меня такой, чем той развалиной, в которую я превращусь в течение ближайших месяцев.

– Нам остаться? – предложила Саша, а хозяйка шале заявила:

– Вы уедете. Приезжайте на Рождество – католическое. Потому что до православного я, наверное…

Она не договорила.

На следующий день все было как обычно: мадам герцогиня играла с Иваном Ильичом, герцог пускал слюни в кресле, верный Жорж сбивался с ног.

Как обычно – вернее, как уже никогда не будет.

Иван Ильич, поняв, что им пора уезжать, раскапризничался, стал вопить – сущий призрак сына кучера.

И только Анне Ильиничне удалось урезонить малыша.

– Бамуля, до скорого! – заявил он на прощание, обнимая пожилую даму за шею в жемчугах.

Та (на ее ресницах блестели слезы) поцеловала его и произнесла:

– Жорж, принеси подарок для этого очаровательного мальчика от нас с герцогом!

Получив небольшой, обернутый в плотную бумагу пакет, Саша полюбопытствовала:

– Это какая-то игра?

Анна Ильинична властно сказала:

– Откроете дома! А теперь езжайте!

Она даже не стояла на лестнице шато, как обычно, и Саша поняла: попрощавшись навсегда, она не хотела бередить душу.

В пакете, который, точно соблюдая наставление мадам герцогини (хотя сын всю дорогу канючил, желая узнать, что же ему подарили), они открыли только дома, оказался портрет его прапрапрабабки кисти Пикассо – та самая «Девочка в матросском костюме и с леденцом», которая некогда принадлежала академику Каблукову.

К этому невероятному подарку прилагалось письмо от нотариуса герцога, в котором официально фиксировалось, что это полотно было преподнесено в качестве подарка: на случай сутяжных войн с наследниками, как поняла Саша.

Юридический провенанс.

Имелся и запечатанный конверт, который полагалось передать Ивану Ильичу в его двадцатый день рождения, а также письмо для Саши и Ильи:

«Дорогие мои! Я свой путь заканчиваю, а жизнь вашего очаровательного мальчика только начинается. Берегите его, а обо мне не плачьте. Не вздумайте возражать нам или возвращать Пикассо наследникам моего герцога, когда тот сам в обозримом будущем прикажет долго жить, – это не ваш Пикассо, а вашего сына. Вот в двадцать лет и решит, что с ним делать, а пока вы – его хранители, не более. Будьте счастливы и готовы к безумствам. Жизнь слишком коротка, чтобы не попытаться совершить их. На мои похороны я вас не жду. Если будет возможность, дам знак (шутка). И учтите: я вас тут в ближайшие десятилетия не жду (очень серьезно). Целую. Ваша герцогиня».

Саша плакала, перечитывая это письмо, и они с Ильей решили, что приедут к гости к герцогской чете не в конце декабря, а в начале ноября.

Чтобы успеть.

Но не успели, потому что через два дня после их возвращения им позвонил Жорж, который был не в себе, и дрожащим голосом сообщил, что мадам герцогиня умерла.

Она, не дожидаясь, пока рак убьет ее, уничтожила и его, и себя при помощи летальной дозы снотворного.

Следуя распоряжению Анны Ильиничны, на похороны они не поехали. На Рождество в шато не наведались: быть гостями глухого и не интересующегося ребенком герцога, потомка наполеоновского маршала, у них желания не было.

А в феврале нового года скончался и сам герцог – от естественных причин, во время послеобеденного сна.

– Мама, мама, а когда мы поедем к бамуле? – спрашивал Иван Ильич, и Саша честно ответила:

– Теперь уже никогда.

Картину Пикассо они от греха подальше поместили в банковскую ячейку.

Очередную операцию сынок перенес хорошо, и доктора были уверены: он сможет жить так же, как и любой ребенок.

Здоровый ребенок.

Саша с Ильей обсуждали то, имеют ли они право тратить деньги и на свои нужды.

Деньги от продажи «Кандинского».

– У нас почти миллион, а мы живем в этой небольшой квартирке, хотя могли бы купить себе особняк.

– Ну, это вряд ли. Цены на недвижимость в Ницце, и раньше умопомрачительные, в том числе благодаря нашим с тобой соотечественникам-толстосумам, взлетели до небес.

– И все равно нашему с тобой сыну требуются простор и уют!

Их сыну требовалась бамуля, но та ушла навсегда.

– Мне из банка звонили, предлагали различные возможности инвестиций. Еще бы, не каждый клиент хранит на своем текущем счету миллион.

– Теперь уже поменьше.

– Понимаю, ты не хочешь пользоваться плодами нашего с тобой, так сказать, преступления, но глупо иметь деньги и не использовать их во благо сына.

– Ну и в наше тоже?

– А что, мы будем жить отдельно от него? И в наше тоже.

Саша наконец сдалась – она понимала, что Илья прав. А муж уже присмотрел небольшой, но такой уютный особнячок с отличным видом на море – и недалеко от виллы Арсон.

Осматривая их будущий дом, Саша на последнем этаже наткнулась на огромное, во всю крышу, помещение, которое явно служило кому-то мастерской художника.

– Ты будешь творить? – спросила она Илью, и тот ответил:

– Ну, миллион рано или поздно закончится, надо же нам на что-то жить…

Серьезный разговор у них произошел чуть позже, и Саша пожелала знать, что он имеет в виду.

– Я думала, что мы с этим завязали.

– Ну, мы же не алкоголики, чтобы с чем-то завязывать.

– Понимаю, ты намеренно выбрал такой дом с мастерской, чтобы… чтобы создавать там новые чужие шедевры?

То есть попросту подделывать картины.

– А что, разве дом тебе не нравится?

Нет, дом был великолепный – но…

Но что, собственно, «но»?

– Как это говорят? Ноготок увяз – всей птичке конец? Не в жестянке ли с краской птичка увязла?

– Ну, не будь столь пессимистична! Ты же сама видела, как это легко!

Муж был прав. Не просто легко, а феерически легко.

И они уже подделали две картины. Даже три, если считать первого Петрова-Водкина, но тот изначально шел как подделка, поэтому не считался.

Они?

Ну да, Илья рисовал, а она помогала ему и обеспечивала сбыт.

Так и есть: ОПГ, организованная преступная группировка. Или портретная? Нет, провенансная!

То есть они ничем не лучше ПВК?

Вероятно, даже хуже. Потому что успешнее – намного.

– Задумалась? Саша, пойми, я как художник – не ноль. Если бы я был нулем, это было бы еще ничего. Но я середнячок, даже до такого, наверное, не дотягиваю. А вот как копиист, вернее как креативный копиист, создающий шедевры гениев живописи, которые они могли бы написать, но не удосужились, не имею себе равных. Ты ведь согласна?

Ну да, муж был, как водится, прав.

– Не могу же я уже сейчас уйти на пенсию и ничего не делать. А я мог бы именно что писать картины других мастеров. Так чем же это отличается от того, чтобы рисовать в своем индивидуальном стиле и продавать, получая большой гонорар? Копировать других – это и есть мой стиль.

Вздохнув, Саша заметила:

– Согласно букве закона, никто не запрещает рисовать как Кандинский, Гоген или Рафаэль. Никто даже не запрещает искусственно старить работы. А вот если ты подписываешь этот свой новодел именем умершего гения и, более того, водишь за нос кучу крутых искусствоведов, продавая помешанным на искусстве богачам эти самые «шедевры», то это уже уголовно наказуемо.

– Ну, значит, мы уже давно преступили черту запретного. Тебе же понравилось?

Саша вспомнила, как дурачила герра профессора. А потом жутко богатого японца. И всех этих чопорных и заносчивых арт-экспертов, которые мнили, что их никто и никогда не проведет.

А вот они взяли и провели.

Муж с надеждой посмотрел на нее:

– Значит, да? Мы продолжим? Сын, конечно же, ничего знать не будет – если нас поймают, то ребенок будет ни при чем!

– Почему это нас должны поймать?

– Ну, всех преступников рано или поздно ловят?

– Далеко не всех.

Она вспомнила о Феде, давно уже не ее Феде.

– Значит, да?

Саша, глядя мужу в глаза, произнесла:

– Значит, нет.

Она знала, чего боялась. Нет, не разоблачения (с чего это их должны разоблачить – да и кто?). И даже не того, что они испортят жизнь сыну: еще бы, ведь для него будет подлинным шоком, если к ним однажды придет полиция.

А того, что это ей понравится. То, что Илье это нравилось и он, по сути, жить без этого не мог, она уже знала.

А вот она сама?

Саша знала ответ: бояться того, что это может ей понравиться, было поздно.

Оно уже ей нравилось.

И все равно она сказала «нет». Хотя как там желала герцогиня?

Будьте счастливы и готовы к безумствам. Жизнь слишком коротка, чтобы не попытаться совершить их.

Нет, нет, нет! Да?

Они переехали в особняк, но мастерская под крышей стояла пустая – Илья все время проводил или на вилле Арсон, где продолжал работать на полставки, или с сыном.

Вопросов о причине их резко улучшившегося материального положения никто не задавал: многие отлично помнили историю с Петровым-Водкиным.

О тратах на операции Ивана Ильича, напротив, знал только крайне узкий круг друзей и знакомых.

А что бы они сказали, если бы она поведала им об истории с «Кандинским»?

Муж ничего не говорил, но Саша видела, что он страдает. Его было крайне жаль – но надо же защитить его от самого себя.

Хотя о чем она, участница ОПГ «Кандинский», говорит?

И не только Илюшу защитить, но и сына.

И саму себя.

Так продолжалось около трех месяцев, и Саша, замечая, что муж снова стал возвращаться домой навеселе (бокальчик, вернее два, три или даже побольше легкого французского вина в компании друзей-художников с виллы Арсон давали о себе знать), попыталась с ним поговорить: сначала намеками, потом с легким нажимом, под конец открытым текстом.

– Ни рисовать нельзя, ни вина пить нельзя? – взъерепенился муж. – С тобой прямо как в колонии строгого режима!

Чувствуя наворачивающиеся на глаза слезы, Саша ответила:

– Пей, а тогда с твоим диабетом ты быстро рискуешь встретиться с герцогиней. Хотя она просила задержаться тут на несколько десятилетий. Рисуй, только…

Илья, обнимая ее, мягко произнес:

– Извини, я идиот, конечно. Пить больше не буду, даю зарок! А вот что касается того, что рисуй… Что – ты можешь мне сказать? Вернее, как: как Марк Шагал? Как Георг Гросс? Как Генрих Кампендонк?

Кампендонк, как знала Саша, был его любимым художником.

– Как Илья Гогурин! – произнесла она, целуя мужа, а тот вздохнул:

– Но все дело в том, что Илья Гогурин рисует как они. Так, может, да?

Саша оставалась непреклонна:

– Нет и нет!

Или да и да?

А еще месяц или полтора спустя (Илья сдержал слово: являться домой навеселе он перестал, и Саша была горда за мужа – пока не обнаружила в баке для мусора три пустые бутылки из-под коньяка: он пил теперь дома, причем, судя по всему, когда оставался один с сыном) муж вернулся домой взволнованный, с блестящими глазами.

Опять хлебнул?

Саша выставила пустые бутылки, извлеченные ею из бака, на столе в кухне: Илье и ей предстоял крайне серьезный разговор.

Пусть выбирает: или она с Иваном Ильичом – или алкоголь.

Она ужасно боялась, что алкоголь в итоге победит.

Илья же, даже не замечая мозоливших глаза бутылок, заявил, одаривая ее поцелуем (нет, не пил – во всяком случае, вне дома):

– Ты помнишь Родриго?

Саша, уже выстроившая в голове строгую концепцию их семейной ссоры, опешила.

– Ну, из Эль Сальвадора, такого веселого и шебутного? Он еще панно из крашеной гальки собирал…

Ну да, Родриго она помнила, но какое это имеет к ним отношение?

– У него родился сын. Но, увы, с болезнью «хрустального человека», то есть с хрупкими и склонными к постоянным переломам костями. Это генетическое заболевание, вылечить его нельзя, можно только облегчить жизнь ребенку и дать ему шанс вырасти, но для этого нужен медицинский уход и, соответственно, деньги.

– Ты хочешь ему дать наших? – спросила Саша, понимая, что семейные разборки придется отложить. – Я не против, это отличная мысль, Илюша…

Как давно она не называла его Илюшей?

С тех пор, как он начал пить. А пить он начал, потому что…

Потому что не мог творчески реализовать себя.

А творчески реализовать себя Илюша не мог, потому что она запрещала.

Она виновата в том, что ее муж-диабетик пьет?

– Я так и знал, что ты согласишься! – Илья, уколов ее бородой, чмокнул в щеку. – Но это не просто долгоиграющая, а постоянная история. Им сначала нужны деньги на ряд операций, а также на послеоперационный уход. Увы, Родригес со своими панно не преуспел.

– Я же сказала, что мы дадим, – повторила Саша, а муж, наконец заметив пустые бутылки на столе, хихикнул:

– Ты что, в одиночку наклюкалась и выпила все пять? Ну ты даешь!

И как ни в чем не бывало продолжил:

– Мы не сможем давать ему постоянно, потому что деньги закончатся. И вообще, я подумал: одно дело – помочь одному ребенку, а другое, к примеру, поддерживать фонды и центры, которые спасают многих. А болезней так много!

И, отодвинув решительным жестом бутылки, уселся на стол.

– Ты хочешь всех поддерживать? – спросила Саша. – На всех нашего миллиона, увы, не хватит.

– Ну да, одного не хватит, а нескольких?

– У нас только один! И то уже не миллион.

– А могло бы быть больше, гораздо больше. И мы истратили бы их не на себя, а на тех, кому нужна помощь. Ну, наверное, и на себя тоже, но в меру. Палаццо в Венеции мы же покупать не намерены, стометровую яхту тоже, и колье из желтых бриллиантов тебе вроде не требуется.

– Нет, не требуется. И из розовых, кстати, тоже, – подтвердила Саша, абсолютно равнодушная к украшениям любого рода – кроме обручального кольца, подарка мужа.

– Вот видишь, а мне не нужны все эти гоночные автомобили и спортивные самолеты. Или охота на слонов. Или вино урожая 1802 года.

Одна из бутылок, им задетая, упала и, звеня, покатилась по полу. Саша подняла ее и поставила обратно.

Это к вопросу о вине.

– А, это те, что я в мусорный бак положил? А чего ты их вынула? В углу мастерской, разбираясь, нашел и решил выбросить – от прежних хозяев остались.

Саша окаменела: он говорил правду или сочинял?

– Так вот, подумай, мы бы имели возможность не только нашему сыну помочь, но и другим детям. Большому количеству других детей. Но это возможно, если у нас будет много денег. А мы можем сделать так, чтобы они у нас были: ты и я.

Вот ведь змей-искуситель.

– Ты опять за старое? Я же сказала – нет.

Ее взгляд тянуло к пустым бутылкам. Такая честная и принципиальная (и лихо одурачившая герра профессора, богатого японца и главу аукционного дома – потянет лет навскидку на пять-шесть: хоть не в российской колонии строгого режима, а в комфортабельной французской тюрьме), она обрекала мужа на то, чтобы компенсировать отсутствие возможности заниматься любимым делом алкоголем.

А если любимое дело – подделывать известных мастеров?

Значит, так и есть.

– А Родриго со своей женой, Сильвией, нас к себе на ужин пригласили! Вместе с Иваном Ильичом.

– Когда?

– Да вот сегодня! Так что собирайтесь, мы к ним пешочком прогуляемся, они до сих пор живут в одной из квартир виллы Арсон…

Муж рассчитал все точно: разговор с жизнерадостным Родриго, его прелестной, снова беременной женой и в особенности их первый отпрыск, Родриго-младший, ангелоподобный мальчишка, страдавший болезнью «хрустальных людей», или несовершенным остеогенезом, заставили ее передумать.

Тем более что Саша знала: она и хотела, но боялась.

Одно дело – сделать это раз (ну, два, если быть честной – три), и совершенно иное – заниматься этим всю жизнь.

А Илья не мог не рисовать, ему требовалось это как воздух.

Была теплая средиземноморская ночь, стрекотали цикады, где-то мяукнул кот. В вышине горела луна и сияли звезды, прямо как в «Звездном небе» Ван Гога.

Ван Гога!

Муж, прижимая к себе безмятежно спящего Ивана Ильича, восхищался отменной латиноамериканской кухней, блюда которой они отведали в гостях, а Саша вдруг сказала: