Фиалок в Ницце больше нет Леонтьев Антон

Гость, усмехнувшись, произнес:

– Не откажусь.

Готовя на кухне кофе, Саша лихорадочно пыталась собраться с мыслями. Зачем этот парижский эксперт с немецким именем приперся к ним?

А что, если он до них побывал в полиции и теперь, опутанный проводами для прослушки, пытается вызвать их на откровенность?

Но в такую возможность Саша как-то слабо верила.

Значит, он намерен их шантажировать – но как именно?

Вернувшись в зал, она застала месье Келлерманна играющим на полу с Иваном Ильичом, в то время как Илья, сумрачный и беспомощный, теребил бороду, сидя в кресле.

– Прошу вас, – Саша поставила перед гостем чашку. – И можете быть уверены, без стрихнина!

Тот, отхлебнув, с наслаждением сказал:

– О, какой чудный!

– Пусть вам мой муж приготовит, у него действительно получается! – вставила Саша и вдруг поняла, что ведет непринужденный разговор с человеком, который представляет для них смертельную опасность.

Для них и для их сына.

Отпив, Келлерманн сказал:

– Верю, что без стрихнина. И не сомневаюсь, что без цианида и мышьяка также. А ваш супруг, как я вижу, крайне талантливый человек. Да и вы, мадам, тоже не промах.

Сделав еще глоток, он продолжил:

– Хотите поведаю вам историю, ничем не подкрепленную, но от этого не менее правдивую?

Хотя Саша и Илья не отвечали, он продолжил:

– Молодой художник осознает, что таланта настоящего творца у него нет. Однако он в состоянии не просто копировать чужие стили, а перевоплощаться в известных и не очень мастеров, создавая шедевры, которые могли бы написать они.

Илья шумно вздохнул.

– И этот молодой художник вместе со своей музой решили использовать это в, скажем так, не самых праведных целях. Раз – и готов новый Петров-Водкин, которого вы купили за бесценок на блошином рынке.

Он уже не скрывал, что ведет речь о них.

– Но думаю, что это не раз, а какое-то иное число. Ведь в России вы тоже промышляли подобным?

Не дожидаясь ответа, Келлерманн добавил:

– Потом два – и герцогиня де Вальми презентует Кандинского, в коллекции ее мужа не имевшегося, немецкому эксперту-профессору. И сдается мне отчего-то, что герцогиня может иногда быть и графиней, не так ли?

Он внимательно посмотрел на Сашу, но та дала себе зарок, что не опустит глаза.

Не опустит глаза, не опустит глаза, не-опустит-глаза…

Не опустила – герой Сопротивления отвел взор первым.

– Самое интересное заключается в том, что герцогиня де Вальми, как я узнал, вместе со своим супругом была в означенный период времени в Америке: даты выезда из Франции и возвращения обратно задокументированы. И она уж точно не прилетала тайно, чтобы показать профессору Хуберу полотно Кандинского, которого у мужа герцогини и в помине не было.

Саша взяла чашку Хорста Келлерманна.

– Еще кофе?

Тот вежливо поблагодарил и отказался.

– Ну и наконец, в-третьих. Кампендонк барселонской графини: все осуществляется вами примерно по той же схеме, с некоторыми несущественными, связанными с личностным фактором эксперта отличиями. И с той разницей, что графини, в отличие от герцогини, в природе не существует. Но зато откуда-то взялся «Ковьелло с Мирандолиной».

И, повернувшись к Илье, он сказал:

– Думаю, из вашей мастерской, откуда я вас своим визитом вырвал. Над чем сейчас работаете – вновь Кампендонк, Эмиль Нольде или, кто знает, опять Кандинский?

– У вас не доказательств, – выпалил муж, и Саша сжала кулаки. Зачем такое говорить – такую фразу могут выдать только те, кто виновен.

Ну, собственно, они и были виновны.

– Думаю, что есть. Это разрозненные факты, но если свести их воедино, получится стройная, словно написанная гениальным живописцем картина. Например, тем же Кампендонком. Ну или вами под видом Кампендонка.

Саша знала, что гость прав: графини нет и найти ее никто не сможет, герцогиня была во время визита герра профессора в Штатах, в коллекции ее мужа не имелось Кандинского.

И самое главное: если подвергнуть тщательной и разносторонней экспертизе и Петрова-Водкина с барахолки, и Кандинского от герцогини, и Кампендонка от графини, то вывод будет один: подделка.

– Понятия не имею, о чем вы говорите! – вскипел Илья. – Никакого Кампендонка я, конечно же, не рисовал и не подделывал!

Хорст Келлерманн подозвал к себе Илью Ивановича. Мальчик протянул ему несколько цветных карандашей, а гость попросил:

– Принеси мне вон те листы!

Ребенок, послушно собрав с пола бумаги, подошел и сунул их в руки гостю.

Тот, погладив их сына по голове, встал, поднял лежащий и не прихваченный мальчиком лист, покрытый цветными маляками Ивана Ильича, и повернул его, демонстрируя Саше и Илье.

Это был один из первых эскизов «Ковьелло и Мирандолины», невесть как попавший в руки сыну.

– Не будете же вы отрицать, что это нарисовали вы, а не ваш сын? Да, композиция несколько иная, но и понятно, это всего лишь наброски.

Саша, понимая, что терять им нечего, с вызовом сказала:

– А что, если это я нарисовала?

Гость мягко ответил:

– Нет, за шедевры ответственен ваш муж, а вы, мадам, за провенанс и сбыт. И именно в этом и заключается ваше слабое место. Можно нарисовать сто шедевров, но как их сбыть, да так, чтобы никто не питал подозрений?

Вопрос был непраздный, но уже неактуальный: финита ля комедия! Их раскрыли, и в тюрьме проблемами провенанса заниматься будет не с руки.

– Не будете же вы вечно находить полотна на блошином рынке, разыгрывать аристократок перед непонимающими экспертами, потому что может попасться однажды и понимающий, подделывать доверенности?

Ну доверенность, скажем, была настоящая.

– Вам нужен солидный и постоянный источник ваших картин, так сказать, железобетонный провенанс для шедевров вашего мужа.

Он говорил исключительно с ней, видимо уяснив, кто в их семье принимает решения.

– Провенанс, который бы не вызывал вопросов и не подвергался сомнению. И который бы вполне логично и убедительно объяснял появление все новых и новых картин, ранее никому не известных.

И, возвращая Ивану Ильичу эскиз с каляками-маляками на обратной стороне, сказал:

– И я могу вам его организовать.

Потом они снова пили кофе, только в уже несколько иной, не такой напряженной атмосфере. Илья, еще дуясь и подозрительно таращась на гостя, уже не проявлял к нему нескрываемой враждебности.

А тот вещал:

– Какой смысл идти в полицию и сдавать вас? Будет громкий процесс, вы отправитесь в тюрьму – и что дальше?

Ну что: у них отберут бессрочный вид на жительство во Франции – полученный ими не так давно в ускоренном порядке, что, с учетом гарантий их финансовой независимости, было не так удивительно.

И они отправятся обратно в Питер, но до этого отсидят лет эдак семь в комфортной французской тюрьме.

Не такой ужасный вариант, но что будет за эти годы с Иваном Ильичом? И, главное, на какие деньги они будут поддерживать его хрупкое здоровье?

– Да и я, сам вращаясь в этой среде, знаю, что за несносные, алчные и зачастую преступные личности попадаются там. У каждого свой интерес: у галериста – сбыть картину, у эксперта – сделать себе имя на легализации затерянного шедевра, у аукциониста – получить процент с миллионной суммы, у покупателя – стать счастливым обладателем шедевра, причем ему, покупателю, без разницы, оригинал это или подделка: разве картина станет от этого иной?

Не станет, изменится только ее восприятие, всего лишь.

– А у меня, кстати, есть в Париже своя небольшая галерея.

Ну да, в голове у Саши словно щелкнуло: именно в этом контексте она и слышала раз или два имя Хорста Келлерманна на вилле Арсон.

– Подделками торгуете? – не удержался Илья, и месье Келлерманн усмехнулся.

– А кто нет? Почти весь русский авангард на аукционах – подделки.

Саша и Илья переглянулись, а Хорст понимающе добавил:

– И отнюдь не обязательно ваши – на этом специализируется целая искусствоведческая мафия где-то в Прибалтике. Что же касается моего профиля… Я занимаюсь пока что не очень пользующимися спросом молодыми талантами. Но готов продавать подделки, которые принесут несоизмеримо больший доход: вам и мне.

Поднявшись и пройдясь по залу, Саша выглянула в окно: надвигался вечер, Ивана Ильича надо было кормить, купать и готовить ко сну.

– Я гарантирую вам солидный провенанс, и тогда у вас отпадет необходимость под каждую картину выдумывать свою отдельную правдоподобную историю, и вы сможете сосредоточиться на творчестве, семье и своем чудном сыночке…

Он бросил взгляд на копошащегося на полу и уже отчаянно зевающего Ивана Ильича.

– А вы дадите мне шедевры, которые мы будем бесперебойно, но в разумных пределах и с нужными интервалами поставлять на арт-рынок. Делить будем пятьдесят на пятьдесят.

– Ну, знаете ли… – задохнулся от возмущения Илья, и Саша поняла: и ведь гость, даже не добившись от них согласия, уже поймал их на крючок, раз они спорят о долях.

Однако ее занимало иное.

– Но почему появление картин с провенансом от вас и вашей галереи все облегчит? Уж лучше тогда поднапрячься и под каждую выдумывать новую, особую историю…

На две, три, пять выдумаешь – а на сто пять?

– Потому что, мадам, у моего деда, Хорста Келлерманна, в честь которого я был назван, имелась коллекция раритетных картин. Он был владельцем известного универмага в Гамбурге, более чем состоятельным человеком. Мой отец, наоборот, был бунтарем и поддерживал коммунистические идеи. Но их беда заключалась даже не в этом, а в нашем еврейском происхождении, которое после прихода к власти сами знаете кого стало для нас роковым.

Саша заинтересованно уставилась на Хорста Келлерманна-младшего.

– Коллекция дедушки была весьма разношерстной – и Ренуар, и масса всякой дребедени. Кстати, его любимым художником был Кампендонк. Думаю, как и вашим, месье?

Илья кивнул.

– И вашим, мадам?

Саша честно ответила:

– Кампендонка люблю, но все бы отдала за Макса Бекмана.

Немецкого гения направления новой вещественности – впрочем, она любила больше не его натюрморты, не потрясающие портреты и даже не величественные фантастические триптихи – хотя все это тоже.

А небольшое полотно «Перед балом-маскарадом», на которое могла в трепете смотреть часами, не уставая.

– О, Бекман у него тоже был! И знаете, что самое важное? Что факт наличия у моего деда солидной коллекции картин общеизвестен и документально подтвержден. От коллекции мне ничего не досталось, все разошлось по новым хозяевам, которым дед был вынужден под нажимом нацистов продать полотна, дабы иметь возможность выехать в Швейцарию, куда так и не попал: умер от инфаркта накануне разрешенной таки эмиграции из нацистской Германии. Мой отец к тому времени с ним уже напрочь разорвал отношения и не общался.

Внук владельца универмага в Гамбурге (и коллекции картин) добавил:

– Никаких точных сведений о том, из каких именно полотен состояла коллекция моего деда, не осталось: что-то он сам сжег накануне предстоящей эмиграции, а остальное было уничтожено во время войны. Но предположим, что… – Он сделал короткую паузу. – Что деду удалось вывезти пусть не все, но ряд картин в нейтральную Швейцарию. Такое вполне возможно. И что я, его внук и единственный наследник, продаю шедевры из коллекции своего деда!

Провенанс, как поняла Саша, был идеальный.

– Придется доработать детали, составить и выучить наизусть, во избежание противоречий, которые могут привести к ненужным неприятностям, каноническую версию, но это не проблема. Провенанс у меня есть, а у вас имеются шедевры. Ну или могут иметься.

И задал простой вопрос:

– Так почему бы нам не работать вместе?

Хорст (на «ты» они перешли после третьего кофе) требовал половину, но сошлись на тридцати процентах. Саша подозревала, что он был бы рад получить четверть или даже пятую часть, ведь роль его была важна, но не слишком: картины без провенанса сбыть реально, хотя и хлопотно, а вот провенанс без картин вообще не нужен.

А потом, когда Ивана Ильича накормили и, по причине непредвиденных событий того вечера, уложили спать без ванны, они втроем поднялись в мастерскую Ильи.

Хорст, молча и явно в восхищении рассматривая уже почти готового Шагала, произнес:

– Да, да, припоминаю, в коллекции деда именно этот Шагал и был!

Саша улыбнулась, а Илья набросил на незавершенное полотно кусок ткани.

Оглядевшись, Хорст сказал:

– Дом у вас хороший, просторный, море недалеко, но…

Саша непонимающе уставилась на него, а тот добавил:

– Ницца – шумный город, к тому же у вас тут масса друзей, которые постоянно толкутся в доме. А работа над шедеврами не терпит лишних свидетелей. Вам стоит подумать над тем, чтобы переехать в более безлюдную местность.

Илья резко сказал:

– Давать нам советы о том, где жить, в ваши тридцать процентов не входит. Нам и тут хорошо, так ведь, Саша?

Он демонстративно обнял жену, а она, ничего не отвечая, вспомнила бушующий темный океан и пустынный берег, на котором они зачали сына.

– Да, согласен с вашими выводами, замахиваться на слишком больших мастеров опасно. Шагал пошел на ура, но еще одного у моего дедушки могло и не быть. Хотя, если подумать…

– Значит, остановимся на немецких экспрессионистах, мастерах новой вещественности?

– Да, да, после того, как они долго прозябали в забвении, спрос на них резко пошел вверх. «Синий всадник» и все, кто в него входил, но без Кандинского – с этим лучше не рисковать. Хотя я не прочь попробовать!

– Хорошо, Хорст, но не стоит забывать французов и итальянцев.

– Не стоит, ты права, Саша. У моего дедушки были кое-какие чудные образчики.

В итоге они составили списки тех, за кого следовало браться (в том числе, но не только: Генрих Кампендонк, Франц Марк, Пауль Клее, Август Маке, Макс Бекман, Эрнст-Людвиг Кирхнер, Робер Делоне, Жорж Брак, Кес ван Донген, Эмиль Нольде, Алексей Явленский, Марианна Веревкина, Андре Дерен…) и за кого нет (в любом случае: Ренуар, Сезанн, Гоген, Моне, Мане, Тулуз-Лотрек, Пикассо, Ван Гог).

Имелись и те, которые «подвисли» и за которых можно было взяться, если уж предложение было слишком заманчивое (Сальвадор Дали, Энди Уорхол, Джексон Поллок, Марк Шагал, ну и тот же Кандинский: куда уж без него!).

Год-два пришлось посвятить работе в искусствоведческом архиве (благо, что на вилле Арсон имелся обширный), чтобы собрать сведения не о выдуманных, а о реальных, некогда существовавших, но пропавших полотнах мастеров.

А также из опубликованных писем самих художников, монографий, посвященных им и той эпохе, и нескончаемых диссертаций заумных искусствоведов почерпнуть идеи полотен, так и не написанных.

Не написанных? Кто мог это со стопроцентной уверенностью утверждать?

Просто выдумывать работы мастеров, продолжая уже имевшиеся циклы, было опасно: провенанс должен быть в самом деле железобетонным.

Затем последовали многонедельные вылазки в основные музеи (в том числе, но не только: Центр Жоржа Помпиду и Музей современного искусства в Париже, музей Тиссена-Борнемисы в Мадриде, Музей Людвига в Кельне, Музей Дизайна в Брюсселе, Кунстхалле в Гамбурге и Цюрихе, Музей Шпренгеля в Ганновере, мюнхенские Пинакотеки и – как же без него-то! – тамошний Ленбаххаус), где Саша и Илья подолгу изучали подлинники тех, кому предстояло стать их жертвами.

– Думаешь, мои работы тут тоже когда-нибудь будут висеть? – спросил Илья, и Саша, поцеловав его, ответила:

– Даже не сомневаюсь!

Но не Ильи, а тех мастеров, которых он довел до ума.

Наконец Хорст помог им составить подробнейшие досье на тех экспертов, с которыми они намеревались в будущем работать: провенанс провенансом, но им требовалась экспертное заключение о подлинности полотна, потому что без оного соваться на аукцион не имело смысла.

– Да, месье Гири оставим, он слеповат и уже не совсем в себе, подпишет все за милую душу, если налить ему вишневого ликера. А из немецких – профессоршу Барц из Касселя. Ей палец в рот не клади, весьма прыткая особа, не сомневающаяся в том, что всегда права. Этим мы ее и возьмем – надо склонять ее к мысли, что это подделка, тогда она будет утверждать обратное. Фанатка органной музыки, так что надо вывести сначала на концерт. А вот этого нет – он работает с лабораторией, всегда требует химического анализа. Этого тоже нет, у него авторитет подмочен, потому что несколько раз попался на подделке, нам такого не надо…

– Точно не надо? – спросила с иронией Саша, а Хорст подтвердил:

– Не надо, не надо! Ага, ну, вот этого тоже вычеркните, он недавно умер. И кстати, с экспертами будешь разговаривать ты.

– Но почему я?

– Потому что я всего лишь наследник коллекции деда, не от мира сего, погруженный в свои глубокие мысли. Некоторых я хорошо знаю и дружу, с другими во вражде. Ты – моя официальная представительница.

– А, поняла, думаешь, что если картину им презентует молодая женщина, то они быстрее подпишут положительную экспертизу?

– Ты угадала! В основном это пожилые мужчины, и важно внести фактор, который отвлекал бы их внимание. Не падчерицу же мне на них выпускать!

Падчерицу Хорста, Николь, Саша видела один раз, и этого вполне хватило: недалекая, но хваткая особа с повадками уличной торговки.

Да, такую на экспертов точно не выпустишь.

– Вот русская красавица, говорящая на французском почти как на родном, и станет этом фактором.

– А женщины-эксперты?

– Этих я возьму, так и быть, на себя.

– Гм, а таких, как месье Леруа?

– Ну, я ему однозначно неинтересен, поэтому опять же ты, потому что сможешь поддержать беседу на все темы, которые его занимают.

Уфф… Дурачить экспертов и прочую братию оказалось весьма сложным занятием, даже целой наукой.

И это, как выяснилось, было только начало.

Озаботились они и старыми рамами, и даже особыми, также сделанными на старинной бумаге старинной же печатной машинкой наклейками с надписью и логотипом коллекции Хорста Келлерманна-старшего.

Мелочь, а приятно.

Всех тех, кто стоял между ними, картиной «из коллекции Хорста Келлерманна-старшего» и ее продажей на аукционе, Саша со временем подразделила на пять категорий.

Первая: «боги с олимпа искусствоведения». Это были самовлюбленные ученые мужи (и немногочисленные дамы), которые не сомневались: если кто и разбирается в творчестве того или иного мастера, то только они – и никто другой. Им не требовались ни дополнительные экспертизы, ни даже история коллекции Хорста Келлерманна (к тому времени уже написанная и выученная наизусть). Они были уверены, что только их интуиция и натренированный глаз могут отделить зерна от плевел.

С такими требовалось вести себя почтительно, но не подобострастно и ни в коем случае не перегибать палку. Стиль одежды: классический, но без роскоши.

Самая простая категория.

Вторая: «книжные черви». Те эксперты, которые знали о художнике, картину которого «из коллекции Хорста Келлерманна» им представляли, не просто всё, а даже, вероятно, больше, чем сам покойный ныне художник.

С такими требовалось вести себя как воспитательница с детьми: не позволять капризничать и направлять в нужное русло. А лучше всего – мило поддакивать и восхищаться их безграничными знаниями, не болтая лишнего, чтобы не попасться на ошибках. Стиль одежды: неважно.

Самая сложная категория.

Третья: «фанфароны». Уже не эксперты, а в основном околоаукционная шушера, от мнения которой, однако, зачастую очень многое зависело. Они вечно норовили приложить свои конечности туда, куда не надо, делали бестактные комплименты, отпускали сальные шуточки, пытались затащить в постель.

С такими требовалось вести себя как злая учительница со школьными хулиганами. До поры до времени стоически терпеть, а потом дать по рукам. Но лишь только получив от них то, что нужно. Стиль одежды: сексапильный.

Самая неприятная категория.

Четвертая: «наследники». К таковым относились родственники или потомки, иногда друзья и в одном случае даже почти столетняя вдова художника. Эту старуху, обитавшую в историческом центре Парижа, на Площади Дофина, в гигантской квартире, завешанной работами покойного мужа, Саша боялась больше всего. Уж если кто и разоблачит, так она. Но та, все в шелках и тяжелых драгоценностях, увидев созданную Ильей картину якобы кисти ее мужа, всплеснула морщинистыми руками и, заплакав, провозгласила:

– Господи, это же я!

Она имела в виду зелено-сине-желтую, несколько покореженную, словно бульдозер по ней проехался, голую даму с диадемой в волосах, которая удерживала косо прикрепленное к бугристому бирюзовому лбу павлинье перо.

Вдова ей даже показала диадему – как две капли воды похожую на ту, что изобразил Илья. Зря они, что ли, перелопачивали модные журналы двадцатых годов, в одном из которых наткнулись на фото тогда двадцатилетней музы и будущей жены художника.

Вести себя с «наследниками» рекомендовалось в зависимости от ситуации, но всегда следовало помнить: если устроят шум и заявят, что это не работа их мужа (отца, брата, дяди, дедушки), то будут проблемы. А вот если дадут свой царственный окей, то лучшего провенанса и не придумаешь, тогда и эксперты не нужны. Но лучше «наследников» все же сторониться.

Стиль одежды: солидный, без экстравагантностей и излишеств.

Самая интересная категория.

Наконец, пятая: «демоны из преисподней искусствоведения», то есть галеристы и аукционисты. То есть все те алчные и помешанные на новых, новых, все новых шедеврах субъекты, которые были важны для финального мазка: получения прибыли.

С ними требовалось вести себя предельно четко, без малейших сантиментов, называя предполагаемую сумму выручки от продажи нового шедевра не реже, чем раз в две минуты.

Или даже в минуту.

Потому что если повторять постоянно «два миллиона, два миллиона, два миллиона», то даже самый разумный «демон из преисподней искусствоведения» не сможет устоять.

А разумных там попросту не было.

Стиль одежды: деловой, но всегда с аксессуаром (лучше одним), подчеркивающим высокий статус: платиновое кольцо с крайне массивным, лучше цветным, бриллиантом (у Саши осталось только скромное, ею не носимое обручальное колечко – а этого монстра ювелирного искусства Хорст забирал у падчерицы, без ее ведома, конечно же, пока та спала после очередной вечеринки) или сумочка известного модельного дома, за которой записывались в очередь жены миллионеров и терпеливо ждали полгода и год, пока до них дойдет очередь.

Иногда и перстень, и сумочка.

Самая предсказуемая категория.

Саша помнила, как у нее подкашивались ноги, когда она – уже не в роли графини или герцогини – вела беседу с экспертом, презентуя ему официальную первую картину из коллекции Хорста Келлерманна-старшего.

«Синих мартышек» Франца Марка.

Написанную за два месяца до этого Ильей.

Ведь одно дело – скрываться за маской чужого образа (эксцентричной герцогини, еще более эксцентричной графини), и совсем другое – быть самой собой.

Ну, не совсем.

Она была уверена, что провалила встречу, а Хорст после того, как эксперт, восторгаясь шедевром немецкого экспрессиониста, удалился, с почтением сказал:

– Ты была потрясающа! Вот это самообладание, вот это выдержка, вот это юмор!

Уверенная, что он иронизирует, Саша спросила:

– Ты не шутишь?

Он не шутил.

«Синие мартышки» Франца Марка, купленные частным американским музеем, стали самой дорогой картиной этого художника, проданной на аукционе.

Илья, получив возможность делать то, что только и мог, окончательно ушел с виллы Арсон и посвятил себя одному: созданию шедевров.

Пусть и чужих.

Они крайне зорко следили за тем, чтобы Иван Ильич не проник в мастерскую, всегда запирая ее на ключ.

Дело было не в том, что подрастающий сын мог что-то повредить, а в том, чего он не должен был увидеть.

И не по причине боязни разоблачения (вот этого-то ни Илья, ни Саша как раз и не опасались), а чтобы он не понял со временем: его родители – дружная искусствоведческая ОПГ.

Наблюдая за тем, как муж творит, Саша понимала: он счастлив.

А она сама?

Она была тоже счастлива: у нее имелись любимый и любящий мужчина, практически здоровый сын, большой дом, полная финансовая независимость – и возможность помогать другим.

Они неукоснительно тратили половину своей доли выручки за каждую картину на помощь больным детям: у Саши имелись списки организаций, а также отдельных нуждавшихся в помощи мальчиков и девочек и их родителей.

И если мир альтернативных идей великих мастеров – это было царство Ильи, то ее вселенной стала помощь тем, кто в ней нуждался.

Ну а деньги-то у них были.

Да, деньги были и у них, и у их компаньона по преступлениям Хорста, который испытывал прямо-таки детскую радость от того, что они делают.

– Скажи, Хорст, а зачем тебе столько денег? – спросила как-то Саша. – Ты ведь и до… до нашего бизнеса был обеспеченным человеком.

Имевшим возможность подарить любимой жене платиновое кольцо с массивным розовым бриллиантом, которое та, умирая от рака, завещала своей дочери от первого брака, негодной Николь, которую Хорст в память об умершей жене тащил на своем горбу, хотя девочке уже шел четвертый десяток.

Тот вздохнул:

– Деньги есть, но не такие, как нужно.

– Гм, а на что нужно? Николь что, делает такие долги?

– Николь все делает, в том и числе и долги, но это полбеды. Нет, я хочу осуществить свою заветную мечту.

Ага, заветная мечта была не только у Ильи, но и у Хорста.

– Я пытаюсь собрать коллекцию деда – подлинную. Она рассеяна по всему миру, я вышел примерно на половину того, что ему принадлежало. Вот потихоньку и скупаю, где продают. А если не соглашаются, то жду и увеличиваю свое предложение.

Саша вспомнила, что ее как током пронзило, когда она на одном из аукционов, где продавался Отто Дикс от Ильи, вдруг увидела картину из коллекции деда.

Той самой, которая стоила ему жизни.