Фиалок в Ницце больше нет Леонтьев Антон

Выпроводив раскапризничавшуюся Лауру (она явно кокетничала со взрослым красивым дядей – нет, какая, однако, шалопайка!), Саша холодно произнесла:

– Как ты меня нашел?

А сердце у нее билось как бешеное.

Федор, сканируя интерьер дома (простой, естественный и от этого такой органичный), произнес:

– Ну, этот же вопрос, малышка, я могу задать тебе. Ты ведь была в Цюрихе, так?

Саша ничего не отвечала. Предложить кофе или нет?

Или, может, сразу в постель? Нет, о чем она только думает!

– Ты меня видел?

Федор усмехнулся, как мог усмехаться только Федор, и ответил:

– Ты ведь была там в двух ипостасях – во плоти и на холсте.

Саша едва не вздрогнула. Неужели…

Неужели он понял, что купленная им картина подделка, и пришел, дабы потребовать свои деньги обратно?

– Знаешь, мне в России стало в последнее время что-то неуютно, поэтому я решил переместиться в страну с более теплым климатом.

Ага, большие динозавры сжевали динозаврика поменьше. Сжевали и не поперхнулись.

– Да и все эти нефтегазовозолотоалмазные дела тоже обрыдли. Пора о душе подумать.

С каких это пор – как у тебя отобрали рычаги влияния и бизнес?

– Искусство – вот что вечно! И не сиюминутное и ширпотребное, а то, которое сотворили гении. Ну а Франция – подходящая страна, чтобы заняться искусством, не так ли?

Он что, тоже решил осесть во Франции? Этого только не хватало!

– И ты пришел ко мне, чтобы сообщить сие известие? Будешь кофе?

Она все-таки предложила, но не на правах гостеприимной хозяйки, а чтобы собраться с мыслями и успокоить чувства.

Она разбила на кухне аж две чашки и перевернула кофемолку – ее била крупная дрожь. А когда она наконец вкатила столик с кофе и деревенскими сладостями (поднос бы не донесла – уронила), то увидела, что Федора в столовой нет.

Саша бросилась в соседнюю комнату, вышла в сад. Даже заглянула в детскую к Лауре, где та возилась с игрушечной кухней.

– Ты дядю не видела? – спросила с тревогой Саша, и дочка спросила:

– Мамочка, а дядя будет у нас жить?

Федора она обнаружила на самом верху винтовой лестницы, перед дверью в мастерскую – к счастью, всегда запертой: ключ от нее был только у Саши и у Ильи.

– Мастерская мужа? – спросил Федор, дергая ручку. – Кстати, где твой благоверный? Может, познакомишь?

Вот уж точно нет!

Собравшись с духом, Саша саркастически спросила:

– А чулан и курятник тоже показать?

– О, вы держите кур? Как забавно! Ты, внучка академика из Питера, держишь кур! Ну, пойдем пить кофе!

Он пил и нахваливал, а Саша, не отводя от него глаз, вдруг поняла: нет, она не перестала его любить.

Хотя перестала: то, что испытывала, было не любовью, а вожделением.

И, кажется, Федор это чувствовал.

– Малышка, повторюсь, ты, я вижу, неплохо устроилась! Насколько я в курсе, ты в искусствоведческой сфере занята, со всеми галеристами и аукционистами на короткой ноге?

Она неплохо устроилась? И это говорит ей олигарх-миллиардер?

Впрочем, он трижды прав: неплохо – даже, думается, получше него самого.

И для этого ей не потребовались все эти нефтегазовозолотоалмазные дела.

– Рад за тебя. Вижу, ты преодолела черную полосу в жизни. Извини, что тогда так внезапно исчез, но у меня тоже была черная полоса.

Ага, очень черная – с картинами ее дедушки!

И Саша вдруг поняла: он же не знает, что ей все известно. Федор исходит из того, что навещает свою прежнюю любовь, наивную и смотрящую ему в рот.

Ну да, имей он представление о том, что ей известна его роль в смерти ее дедушки и исчезновении ее картин, то даже такой наглец, как Федюсик, к ней бы не заявился.

Значит, не имеет.

Ведь она никуда не заявляла, ничего не предпринимала.

Ну, как сказать ничего – ПВК же загремела-таки в колонию, после которой, однако, сумела найти хлебное местечко у своего сообщника Федюсика.

И Федюсик уверен, что внучка академика ничего так и не просекла.

Плеснуть ему кофе, желательно погорячее, в смазливую олигархическую морду и вызвать полицию?

Которой она что скажет?

И какое дело провинциальной французской полиции до убийства какого-то старика и похищения картин в Питере столько лет назад?

Вот именно: никакого.

Накричать, обвинить его в совершенных преступлениях, ударить сковородкой и выгнать взашей?

– Но твоя черная полоса, вижу, началась, – проронила Саша, а Федор вздохнул и на полном серьезе стал изливать ей свою олигархическую душу.

Партнеры по бизнесу – акулы, бывшая жена – мурена, бывший тесть – спрут, нынешняя пассия (нет, не Маша и даже не Глаша: Ариша!) – квелая медуза.

А кто она сама, золотая рыбка, что ли?

– Теперь ты понимаешь, почему я оказался во Франции? Сначала хотел в Италию махнуть, но все эти римские мраморные статуи на меня наводят скуку, хотя некоторые весьма аппетитных форм…

Поставив чашку на столик, Саша спросила:

– Что тебе нужно?

Федор заколебался.

– Мне нужен настоящий эксперт по искусству. С контактами в здешней среде, со знаниями традиций и неписаных законов.

– У тебя же есть ПВК. Я хотела сказать…

– Я понял, кого ты имеешь в виду. Ну, я кое-что должен ей, вот и взял к себе после… ну, после того, как ей пришлось сменить профиль работы, уйдя из прежней профессии.

Саша изобразила полное неведение:

– Ах, она больше не работает в Русском музее? Как жаль, они потеряли такого специалиста!

Она издевалась, а ушлый Федюсик этого даже не понимал. Настроение у Саши резко пошло вверх.

– Нет, не работает. И галерею свою ей пришлось после… после одного неприятного инцидента закрыть. Вот она ко мне и обратилась, а я по старой дружбе помог.

Ну да, по старым преступлениям, о которых ПВК могла правоохранительным органам много что поведать, если бы ставший миллиардером сообщник не протянул ей руку помощи.

Интересно, они спят вместе?

Но она лет на двадцать, если не больше, старше его.

Если так, то совет да любовь.

– А ты ей не доверяешь? Она же такой крутой специалист!

Она продолжала издеваться, хотя ПВК в чем-то была действительно крутым специалистом – в основном в криминале.

– Ну, Полина все же специализируется на русском авангарде, а я хочу собрать коллекцию западного искусства. Ты ведь знаешь, что дама на портрете Бекмана – вылитая ты?

Ну да, Илья же с нее писал.

– Все мы на кого-то похожи. А на кого похож ты, Федя?

Она так и сказал: Федя.

– Гм, ты права. Но меня как током ударило, когда я увидел ее в каталоге. Ведь… Ведь мы и расстались…

– Разреши напомнить: ты меня бросил!

– Ты снова права, малышка. Я тебя бросил, но… но не забыл!

И, кажется, этот ушлый тип говорил правду.

Он что, до сих пор любит ее?

– Так вот, картина Бекмана будет началом моей коллекции. Но я не хочу собирать дребедень, мне нужны только сливки. И тот, кто поможет разыскать истинные шедевры. На Полину я рассчитывать в этом вопросе не могу. А на тебя вполне. Ты станешь моим личным экспертом по искусству?

Хорошо, что пришел почтальон, принесший посылку с трубкой для Ильи, – прижав ее к груди, Саша, ввалившись на кухню, почувствовала, что ее трясет, а по лицу бегут крупные слезы.

От беззвучного хохота, спазмы которого душили ее.

Федяка пришел к ней, им ограбленной, чтобы она помогла ему собрать уникальную коллекцию картин.

Вот ведь нахал, вот ведь нахал с выдержкой.

Обокрал ее, обманул, оболгал и отнял у нее дедушку – и спустя годы как ни в чем не бывало пьет кофе в ее доме.

Взгляд Саши упал на лежавший на кухонном столе нож.

Как он только смеет! Гнать его прочь, где у нее была сковородка?

И вдруг, резко перестав смеяться, она поняла.

Нет, не гнать. А помочь, конечно же, помочь собрать коллекцию картин.

За многие, многие миллионы его нефтегазовозолотоалмазных денег.

Коллекцию поддельных картин кисти Ильи.

Вернувшись в гостиную, Саша произнесла:

– Предложение заманчивое, но мне надо подумать и посоветоваться с мужем.

– А он когда вернется? Хотел бы с ним познакомиться. Он ведь тоже из России, ведь так?

Ну да, собрал ведь на нее досье, а притворяется, что ничего не знает.

– Нет, у тебя ложные сведения: он из Эль-Сальвадора. И сегодня не вернется. Но зато скоро придет из школы мой сын. А у меня обед еще не приготовлен. Тебе пора.

Федор явно не спешил уходить.

– Гм, а я бы не прочь и отобедать с вами! Обожаю деревенскую французскую кухню.

Саша отрезала:

– Мы будем есть из «Макдоналдса». Тебе пора, Федяка.

Тот, скривившись, наконец-то поднялся и произнес:

– Не называй меня так, малышка!

Федяка, Федяка, Федяка!

– Давай встретимся в Ницце, у меня там берлога, ты когда сможешь?

Никогда!

И как хорошо, что они уехали из Ниццы.

– И обсудим наши договоренности. Кстати, я ведь говорил, что у меня есть дочь?

Нет, не говорил, но она и так знала.

– Знаешь, как я ее назвал, хотя жена и не хотела, желая дать ей имя своей бабушки? Александра!

В Ницце Федор обитал в одной из безумно роскошных вилл, небольших дворцов, с потрясающим видом на море.

Да, хотел привить себе тонкий вкус и приобщиться к элитному прекрасному, но как был купцом второй гильдии, так и остался.

Правда, чертовски сексуальным купцом.

Саша прибыла в Ниццу одна, сославшись на то, что ей надо решить кое-какие неотложные вопросы фонда, штаб-квартира которого находилась там (правда, в небольшом офисе в безликом здании современной постройки в деловой части).

Илья безоговорочно поверил: он же и подумать не мог, что она поехала…

К кому, собственно? И зачем?

Федор встретил ее в наряде плейбоя: в узких джинсах и рубашке, расстегнутой на две пуговицы больше, нежели следовало.

Саша старалась смотреть мимо, а не на Федяку. Такие приятные (и такие мерзкие!) сны продолжали преследовать ее.

– У себя дома ты угостила меня кофе, теперь угощу тебя я! Выйдем на террасу.

Терраса была гигантская, вид с нее открывался просто фееричный, но этим Сашу было не пронять. Она даже намеренно села спиной к морю.

Лишь бы не смотреть в сторону Федяки.

Тот же болтал, развивая планы создания своей арт-коллекции, которая со временем должна была перерасти в арт-империю.

– Я намерен собирать не для того, чтобы перепродавать или спекулировать, а чтобы эти шедевры сделать доступными всем. Например, основать частный музей или галерею. И мне нужен тот, кто поможет осуществить все это. Мне нужна ты, малышка!

ПВК уже задвинули за печку?

Говоря, он вдруг положил свою ладонь на ее руку. Ощутив истому, Саша ее не отдернула.

Тогда его рука властно легла поверх ее.

А затем он подошел к ней и поцеловал.

Она не должна, она не имеет права, она не хочет…

Хочет, хочет, хочет!

И, как в былые времена, он вдруг подхватил ее на руки и понес с террасы внутрь особняка.

Это была не любовь: страсть, наваждение, сумасшествие.

Но, черт побери, как же приятно-то!

И черт в самом деле побрал ее – ее личный суккуб, который ворвался в персональный рай из преисподней и увел ее за собой.

Унес на руках.

Федор вознес ее по лестнице, ногой распахнул дверь спальни (ну конечно же, кровать с балдахином – случайно, не с вышитым ли золотой нитью герцогским гербом?), положил ее на розовые простыни, сам навалился сверху – и целовал, лобызал, терзал, съедал…

Саша была на пике блаженства – и на дне отчаяния. Как хорошо – и как ужасно.

Она не может, она не должна, она не имеет права.

Она, открыв глаза, закинула руки и обвила ими Федора за шею, ответив на его страстный поцелуй.

Ее взгляд при этом упал на противоположную стену спальни, в которой им предстояло заняться любовью.

Нет, демоническим сексом.

Там висела картина. Портрет бабушки ее деда кисти Репина.

Федор так и не понял, отчего она тогда его оттолкнула и, вскочив с кровати, опрометью бросилась прочь.

Ну да, страсть и вожделение остались, а вот очарование и отупление прошли.

Федяка в очередной раз, затаскивая ее в постель, желал одного: чтобы она сделала так, как нужно ему.

Работать на человека, обокравшего и убившего ее дедушку (и какая разница, что не сам его ударил – он этому способствовал и был в сговоре с убийцами), она не намеревалась.

И спать с ним, несмотря на все еще бродившее в ней желание, тоже.

С Федякой у них состоялся короткий разговор в роскошной ванной комнате (малахит, лазурит, позолота), где она трясущимися руками приводила себя в порядок, а он, преграждая ей путь через дверь, все еще явно надеялся на продолжение банкета.

В спальне с кроватью с балдахином (кажется, все же без вышитой золотой нитью герцогской короны) и с картиной, ее картиной, на стене.

Ну да, для Федяки она ничего не значила, поди, как и фальшивые доллары, подсунутые ей за ее две квартиры; он успешно забыл, откуда у него на стене Репин: подобных трофеев его криминальных шахер-махеров у него было пруд пруди.

Целое Средиземное море.

И пусть не говорит, что повесил себе на стену подделку – это был оригинал, как и Пикассо, который он, наверняка при помощи той же ПВК, сбагрил за рубеж.

Какой шустрый малыш!

– Ну, ты подумай. И извини, если что, я же был уверен, что ты сама хочешь…

Хотела – причем до сих пор. Но не намеревалась поддаваться чарам суккуба из прошлого.

Тем более что он ее снова использует и за ненадобностью выбросит.

– Нет. У меня семья, муж, дети, дом, любимое занятие.

Поддельные картины, которые надо сбывать.

– Ну я же не претендую и не лишаю – все останется, у тебя только еще прибавится…

Прибавится Федяка, ее любовник.

Нет, нет, нет. Да?

– Я же сказала – нет. Найди себе кого-то другого. А теперь пропусти.

– А если нет? А если за поцелуй?

Саша с силой наступила ему на ногу.

Хромая, Федяка тащился за ней.

– Малышка, а ты изменилась.

Зато ты, малыш, остался прежним.

– Мне пора.

– Ну, малышка, чем я тебя обидел?

Чем? Дедушку убил? Его картины украл? Жизнь разрушил?

Впрочем, не разрушь он ту ее жизнь, не было бы у нее жизни нынешней.

Не было бы ни Илюши, ни Ивана Ильича, ни Лауры, ни их дома в бывшем маяке у Бискайского залива, ни фонда, помогающего больным детям.

Ни поддельных картин.

Выходит, она должна еще быть ему благодарна?

Выходит, да.

И вообще – он что, не продал Репина, дабы заполучить начальный капитал? Пикассо продал, это она точно знала, а вторую украденную с помощью ушлой ПВК картину, выходит, нет?

Отчего – так мало заплатили? Так сильно понравилась? Или… или это потому, что она сама так похожа на запечатленную Репиным прабабку – и на ней те же украшения, в которых они когда-то занимались любовью?

Саша вдруг поняла, что до сих пор желает Федю – не ее Федю.

– Ничем не обидел, просто у тебя своя жизнь, а у меня своя. Они не пересекаются.

Или же?

Ну да, поддельные картины.

Развернувшись, Саша произнесла:

– Работать я на тебя не смогу по семейным обстоятельства. Да и с ПВК мы, боюсь, характерами не сойдемся.

– Я ее выброшу, она мне осточертела!

Не выбросишь, милый, иначе она тебя заложит.

– Так что работы на регулярной основе не будет и быть не может, но…

– Но, малышка? Ты хочешь, чтобы мы тайно встречались и занимались сексом?

– Я хочу, чтобы мы встречались, скажем, раз в год, не чаще, и я буду информировать тебя о тех новых поступлениях на арт-рынке, которым стоит уделить особо пристальное внимание.

Ну да, поддельные картины.

– Покупать их или нет – твое решение, я могу только дать совет, не более.

– Малышка, это круто! Но почему раз в год? Как минимум в месяц!

Потому что боюсь, что снова потеряю голову и не смогу в следующий раз сказать «нет».

– Потому что наши жизни не пересекаются. И еще: мне не звони, я сама с тобой свяжусь!

Илья, увлеченный новой картиной, слава богу, не заметил, в каком смятении чувств она вернулась из Ниццы.

Так и началось их плодотворное сотрудничество. Ну да, встречались они не раз в год, а чаще, но и не раз в месяц. То в Ницце, то в Париже, то в Марселе, то в деревенском ресторанчике в глуши.

Саша знала, что ждала этих встреч – этих деловых встреч с деловым же обедом: не более и не менее.

Никаких последующих десертов в особняке Федора, в номере отеля или на его яхте.

Все сугубо по-деловому.

Он все настаивал на том, чтобы платить ей гонорары, но от денег Саша каждый раз отказывалась.

Знал бы он, что она и так имеет с него предостаточно.

Потому что советы, которые она ему давала, Федор исполнял беспрекословно. Верил, однако, ее искусствоведческому чутью.

Да и разве она плохое посоветует? Кампендонк, Бекман, Франц Марк, Джорджо де Кирико.