Фиалок в Ницце больше нет Леонтьев Антон

Федяка покупал их всех из «коллекции Хорста Келлерманна-старшего» – ну или почти всех. Были и другие покупатели работ Ильи, иногда Федяка менял решения и бросался на какого-нибудь подлинного (хотя кто там знает) Ренуара или Герхарда Рихтера.

После чего его арт-бюджет был на последующие полгода исчерпан и воцарялось затишье.

А потом встречи возобновлялись, и Саша опять давала советы.

Так со временем Федяка стал основным покупателем работ ее мужа, тратя на это миллионы. Илья, конечно же, ничего не знал: вряд ли порицал бы, но, узнав об истинной подоплеке, стал бы возражать.

Это была ее месть – ее личная месть, так зачем впутывать мужа?

Больные дети хлопали от радости в ладоши.

Жизнь не стояла на месте – дни тянулись бесконечно, годы пролетали незаметно.

Да что там годы: десятилетия.

Их жизни, то пересекаясь, то снова нет, текли и текли.

В год первый после начала их плодотворного сотрудничества Саша сумела пристроить в коллекцию Федора, не считая собственного портрета якобы кисти Макса Бекмана, еще три шедевра из мастерской Ильи (а для все прочих «Черная башня» Джорджо де Кирико, «Портрет графини Монткада в красном» Тамары де Лемпицки и «Инвалиды войны» Отто Дикса). В их дом во время грозы ударила молния, но все обошлось. Иван Ильич похвастался тем, что у него появилась подружка. Федя, не ее Федя, расстался со своей то ли Машей, то ли Глашей (вот: Аришей!) и продал особняк в Ницце. Больные дети слали воздушные поцелуйчики.

В год третий в его коллекции было уже двадцать четыре картины, принадлежавших кисти известных и не очень мастеров, за которыми скрывался Илья. Лаура пошла в школу, Иван Ильич сходил с ума по динозаврам, причем не по всяким тирексам и рапторам, а по ящерам, обитавшим в древнем океане. Ему сделали последнюю операцию, и врачи заверили, что, если соблюдать режим и принимать медикаменты, больше вмешательств не потребуется. Илюша сломал руку (спускался ночью, не зажигая света, по винтовой лестнице), и полгода новых работ не появлялось, чем Хорст был не очень-то доволен, однако у них в запасе имелось предостаточно. Федяка женился, развелся и снова женился (на двух разных женщинах), а его дочка пошла учиться в частную школу во Франции, куда переехала бывшая супруга Федяки со своим бывшим и объявленным в федеральный розыск папашей-губернатором. Больные дети кланялись в пояс.

В год седьмой коллекция Федора пополнилась очередными раритетами (самый урожайный год из всех: одиннадцать, но общая годовая сумма, потраченная на покупки, была ниже, чем в рекордный год восьмой), у Саши заподозрили рак молочной железы, но все обошлось: образование было доброкачественное, но и его на всякий случай удалили. Илья плакал у ее постели в больнице, причитая, что если она умрет, то он застрелится у нее на могиле. Она посоветовала ему выпить чашу цикуты, как Сократ. Операция прошла без малейших проблем, но Саша была уверена, что, будучи под наркозом, встретилась с дедушкой: галлюцинации от медикаментов или кратковременный визит в Великое Возможно? Иван Ильич жутко заинтересовался устройством Земли, и Саша не сомневалась: это у него от прадеда-академика, о котором ее сын ничего не знал. Лаура потребовала завести собаку, пони и черепаху. Завели их всех плюс двух морских свинок, которых быстро стало двенадцать. Экс-олигарх Ф. развелся, но не с той, на которой женился в год третий, а уже с другой, дав зарок, что больше вступать в брак не будет, наконец-то сумел избавиться от опостылевшей ПВК, к тому времени окончательно спившейся, засунув ее в частную клинику, оттуда она уже никогда больше не вышла. Бывшая первая жена, у которой от ее экстравагантного образа жизни закончились деньги, как мужнии, так и покойного папаши – беглого губернатора, стала подбивать к Федяке клинья, и они действительно на короткое время сошлись. Их дочка, чьи фото появлялись и в Интернете, и на обложках известных журналов, приняла участие в качестве модели в показе коллекции четырех всемирно известных дизайнерских домов. Больные дети приседали в реверансе.

Наконец, в год двенадцатый коллекция Федора разрослась до двухсот девяти объектов, больше половины которой были творениями Ильи, в том числе и одиннадцать работ якобы Тамары де Лемпицки, столь обожаемой Федором. Илья и Саша отпраздновали фарфоровую свадьбу. Иван Ильич, превратившийся в высоченного, привлекательного, белозубого молодого человека, определился наконец с выбором профессии: океанолог. Лаура проявила интерес к живописи, но отец отсоветовал. Федор по настоянию своей молодой любовницы-костариканки попробовал ботокс и поклялся потом больше никогда к этой дребедени не прибегать. Однако обратился к специалистам по пересадке волос: все увеличивавшиеся залысины бесили его. Результатом остался доволен и он сам, и любовница-костариканка. Экс-жена Федяки вышла замуж за своего телохранителя, который был на шесть лет старше ее дочери, и сбросила двадцать два килограмма. Дочка на свадьбе матери не присутствовала, забросив карьеру модели и изучая в Сорбонне русскую литературу. Больные дети плакали от счастья.

А вот год тринадцатый вполне оправдал свой порядковый номер, чертову дюжину. Первого же января, под вечер (Саша и Илья отмечали Новый год одни: сын учился в Марселе, дочка в Париже), позвонил знакомый антиквар и сообщил траурную весть: Хорст Келлерманн, их соратник по коллекции своего деда-тезки, скоропостижно скончался от инфаркта. Смерть пришла к нему мгновенно: упал по пути с кухни в гостиную с бутылкой раритетного шампанского в руках и умер.

Похороны на кладбище Пер-Лашез собрали большое количество людей, ведь друзей и знакомых у Хорста было много. И Саша, и Илья тем пронизывающим, серым январским днем отдали последнюю дань своему другу.

И подельнику по искусствоведческой ОПГ.

На похоронах особенно изгалялась падчерица Хорста Николь – уже не первой молодости бабина, все еще рядившаяся как молодушка, явно подшофе, завывала и клялась в любви к своему «гениальному папочке», с которым последние десятилетия была на ножах и из которого тянула деньги на свою беззаботную жизнь за чужой счет.

По пути домой Саша и Илья приняли решение.

– Выходит, конец коллекции Хорста Келлерманна-старшего?

– Ну, кое-какие остатки можно распродать, это не вызовет вопросов. Но вряд ли мы сможем год за годом извлекать из запасников все новые шедевры.

– Думаю, сможем, потому что эксперты уже подписывают тебе экспертные заключения, даже не осматривая картины, а только заслышав, что это из коллекции Хорста.

– Ну, только парочка, а есть и те, в особенности новые, молодые и прыткие, что весьма недоверчиво относятся к этому провенансу.

– Но и их можно уломать и обвести вокруг пальца.

– Можно, но сколько мы этим уже занимаемся? Тебе не надоело?

– Ну, если честно, то нет, но я только рисую. А тебе?

– Я все эти годы вру, вру и вру. Может, принять смерть Хорста как знак небес и прекратить? Все, нет больше картин в коллекции?

– А что мне делать, больше не рисовать? Не смогу.

– Рисуй, но не обязательно продавать. Можем увешать весь свой дом ими.

– А деньги?

– Что деньги? Их у нас полно.

– Ну, источник дохода исчезнет, и твой фонд придется закрыть.

– Нам хватит, и нашим детям тоже. Впрочем, дети скоро сами будут зарабатывать, мы им не нужны. А насчет фонда ты прав, конечно…

Да, фонд и больные дети – вот что удерживало Сашу все эти годы.

Не будет картин – не будет источника финансирования. Значит, они до конца дней своих будут продавать подделки?

Но как, если после смерти Хорста наследницей всего оказалась его великовозрастная падчерица Николь?

В феврале выяснилось, что нет. Потому что Саше позвонили из адвокатского бюро, а затем к ним прибыли два бронированных грузовичка, доставившие около двухсот пятидесяти картин.

Коллекцию Хорста Келлермана-старшего, только подлинную.

Прилагавшееся письмо от Хорста гласило:

«Дорогие мои подельнички! Рано или поздно вы прочтете эти строки, мной загодя написанные, потому что кто знает, как долго мы все живем. Спасибо вам за все, а в особенности за возможность благодаря регулярным финансовым поступлениям собрать, хоть и не полностью, коллекцию моего деда. Кое-чего я не нашел, кое-чего не смог купить, поэтому заместил полотнами, которые были бы вполне во вкусе моего деда. Они теперь ваши. Все юридически оформлено безупречно, беспокоиться не о чем. Николь я оставлю кое-какую наличность, она сможет пить, курить «травку» и трахаться и дальше, не заботясь о завтрашнем дне, но коллекция моего деда ей не достанется. У вас она в надежных руках. Делайте с ней что хотите, я свое обещание выполнил. И учтите: если что, без зазрения совести валите все на меня. Я мертв, и мне все равно – я вам это разрешаю. Ваш Хорст. P. S. Можете не волноваться, я провел все мыслимые и немыслимые экспертизы каждого отдельного полотна, они все – оригиналы».

Они даже ревели, читая и перечитывая это письмо. А потом долго сортировали картины, ломая голову над тем, куда бы их в таком количестве поместить.

Выходило, что Саша потеряла когда-то коллекцию своего дедушки, а обрела коллекцию чужого.

И с Ильей они снова завели серьезный разговор.

– Мы их до конца жизни не продадим, если сбывать не всем скопом, а со стратегией.

– Ну да! Тут только не запутаться: что оригиналы, что подделки. Голова идет кругом!

– А это значит, что нам больше не надо заниматься тем, чем мы занимаемся.

– Ну я же сказал, что буду по-прежнему рисовать.

– Рисуй, но для меня. Или тебе так важно признание?

– Я его уже давно нашел. Рисовать для тебя до конца жизни – что может быть лучше!

– Значит, в коллекции Хорста Келлерманна-старшего нет больше ни единой картины?

– Ну, у меня ведь еще шесть работ в производстве.

– Доводи до ума, но на аукцион они не пойдут.

– Ну а как быть с Кампендонком, который должен пройти экспертизу? Кстати, моя лучшая работа. Финальный аккорд – вернее, мазок.

– Могу отозвать.

– Гм, не отстанут, потому что о ней даже работа в двух научных журналах была.

– Ну да, Хорст набивал цену. Что же, Кампендонка мы продадим – и на этом все.

– Кампендонком начали – Кампендонком и закончим!

Они даже пригубили шампанского, совсем чуть-чуть, в честь окончания своей преступной карьеры.

А секс, которым они занимались в ночь после принятого решения, был лучшим за многие месяцы.

В марте к ним пожаловала Николь – не спрашивая разрешения, она ввалилась в дом и, дав не ожидавшей подобного Саше пощечину, взревела:

– Ворье поганое! У-у, русские жулики! Вечно хватают что плохо лежит. Всех вас на каторгу отправлю!

И бурно зарыдала.

Чувствуя мощное алкогольное амбре, исходящее от Николь, Саша с бьющимся сердцем приготовила ей кофе.

Что она знает? Неужели… неужели Хорст оставил какие-то записи об их искусствоведческой ОПГ и Николь их нашла?

Иначе отчего так завелась и называет их ворьем и жульем?

Оказалось, что нет: Хорст, слишком осторожный на случай визита полиции с обыском, никаких записей не оставил.

Но до Николь дошли слухи, что ее отчим оставил двести пятьдесят картин из коллекции своего деда (наличие которой отрицать было, с учетом крайне успешной деятельности их ОПГ, нереально) этим русским в Бретани.

– Какая гадость! Вы, сиволапые, готовить кофе не умеете! – заявила Николь, но чашку выдула полностью.

Саша спорить не стала, понимая, что имеет дело с оскорбленной до глубины сердца (и желудка, в котором подплескивалось изрядное количество алкоголя), обделенной наследницей.

– Отдайте мне картины! – захныкала Николь. – Где вы их держите? Здесь?

И вытащила вдруг из кармана плаща пистолет.

Спустившийся из мастерской Илья, мгновенно оценив ситуацию, подошел к гостье и просто вырвал у нее оружие.

– Это мое! – заверещала Николь, а Илья, вынимая обойму, заявил:

– Вот уж нет. Кстати, незаконное владение оружием уголовно наказуемо.

– А незаконное владение чужими картинами? Он оставил все вам, хотя я его дочь!

Саша, у которой отлегло от сердца, парировала:

– Падчерица, к тому же нелюбимая. И, что важнее, его самого не любившая, а все эти годы использовавшая. Да, он оставил все нам, но с юридической точки зрения все чисто. Хотите увидеть бумаги?

Николь не хотела – она желала все равно заполучить картины.

– Зачем вам столько? – канючила она. – Давайте поделим! Вам половина, и мне половина!

Саша, понимая, что Николь все картины тотчас продаст и эти деньги точно пойдут не на больных детей, ответила:

– Нет.

Николь закричала:

– У-у, русское ворье! Я обращусь в полицию! Пусть вас протрясут! Наверняка с Хорстом, этим немецким мерзавцем, какие-то аферы проворачивали!

Она ляпала что-то наобум, однако Саша испугалась: наобум-то наобум, но эта великовозрастная дегенератка может устроить шум, который в итоге обратит на них внимание полиции или страховых обществ. Или и тех, и других, и еще и третьих.

Служение музам не терпело суеты и шума. В особенности музам подделок.

– Вот сейчас и поеду! Прямо сейчас…

Она попыталась встать из кресла, в котором грузно восседала, но не смогла.

– Картин не дадим, но вы получите деньги, – произнесла Саша, понимая, что иначе от этой шантажистки, которую ей даже парадоксальным образом было жаль (хотя бы и совсем чуть-чуть), не избавиться.

Услышав слово «деньги», Николь оживилась и подобрела. Пришлось даже оставить ее ночевать, а утром ехать с ней в банк, где Саша вручила ей пятьдесят тысяч евро.

– Всего-то? – протянула разочарованно Николь. – Это сущие гроши!

– За картины тоже сразу все не получите, – ответила Саша. – И это много, поверьте мне. Некоторые люди работают год, вы же потратите за месяц.

Запихивая пачки денег в карманы плаща, Николь злобно заметила:

– У-у, русское ворье! Да, на месяц как раз хватит. А на следующий хочу получить сто. И так каждый месяц! Ясно? Иначе пойду в полицию!

Она с издевкой посмотрела на Сашу, и та поняла: а не такая Николь и идиотка, хотя явно интеллектом не блистает. Поняла, что с полицией они по каким-то причинам связываться не хотят, и решила тянуть из них жилы.

Такая все вытянет и еще горло перегрызет своими желтыми от никотина зубами.

– Значит, в конце апреля заеду, вы сто штук подготовьте! Я в Монте-Карло отсюда. У вас тут такая скукота, как вы только здесь живете? Ну да, вы же русские!

Саша и Илья держали военный совет.

– Мы не можем давать ей каждый месяц по сто тысяч, это миллион двести в год.

– Не можем.

– Да и эта кровопийца в следующий раз потребует двести или триста.

– Потребует.

– Так как нам от нее избавиться?

– Ну, если бы она умерла…

– Что такое ты говоришь! Нет, никакого насилия!

– Что ты, что ты! Но она же вечно пьяна, вполне может разбиться на автомобиле, вколоть себе передоз или элементарно заснуть с горящей сигаретой в постели.

– А может терроризировать нас еще двадцать лет.

– Может.

– Так что же делать?

В апреле, когда сын объявил, что хочет представить им ту самую, с которой он намерен связать свою жизнь (и это в девятнадцать-то лет!), Саша приказала себе не дать Ивану Ильичу понять, что у нее с отцом проблемы.

Очень большие проблемы.

Николь объявилась, обещая заглянуть за своими ста двадцатью тысячами в конце месяца, и Саша поняла: так будет продолжаться, пока…

Пока они не найдут выход.

Они и так дали этой особе сто тысяч, она получит еще сто двадцать – на эти деньги можно было сколько операций для больных ребят организовать!

– Дети ничего не должные знать, – сказала Саша мужу, и тот кивнул.

– Не должны, но, боюсь, узнают.

Она впервые за многие годы заплакала.

Избранница сына была прелестна: русые волосы, одухотворенные черты лица, точеная фигура.

– Саш, – представилась она по-французски, с ударением на последний слог, протягивая руку. И добавила по-русски: – Ну или Сша, как вам удобнее!

– Вы из России? – спросила Саша, понимая, что у избранницы сына французский истинной парижанки: такому даже в самой элитной школе за границей на научат.

Та смутилась.

– Ну и из России тоже. Мама и отец живут теперь во Франции. Мой отец – бизнесмен Федор Захаров, быть может слышали?

Саша не помнила, как высидела до конца вечера, кивая, поддакивая и улыбаясь, а все думая о том, что эта красавица – дочь ее Федора.

Нет, не ее.

Она даже встретилась с ним, заявив:

– Твоя дочь – подруга моего сына!

Тот с гордостью ответил:

– Не подруга, невеста! Это я их свел, кстати. Ведь отличная мысль? Мы так породнимся!

Саша закатила ему оплеуху.

Несясь обратно домой, она все думала, за что она ударила Федора.

Сын за отца не отвечает (как не отвечал Иван Ильич за деяния своего отца). Ну и дочь тоже. Чего она так взъелась на свою тезку, которая и получила имя в честь нее?

Наверное, не на тезку, а на Федора – и на себя.

И почему все так сложно?

Николь, забрав вторую сумму, заявила:

– В следующий раз сто пятьдесят.

– Мы что, Центральный Европейский банк?

Икнув, та ответила:

– Мне плевать. Раз платите, значит, есть за что. Иначе полиция, гадкие русские!

Она захохотала и добавила:

– Как же хорошо вас обирать, жизнь еще лучше, чем при Хорсте. Так что готовьте денежки, уроды. А я в Монте-Карло!

И поперлась спускать деньги со своими дружками, любовниками и собутыльниками.

В мае (голова шла кругом: сын заявил, что женится осенью, Николь через несколько недель заявится за очередной суммой, Саша забыла, когда спала без кошмаров, и знала, что у мужа от стресса подскочил сахар) она, вернувшись с покупками, поднялась в мастерскую – и застала мужа, опорожняющего бутылку в бокал.

Другая, уже пустая, валялась около мольберта.

– Что тут происходит? – спросила, цепенея, Саша, а Илья, опрокинув в себя категорически противопоказанный ему алкоголь, обтер бороду и сказал:

– Это конец, это точно конец!

И начал откупоривать третью бутылку.

Оказалось, что пока она моталась в деревню за покупками, ему позвонил знакомый эксперт из Парижа.

– Моего Кампендонка отдали на химическую экспертизу!

Он имел в виду последнюю картину из «коллекции Хорста Келлерманна-старшего», огромное полотно под названием «Красные и желтые кони в синей реке».

Илья был прав: это его лучшая работа. Вернее, конечно же, покойного Генриха Кампендонка.

И наверняка самая дорогая: по предварительным оценкам, за это полотно на аукционе могли дать и десять, и двенадцать, и даже пятнадцать миллионов.

Саша знала, что Федор даст и двадцать пять.

– Это исключено, я договорилась уже, экспертиза была у нас в кармане…

Эксперт, к которому она обратилась и который попросил оставить работу на несколько дней для «того, чтобы насладиться, прежде чем ее утащит к себе в замок какой-нибудь нувориш», был из самой простой категории «фанфаронов», то есть опасность от него уж точно не исходила.

– Не знаю, о чем ты договорилась, Саша, но этот новый приказал провести химический экспресс-анализ.

Муж имел в виду сына и наследника ушедшего в конце прошлого года на покой главы аукционного дома, с которым они в основном работали.

– Ну проведут, и что с того? Они ничего не смогут найти, мы всегда были осторожны!

Так и не сумев открыть бутылку, потому что штопор все время соскальзывал с пробки, Илья швырнул бутылку в угол и закричал:

– Уже нашли, понимаешь! На то и экспресс-анализ. Титановые белила, черт побери, это же элементарно, Ватсон! Каждый начинающий копиист знает, что во времена Кампендонка их еще не было. А если их обнаружили, значит, картина поддельная.

Попытавшись обнять мужа, аша заявила:

– Ну, диоксида титана они никак найти не могли, потому что ты следишь за тем, чтобы пользоваться белилами без титана, специально заказываешь в Антверпене.

Схватив со стола полуиспользованный тюбик, Илья сунул его жене под нос.

– Да, заказываю без титана и многие годы проверял, а потом перестал. И ты посмотри, что указано в перечне компонентов?

Пол поплыл у Саши перед глазами. Так и есть, двуокись титана в краске, которая не должна содержать его.

Перепутали и сунули им не тот, который требовался.

– И «Коней» я рисовал именно из этого тюбика. И не только «Коней»! И кто знает, сколько лет они нам не то, что я заказываю, присылают.

– И что теперь? – спросила Саша, а Илья сказал:

– Полиция уже в курсе. Думаю, наведаются к нам. И тогда…

Внезапно, схватившись за горло, он начал оседать.

– Илюша! – закричала Саша, метнувшись к мужу, потерявшему сознание.

«Скорая» констатировала: диабетическая кома вследствие интоксикации алкоголем. Илью на вертолете отправили в клинику в Нанте.

Вернувшись день спустя в пустой дом, Саша уже знала, что делать. Ее место было, конечно же, у постели мужа, который выжил, однако находился еще в критическом состоянии без всяческих прогнозов на будущее.

Оставив в клинике дежурить Ивана Ильича с невестой-тезкой (все же хорошая девочка, но почему у нее должен быть такой вот отец!), она ночью вернулась в Бретань.

Сделав из Ниццы несколько звонков нужным людям, она убедилась: да, полиция весьма заинтересовалась этим, тем более, как оказалось, они уже с некоторых пор были на подозрении.

На подозрении!

Потому что две картины, приобретенные центром Жоржа Помпиду, из «коллекции Хорста Келлерманна-старшего», в конце прошлого года при рутинной проверке оказались подделками.

Ибо содержали титановые белила.

Судя по всему, визита полиции осталось ждать недолго.

Разбудил Сашу громкий стук в дверь. Чувствуя ломоту в спине, она, накинув халат, хромая, спустилась по лестнице в холл.

На пороге стояли одетые в полицейскую форму мужчины, а некая темноволосая, средних лет дама, предъявив ей удостоверение и сунув пачку бумаг, заявила, отодвигая Сашу в сторону:

– Мадам Александра Каблукофф?

Саша кивнула: не прикидываться же служанкой, чтобы сбежать через черный ход.

– Прокуратура Нанта, вот ордер на обыск в вашем доме.

Уже через насколько минут они были у мастерской, застыв перед ее массивной запертой дверью.

– Мадам, у вас есть ключ?

– Мой муж в больнице, находится в критическом состоянии…

– Мадам, это весьма трагично, но повторяю: у вас есть ключ или нам придется взломать? Ну хорошо, давайте взламывайте…

Саша протянула ей ключ.

Полицейские и работники прокуратуры были явно ошарашены и даже очарованы, оказавшись в просторном помещении, заполненном картинами.

Прокурорша устремилась к столу, заполненному принадлежностями художника.

– Ничего не трогать! Так, нам нужны титановые белила…

Саша про себя усмехнулась: белила, которые лежали на столе, титана не содержали: она их подменила, а все прочие тюбики выбросила в океан.

– Все на экспертизу!

И обратилась к Саше:

– Вижу, что ваш муж тут рисовал?

Саша подтвердила:

– Ваши глаза вас не подводят.

Усмехнувшись, прокурорша схватила полотно со стопки прислоненных к стене картин.

– Ага, как вижу, это все известные имена? Кампендонк, Делоне, Явленский, Кирхер, Веревкина, Клее, Маке…

Саша подтвердила:

– Ваши знания вас тоже не подводят!

Усмехаясь, прокурорша подытожила: