Фиалок в Ницце больше нет Леонтьев Антон

Она боролась с искушением купить ее – и в итоге отказалась от этой мысли.

Какой смысл пытаться вернуть то, что уже ушло в прошлое навсегда? Даже если она соберет все, что у него было (а этого она точно никогда не сделает, потому что помнит только некоторые картины), то разве это воскресит дедушку?

То-то и оно.

Однако она понимала, почему Хорст желает обрести коллекцию своего деда: потому что для многих прошлое важнее, чем будущее.

И для нее тоже?

Вот на что шла его доля выручки от картин.

– Привет, как дела? – спросила Саша, проскальзывая в мастерскую: сын был в детском саду, а она сама только что завершила разговор с потенциальными ассистентками – ей требовалась как минимум одна, чтобы управляться с собственным благотворительным фондом, который она решила основать.

Так она сможет помогать большему количеству детей и гораздо эффективнее.

– Гм, Пехштейн почти готов, – сказал муж, работавший над полотном немецкого экспрессиониста Макса Пехштейна.

Постояв за спиной супруга, Саша произнесла:

– А знаешь, я беременна.

Илья, увлеченный работой, не сразу понял, что она имеет в виду.

– Да, да, подожди, вот только здесь еще доработаю изгиб…

И вдруг, резко развернувшись, распахнув глаза, спросил:

– У нас будет еще один Иван Ильич?

Саша мягко улыбнулась:

– Ну или Ильинична.

УЗИ в самом деле показало, что ожидается девчонка, и Саша уже знала, как ее назвать: Лаурой – в честь ее собственной мамы.

Погибшей с отцом на Памире.

Неужели уже прошло почти десять лет?

Больше всего они опасались, что у Лауры тоже обнаружат порок сердца. Или легкого. Или печени.

Или чего-то другого.

Или даже сразу всего вместе.

Врачи заверили, что малышка абсолютно здорова.

Илья был на седьмом небе от счастья, Иван Ильич заявил, что сестренка будет его личная, а Саша все чаще и чаще с момента беременности видела один и тот же сон: бурные волны черного океана, разбивающиеся о скалы.

– Ты ведь сказал, что сделаешь все, что я захочу? – спросила она как-то мужа, и Илья почесал уже достаточно солидную лысину.

– Так и знал, что не надо было этого говорить. Кольцо с бриллиантом? Акции на миллион? Картина, в которой моделями будете ты и наша Лаура?

Саша знала, что он шутит: никакое кольцо с бриллиантом ей не требовалось, миллион она бы ни в какие акции не вложила, а передала бы на нужды своего благотворительного фонда.

– Нет, я просто подумала, что детям лучше расти в тиши. Вчера Ивана Ильича чуть не сбил какой-то лихач-турист на «Феррари», когда они с садиком ходили на море.

Турист был богатый соотечественник, к тому же изрядно пьяный.

Илья нахмурился, а Саша положила руку на живот, в котором калачиком свернулась их Лаура.

– Нам нужен свой дом.

– Это и так наш дом.

– Наш, но в Ницце. Давай уедем туда, к океану.

Туда, где черные волны бьются о скалы.

– Гм, ты прямо как Хорст – таинственность превыше всего!

– Я не Хорст, и мне наплевать на таинственность. Но я не хочу лишиться сына. А скоро и нашей дочери.

– У нас тут друзья.

– Они и останутся друзьями, они будут навещать нас, а мы их. Они ведь тоже не все в Ницце, вот Родриго с Сильвией и Родриго-младшим и Сильвией-младшей переезжают в провинциальную Бельгию.

– Ну да, слышал, будут жить около клиники для больных несовершенным остеогенезом.

– Ну а мы почему не можем переехать? В свой дом? Только мы и наши дети.

И картины, которым суждено быть написанными в их новом доме.

Илья наконец сдался.

– Но придется долго искать…

Саша успокоила его:

– Я уже нашла. И кстати, твоя идея изобразить меня, беременной Лаурой, просто гениальна!

Дом она, конечно же, присмотрела заранее: на скале, под которой простирались малодоступные или вовсе недоступные, вымытые за тысячи лет прибоем лабиринтообразные пещеры. Оттуда был виден Бискайский залив – старинный, надежной каменной кладки дом, раньше служивший маяком, но уже много лет назад переделанный под просторное жилище с винтовой лестницей в комнате и огромным круглым помещением наверху.

Заходя туда, Саша раскинула руки и сказала:

– Это все твое! Твоя новая мастерская. Нравится?

Илья, обойдя по скрипящему полу круглую комнату, из створчатых окон которой открывался удивительный вид в триста шестьдесят градусов и на запущенный сад, и на дорогу, и на деревушку вдалеке, и на океан (в тот день удивительно мирный), попросил:

– А можно, мы тут прямо сейчас и останемся.

Что ни говори, а иметь кое-какие свободные финансовые средства, позволившие купить им этот дом, пусть по причине своего расположения и не сопоставимый с особняками в Ницце, было приятно.

Первой картиной, которую Илья нарисовал в их новом доме-маяке, был портрет беременной на седьмом месяце Саши – в желтом платье, в стиле столь любимого ею Макса Бекмана.

Лаура появилась на свет точно в тот день, который назвали врачи: какая обязательная девочка. Впервые взяв дочь в руки, Саша поймала себя на мысли, что вертит ее, словно…

Словно оценивает, пытаясь найти изъян.

А что, если она, как и ее старший брат, чем-то страдает?

Оказалось, что нет: все анализы были великолепны, и врач сообщил ей, что редко когда за свою многолетнюю практику видел такого здорового ребенка.

А вот с Бекманом возникли кое-какие проблемы. Хоть портрет и нравился Саше, однако она ни за что не повесила бы его на стену их нового и весьма скудно обставленного деревенского дома.

А зачем им много вещей, если у них имеются два ребенка?

И мастерская мужа вверх по винтовой лестнице?

Хорст, позвонивший в пятницу во второй половине дня из Парижа, заявил, что «Саша, беда!» и примчался прямиком оттуда на своем желтом «Порше» к океану.

Была бурная сентябрьская ночь, и гость ей все объяснил:

– На этот раз твой муж несколько перестарался. Да, наш эксперт по Бекману был от портрета «моей матушки» в полном восторге…

Эксперт из Берлина, профессор Экхардт-Шрепе, относился к разряду «книжных червей», самой сложной категории.

– Гм, спасибо, что дал мне возможность побыть твоей матушкой! – улыбнулась Саша, а Хорст продолжил:

– …но ведь Экхардт-Шрепе тебя видел! И огорошил меня заявлением, что портрет явно рисовали с тебя и что, соответственно, это никак не может быть Макс Бекман! Более того, я его еле уговорил не поднимать шумиху, сказав, что после выходных мы снова с ним сядем и потолкуем. Только, боюсь, этот разговор с ним ни к чему не приведет – он же такой упрямый и принципиальный!

Да, напрочь лишенный юмора, крайне педантичный и, вероятно, обладавший чертами аутиста профессор Экхардт-Шрепе из Берлина была не просто книжный червь, а целый удав.

Который вполне мог одним своим словом перекрыть им кислород.

– Так сегодня же пятница! – ахнула Саша, и Хорст уныло заметил:

– Вот именно. Пока что он шастает по Лувру, а в понедельник мне надо как-то объяснить ему, что ты – не моя бабушка, а моя бабушка – это не ты!

Саша заверила его:

– Могу гарантировать, что я не твоя матушка. Но дай-ка подумать…

И придумала.

– Он ведь меня видел тогда на аукционе, не так ли?

– Ну да, когда мы Алексея Явленского реализовывали.

– И на каком-то приеме – как я их не люблю!

– Он там был, да, и мы с ним говорили. Я их тоже не люблю, но что делать, контакты поддерживать надо.

– Но ведь ты не представлял ему меня?

Хорст потеребил ус.

– Кажется, нет. Вы просто обменялись фразами…

– Так и есть! А твою падчерицу он знает?

– Нет, никогда не видел.

– Значит, пусть думает, что я – это она! И не падчерица, а дочь. Ты ведь сам всюду твердишь, что Николь – твоя дочь. И что удивительного, что внучка похожа на бабку?

Хорст заключил Сашу в объятия, а потом помрачнел.

– Так-то оно так, но я обещал ему к понедельнику доказательства, что на портрете изображена моя бабушка.

– Ну, я живое доказательство!

– Боюсь, этого мало. Если не убедим его стопроцентно, то он начнет копать, а такой дотошный господин, как Экхардт-Шрепе, рано или поздно создаст нам массу неприятностей.

Саша снова задумалась.

– Ну, тогда мы представим ему доказательства. У тебя есть знакомый фотограф, причем фанат ретро, который мог бы приехать сюда завтра?

– Найдется. А зачем?

Саша улыбнулась.

– Чтобы сделать фотографии «твоей матушки», то есть меня, с ее портретом на стене, которые ты позднее предъявишь нашему дотошному профессору. Только сам понимаешь, что фото должны быть черно-белые и того времени!

Пришлось постараться – еще бы, время поджимало. Но фотограф, примчавшийся из Парижа (гонорара Хорст не пожалел), сделал ряд фотографий старинным фотоаппаратом, которые коллекционировал. Проявил он их тут же, в одной из ванных комнат, которую в аварийном порядке переоборудовали под фотомастерскую.

На фото была запечатлена Саша с зачесанными на манер конца двадцатых годов минувшего века волосами, в длинной юбке (пришлось наведаться в деревню и взять у одной из местных жительниц наряд ее покойной свекрови) и блузке с камеей (купили на субботнем блошином рынке в соседнем городке).

Саша сидела за столом, читая «Капитал» (матушка Хорста была, как и ее муж, ярой коммунисткой – книгу издания 1923 года они тоже приобрели на блошином рынке), с округлым животом (подушка Лауры), к которому она прижимала тонкую руку.

– Это ведь ты в животе! – хихикнула Саша, толкая Хорста локтем в бок.

На столе лежало большое надкусанное яблоко (Илья Иванович постарался), а на стене во всей красе висел Сашин портрет работы «Макса Бекмана».

Когда переведенная на специальную бумагу, стилизованную под старину, фотография была готова, Хорст обтрепал ее краешки, согнул несколько раз, чтобы образовались трещинки, а затем на обороте косым почерком написал химическим карандашом из коллекции Ильи по-немецки: «Читая Маркса и мечтая о сыне. Гамбург. Апрель 1930».

Берлинский профессор, как потом гордо сообщил ей по телефону Хорст, был поражен и пристыжен, принес долгие и нудные извинения и в тот же вечер дал положительное экспертное заключение о подлинности портрета фрау Доротеи Келлерманн работы Макса Бекмана.

Собственный портрет не отпускал Сашу, поэтому она специально приехала в Цюрих на аукцион, где тот был выставлен в качестве лота.

Вместе с ней в короткий семейный отпуск прибыли Илья, Иван Ильич и Лаура – и муж отправился с детьми в прогулку по городу, желая потом заглянуть ненадолго в музей изобразительного искусства Кунстхалле, дабы приглядеться повнимательнее к подлинникам картин того мастера, работу которого имитировал в данный момент.

Саша, оставшаяся тем утром одна, чувствовала себя расслабленной, счастливой и немного печальной.

Печальной, потому что ее портрет сменит владельца. Вернее, обретет оного – хотя для всех это было полотно из коллекции Хорста Келлерманна-старшего.

Интересно, кто купит эту картину? Вон та жутко богатая пожилая американка в инвалидной коляске, одетая как простая тетушка из дома престарелых, но являющаяся наследницей миллиардов?

Или японская чета, о чем-то тихо совещающаяся на своем языке?

Или богатый коллекционер из Германии, сходивший с ума по Бекману?

Или музей, приобретающий картины через своего представителя? Или арабский шейх, действующий через своего адвоката?

Или…

Сашу вдруг будто под дых ударили. Потому что за минуту до начала аукциона в зал вошел в сопровождении пестрой компании он.

Федор, ее Федор.

За прошедшие годы он изменился, заматерел, но по-прежнему оставался таким же притягательным.

И наверняка таким же испорченным.

Федор теперь явно играл в высшей лиге: дорогой летний костюм, кожаные туфли наверняка ручной работы и, главное, взгляд и поведение не просто богатого и успешного, но крайне богатого и крайне успешного человека.

Того, кто украл картины ее дедушки и наверняка использовал это в качестве первой ступеньки при восхождении к вершине пирамиды богатства и могущества.

Рядом с ним была его свита: высоченная (даже выше его самого) девица в ультракоротком платье, во всей красе открывающем ноги, которые росли, казалось, от несколько кривоватых зубов. Лицо (и кривоватые зубы) были Саше смутно знакомы – ах да, какая-то топ-модель парижских подиумов русского происхождения, то ли Маша, то ли Глаша.

– Федюсик, а куда мне ложить мой браслетик? У него замочек отвалился. К ювелирчику заедем?

Ее малоприятный сюсюкающий голос разнесся по всему залу.

Федюсик! Похоже, у то ли Маши, то ли Глаши, не ведавшей, куда ей ложить браслет из гигантских бриллиантов, с которым, как же иначе, надо было обязательно явиться на аукцион, все существительные были в уменьшительной форме.

Маша-Глаша держалась справа от Федюсика. Самое ужасное помещалось от него слева: радикально сменившая прическу на седой ежик, носившая теперь гигантские очки в канареечно-желтой оправе и черную, но ужасно дорогую кашемировую хламиду ПВК.

Полина Аркадьевна Волкова-Красовская, загремевшая в колонию и, судя по всему, выбравшаяся не только оттуда, но и в Цюрих на аукцион современного искусства.

Саша окаменела. Первой мыслью ее было вскочить и бежать прочь, однако аукцион уже начался, и она бы только привлекла к себе внимание.

А привлекать к себе внимание она не хотела.

Хорошо, что она сидела сбоку и на задних рядах, а шумная группка расположилась, конечно же, впереди, на заранее зарезервированных для нее ВИП-местах.

Федор был Сашиным прошлым – но все равно она на удержалась и отыскала информацию о нем, что благодаря Интернету стало значительно проще.

Он всего за несколько лет, занимаясь сомнительными сделками с цветными металлами и золотом, превратился в так называемого олигарха – нет, не первого и даже не второго ряда, наверное даже и не третьего, но свой миллиард-другой урвать успел, подавшись потом в политику (и оперативно женившись для этого на дочери губернатора крупного российского региона), сделал и там головокружительную карьеру, которая закончилась большим скандалом и исключением его из партии власти (и не менее оперативным разводом с дочерью уже бывшего губернатора, от которой он имел дочку и двух сыновей), а затем подался в шоу-бизнес, пытаясь найти новую сферу деятельности и бизнес-проектов.

Но что он делает в Цюрихе, на аукционе современного искусства, тем более в сопровождении ПВК?

Сашу так и подмывало покинуть аукцион, но она решила остаться и проследить, что же желает купить Федя – нет, давно уже не ее Федя.

Тут продавали концептуальное искусство, а не яйца Фаберже, царские иконы или драгоценности бывшей императорской семьи – русские олигархи ведь обычно посещают именно такие мероприятия.

Оказалось, что не только.

Со все нарастающим напряжением Саша исподтишка следила за шумной группкой: та, веселясь и отпуская шуточки на русском, комментируя происходящее, не пыталась бороться ни за один лот.

Так зачем они заявились – неужели для того, чтобы она столкнулась со своей бывшей любовью?

– Лот 37, полотно Макса Бекмана «Портрет фрау Доротеи Келлерманн». Начальная цена – двести тысяч долларов. Кто желает предложить больше?

Двести пятьдесят, триста, четыреста, семьсот…

Борьба разворачивалась между уже известными Саше соперниками: бедно одетой американской миллиардершей, пожилой японской четой и немцем с тростью.

– Миллион!

Возникла пауза, и аукционист спросил:

– Кто желает предложить больше?

Внезапно табличку с номером «37» (случайно – или намеренно?) подняла ПВК, провозгласившая на дурном французском:

– Два миллиона!

Публика завертела головами, американская миллиардерша, жутко богатая, но скуповатая, дернулась, японцы зашушукались, а немец с тростью махнул рукой – он вышел из игры.

Сияющий как золотой червонец аукционист пожелал знать, не желает ли кто-то предложить больше.

Японцы предложили два миллиона пятьдесят тысяч – тоже жмоты! Американская миллиардерша назвала два миллиона сто пятьдесят.

– Три миллиона!

Публика загалдела.

Японцы, посовещавшись, тоже показали жестами – мол, мы больше не будем тягаться.

Американская миллиардерша, раскрасневшись, предложила три четыреста.

Возникла пауза. Все явно ждали того, что ПВК предложит четыре миллиона – такую сумму за картину Макса Бекмана никто еще никогда на аукционе не выкладывал.

Однако после томительного ожидания не ПВК, а сам Федор произнес на хорошем английском (видимо, поднатаскали):

– Пять миллионов!

Аукционист, сглотнув, переспросил:

– Пять миллионов, не четыре?

Ну да, все ждали четыре, а Федюсик бабахнул сразу пять: широкая русская душа олигарха.

Тот подтвердил кивком – да, пять.

– Дамы и господа, предложена сумма в пять миллионов! Желает ли кто-то предложить больше?

Американка зло замахала руками, аукционист немного потянул время, но когда никто так и не объявился, ударил молотком и объявил:

– Продана за пять миллионов долларов номеру 37. Мои поздравления!

Зал даже зааплодировал, а Саша, пользуясь подвернувшейся возможностью, встала и быстро вышла вон.

Вечером того же дня Илья даже спросил ее, все ли в порядке.

– Ты такая… отсутствующая.

Ну да, прошлое, которое для нее давно завершилось, вдруг со всей силой распахнуло дверь ее уютного семейного мирка.

И сделал это Федор.

Не ее Федор. Однако он купил ее портрет под видом портрета матери Хорста – значит, все-таки ее?

– Просто что-то устала. Давайте вернемся домой пораньше и проведем время на пляже?

– Но ты же пляжный отдых не особо любишь, да и не сезон уже…

Саша едва не кричала:

– Давайте вернемся пораньше.

Они, конечно же, вернулись.

Ей потребовалось недели две, а то и все три, чтобы прийти в себя. В первые ночи ей снился Федор – причем сцены были настолько откровенные и непотребные, что, просыпаясь в горячем поту, она брела в ванную, где долго терла лицо холодной водой и полоскала рот жидкостью для зубов.

Что с ней такое? Ведь у нее все есть: муж, дом, сын и дочь.

Дом – бывший маяк.

Поддельные картины и настоящий фонд, помогающий больным детям.

Так чего же ей не хватает?

Уж точно не Федора.

Может, у нее ранний климакс?

Наконец все нормализовалось и Саша забыла, словно наваждение, встречу с Федором, купившим ее портрет за пять миллионов (об этом даже по телевидению сообщали и писали в газетах: «Русский олигарх покупает за рекордную сумму портрет работы Макса Бекмана»).

Ну да, а Ильи Гогурина не хотите?

А это было весьма и весьма символично: Федор украл картины ее дедушки, а теперь приобрел полотно, написанное ее мужем и изображавшее ее саму, полагая, что это шедевр межвоенного искусства.

И выложил за это пять миллионов долларов, часть которых в итоге досталась Илье и Саше.

Больные дети будут рады – на эти деньги можно столько добрых дел совершить!

Выходило, это ее месть, совсем даже не запланированная, Феде – не ее Феде.

Федюсику.

Но разве жизнь дедушки стоила пяти миллионов?

Саша приказала себе успокоиться, понимая, что подспудно, глубоко внутри ее, еще бурлят эмоции.

Так чего же ей не хватает?

Этого она не знала и не была уверена, что хотела знать.

По прошествии месяца все более или менее вошло в привычное русло. В тот день все спорилось: Саша чувствовала, что к ней вернулась прежняя радость жизни.

Кроме того, она заказала для Ильи подарок – особую, невероятно красивую курительную трубку – нет, он не курил, но в качестве аксессуара ведь подойдет!

Илья уехал по делам в Париж (надо было привезти новую партию старых рам и этикеток, изготовляемых лично Хорстом), поэтому, когда в дверь позвонили, Саша, решив, что это почтальон, распахнула ее с милой улыбкой.

На пороге стоял сияющий Федор.

– Привет, малышка, – произнес он, перешагивая через порог и целуя ее в щеку, как будто они расстались вчера. – Отлично выглядишь. Здесь, значит, живешь?

Он был один – без своей то ли Маши, то ли Глаши и, что важнее, без ужасной ПВК.

Саша замерла, чувствуя, что выражение «превратиться в соляной столб» обретает для нее практическое значение – она не могла двинуть ни единой конечностью.

Федор же, как-то по-хозяйски осмотрев коридор, двинулся по комнатам дома.

Их дома.

Их дома, в который его никто не приглашал.

Наконец, очнувшись, Саша поспешила за незваным гостем – и обнаружила его играющим с Лаурой (Иван Ильич был уже в школе).

Они болтали о каких-то пустяках по-французски, и Саша не удержалась от замечания:

– Раньше ты жаловался, что не владеешь иностранными, а теперь вон как шпаришь.

Федор, погладив дочку, ее дочку, по голове, ответил:

– Раньше было раньше, малышка. Должен признать, что я в полном ауте. Такой классный дом, такое классное место, такая классная дочь. Малышка, ты очень хорошо устроилась!