Тэмуджин. Книга 2 Гатапов Алексей

– Большие шаманы стареют, – в голосе Кокэчу послышалась пренебрежительная усмешка, – недалеко то время, когда и они отправятся в мир предков, а земные дела вершить нам.

– Значит, не они это решили, что я должен давать вам клятву?

– Не они.

– Тогда почему я тебе должен верить?

– Потому что все это время тебе помогали мы с отцом и никто кроме нас… и мы дальше будем тебе помогать, мы все для тебя сделаем, если только ты сам будешь считаться с нашими мыслями… И еще потому, что кроме нас тебе не на кого положиться, улус твоего отца вернуть тебе можем только мы – люди рода хонхотан. Все остальные рода отвернулись от вас. И тысячники ваши могут от тебя отвернуться, а взять их в узду сможем только мы…

До Тэмуджина только сейчас дошло окончательно: Мэнлиг сыном стараются взять его в свою волю, а потом, когда он возьмет отцовский улус, они будут править им, как всадники правят конем. И Кокэчу впервые сказал ему об этом открыто: если будешь послушен нам, получишь отцовский улус, если нет, то и улуса не будет.

Стало небывало тяжело и тоскливо на душе, мысли его запутались. Устав думать, он не видел перед собой пути, будто оказался в непроходимых дебрях. Надо было заканчивать разговор.

– Я тебя понял, брат Кокэчу, – сказал он. – Я должен подумать. А сейчас давай отдыхать, завтра много дел.

Они разошлись; Кокэчу ушел в малую юрту, Тэмуджин – в свою, большую. Ложась в темноте на свое место у правой стены, он слышал, как у костра шумела подвыпившая молодежь. «Братьям праздник, – засыпая, успел подумать он, – знали бы они, что сейчас делается на самом деле…»

* * *

Едва забелело на востоке, Оэлун и Сочигэл с сыновьями были на ногах. Скоро поднялись гости и снова все собрались в большой юрте. Снова по кругу пошли чаши с архи – поправляли головы, тяжеловатые после вчерашнего. В этот день предстояли главные свадебные обряды: заплетание кос невесте, поклонение ее онгонам, очагу, жениху, свекру, затем испытание невесты…

Мэнлиг с Оэлун, с одной стороны, и Цотан – с другой, обсуждали, как провести испытание невесты: все девять испытаний, положенные обычаем, пройти ей или обойтись каким-нибудь одним. Остальные, примолкнув, слушали их.

– Полное, полное испытание надо провести, – требовал Мэнлиг, заметно опьянев с хорошей чаши арзы. – Жениху нашему, кажется, в позапрошлом году вы полное испытание проводили. А теперь и нам нужно невесту проверить.

Цотан уговаривала обойтись одним испытанием – любым на выбор – ссылаясь на усталость невесты с дороги.

– Да и времени много потеряем, – говорила она, – ведь испытание невесты не один день может протянуться: и шкуру выделать, и одежду сшить, и войлок скатать… Пусть лучше свекровь сама потом ее проверит, а я ручаюсь за свою дочь.

Оэлун быстро уступила ей.

– И без того видно, что хорошая девушка, – сказала она. – Что же мы, сами посватались и будем ее мучить у себя. Мы верим вам.

Тэмуджин отрешенно посматривал вокруг, на охватившую всех праздничную суету. Вместе со всеми он сидел за столом, поднимал и пригублял чаши с архи, вставал и делал, что положено жениху, а в душе беспокойно метался между двумя разными желаниями: то ему не терпелось поговорить с Мэнлигом и Кокэчу о вчерашнем, разобраться с их нечистыми уловками, то хотелось поскорее покончить со свадебными хлопотами, остаться наедине с Бортэ и не видеть больше никого.

Мать Оэлун заметила его беспокойный вид, улучив время, она подошла сзади и шепнула на ухо:

– Возьми себя в руки, сынок, уж немного осталось.

Тэмуджин взял свою чашу с архи и выпил до дна.

Бесконечно долго тянулось время. Тэмуджин вспомнил, как он лежал в возу под шерстью, спрятанный Сорхоном в тайчиутском курене, охваченный такой же безысходной тоской, как сейчас, и удивился: «Одно дело – побег из плена, не знаешь, когда поймают и убьют, другое – свадьба, то, о чем так долго мечтал и вот, наконец, достиг, а одинаково тоскливо и нудно. Почему так?..»

Бортэ стояла в середине юрты перед очагом, мать Оэлун с правой руки и Сочигэл с левой заплетали ей тоненькие косички – с правой стороны девять (девяносто западных небесных хаганов) и с левой восемь (восемьдесят восточных хаганов). Потом невесту вывели из юрты. Мэнлиг толкнул локтем Тэмуджина:

– Ты тоже иди.

Он очнулся от своих мыслей, поспешно вышел следом.

Перед юртой уже была посажена молодая березка, маленькие листья ее дрожали под слабым ветерком. Под ней стоял туес с архи и куски мяса в широком корыте, на котором возвышалась отваренная лошадиная голова. Рядом горел небольшой огонь, возле него сидел Боорчи в высокой белой шапке, в новых замшевых одеяниях. «Он будет благословлять, – догадался Тэмуджин и порадовался про себя: – Хорошо, что не Кокэчу, не буду лишний раз ему обязан…»

Тэмуджина подвели к невесте. Они взялись за руки и медленно пошли вокруг юрты. С другой стороны невесту вела мать Оэлун. Спереди и сзади шли молодые парни и держали над ними широкую лосиную шкуру. Сделав круг, все подошли к березке.

Боорчи встал с потника. Тэмуджин и Бортэ подошли к нему, склонили головы. Громко и протяжно тот стал говорить слова благословения. Тэмуджин рассеянно слушал его.

– …долгая жизнь, долгое счастье… полное одеяло детей, полная степь лошадей… мяса полный котел… масла полная кадка… архи полный бурдюк… стрел полный колчан… скакун, привязанный к коновязи…

Снова пошли вокруг юрты и снова подошли к березе. Боорчи повторил благословение. Пошли по третьему кругу, и снова Боорчи выговаривал те же слова, словно заклинание.

Благословение закончилось, и Оэлун увела невестку в юрту. Тэмуджин остался угощать огонь вином и мясом…

* * *

Вечером, перед сумерками, наконец, начался последний обряд свадьбы – испытание невесты. Она должна была наскоро перегнать архи и угостить родственников жениха. Остальные, рассевшись вдоль стен, молча следили за ней. У многих на лицах блуждала выжидательная улыбка: даже хорошо обученной девушке не так просто – в чужих посудах, под ждущими, требовательными взглядами чужих людей – сделать все так, как надо. Часто случалось, что от волнения у невесты все шло наперекос: котлы перекипали, кувшины падали, ковши и другая посуда оказывались разбросаны по всей юрте, а сами невесты измазывались в саже так, что становились похожи на восточных чертей. И тогда – смех, позор…

Бортэ умело поставила винный котел на очаге: из бочонка налила хурунгу, к отверстию в крышке прикрепила деревянную трубу и, примерившись по ее длине, поставила другой котел с холодной водой и в ней медный кувшин – для слива архи. Сильным ударом кресала выбила искру, раздула в очаге огонь.

Трудность была в том, чтобы все время поддерживать небольшой огонь в очаге, чтобы он горел ровно и не перегревал хурунгу в котле, и тут же успевать почаще менять воду в другом котле – вычерпывать нагретую и наливать холодную – тоже умело: второпях не сдвинуть кувшин, не уронить трубу и не разлить архи… Но главная хитрость – не передержать, чтобы архи получилось крепкое, и не снять слишком рано, чтобы не вышло слишком мало.

Тэмуджин сидел на своем месте рядом с Мэнлигом. Он смотрел на Бортэ, почти не глядя на то, что она делает, и думал, не веря себе: «Этой ночью мы будем вместе… одни… завтра все гости разъедутся… а мы всегда будем вместе… – и светлая теплая радость разливалась у него в душе, размягчала отвердевшее сердце, будила желание нового, неведомого счастья, но тут же появлялись откуда-то черные, тревожные думы: – А как же быть с Кокэчу и Мэнлигом? Как уладить с ними? Взялись за меня, видно, не просто так, а с большими задумками, хотят связать по рукам и ногам, чтобы не трепыхался, но мне надо их перебороть, отодвинуть с пути… А как?..» – Он с тоской взглянул на дымоход, куда, легко взлетая от очага, уносился сизый дым; небо темнело. – Когда же все это закончится и наконец-то наступит время счастья, без помех и трудностей?.. Иду будто по горной местности, карабкаюсь наверх, тянусь из последних сил, перевалю хребет, а впереди новые пади и вершины…»

* * *

И наконец Тэмуджин с Бортэ проводили всех и остались в юрте вдвоем. Они стояли у двери, за стеной все еще раздавались голоса только что вышедших гостей. Горели все светильники.

У Тэмуджина будто сковало руки и ноги, онемел язык; переполненный счастьем, но еще не веря тому, что достиг его, он несмело смотрел на Бортэ, не зная, как к ней подступиться. Та подняла на него взгляд, по-простому улыбнулась:

– Вот мы и вместе… я сильно устала… давай немного отдохнем, посидим вдвоем.

Тэмуджин с радостью обошел очаг, сел на хоймор и протянул к ней руки.

– Садись со мной рядом.

Та покачала головой:

– Мое место на женской стороне.

Она сидя принялась убирать посуду со стола, у Тэмуджина не сходила с лица счастливая улыбка, он неотрывно смотрел на нее. «Она теперь моя, – несвязно блуждали где-то в уме мысли. – Отныне она всегда будет моей и мы всю жизнь будем вместе…»

– Не смотри на меня так, – не глядя на него, смущенно улыбнулась Бортэ. – Будто ты живьем хочешь меня съесть…

Она смела объедки куском шкуры в берестяное корыто с костями, встала.

– Пойду накормлю собак, наверно, они меня не укусят?

– Я схожу с тобой, – с готовностью сказал Тэмуджин.

– Нет, я пойду одна, – улыбнулась Бортэ. – Плохая хозяйка водит за собой мужа.

«Она еще и умна, видно, – подумал Тэмуджин, глядя на закрывшийся за ней полог. – Тогда и мне надо при ней держаться не хуже, а то подумает еще…»

Но он тут же забыл об этом, как только она вернулась в юрту, и снова на лице его застыла простоватая, появившаяся откуда-то из глубокого детства, счастливая улыбка. Она села рядом, он неотрывно смотрел на нее; она, пересиливая смущение, повернулась к нему, взглянула ему в лицо. Они долго смотрели друг другу в глаза, не таясь, далеко проникая внутрь, открывая друг другу души и мысли свои… Тэмуджин словно в колодец заглядывал в черную глубину ее зрачков, видел в них мягкую и нежную теплоту, и с каждым мгновением наполнялся желанием сблизиться с ней, проникнуть в нее и оказаться в бездонной ее глубине, которая была теперь так близко…

К утру они спали голые, крепко обнявшись и прижавшись друг к другу, будто и во сне не хотели расставаться. Жадно и жарко дышали друг другу в лицо, готовые, проснувшись, снова слиться в горячих ласках.

* * *

Утром провожали сватов – родичей невесты. Договорились, что хозяева проводят их до истока Керулена в полудне пути от Бурхан-Халдуна, где они расстанутся, а дальше их поведут Мэнлиг с сыновьями. Провожать поехали мать Оэлун с Бэлгутэем, Тэмуджин с Бортэ и один из нукеров – Боорчи. Остальные продолжали праздновать в стойбище.

Тэмуджин ехал рядом с Бортэ, вслед за Оэлун и Цотан. Передовыми шли Мэнлиг и Кокэчу; отдалившись от всех, они негромко разговаривали о чем-то между собой. Тэмуджин еще вчерашним утром, столкнувшись с Мэнлигом перед входом в юрту, заметил на его лице загадочную улыбку и понял, что Кокэчу уже передал ему их ночной разговор. И теперь он догадывался, о чем они шептались и ждал, что перед разлукой Мэнлиг подойдет к нему со своим разговором.

«Тоже будет учить, что я должен слушаться их, – неприязненно думал он и ругал себя: – Поздно я разглядел их нутро, поверил, что они все делают от чистого сердца… а Мэнлига еще тогда можно было понять, если вглядеться в него внимательно…»

Когда они перешли через верховье реки Эг и пошли по его правому берегу, Мэнлиг подъехал к нему.

– Брат Тэмуджин, перед разлукой хорошо бы нам поговорить наедине.

Тэмуджин отделился от Бортэ, они порысили вперед. Отъехав на полсотни шагов, перевели коней на шаг. По обе стороны высились заросшие лесом горы, недалеко шумела речка. Тэмуджин молчал, выжидая.

– Брат Тэмуджин, ты должен понять все правильно, – начал Мэнлиг, – то, что сказал тебе Кокэчу, это верно.

– Что верно? – переспросил Тэмуджин, чувствуя вновь откуда-то набирающееся в нем раздражение. – То, что я должен слушаться вас?

– Пора нам поговорить открыто, – жестко сказал Мэнлиг. – У взрослых людей все делается по уговору… Мы хотим вернуть тебе отцовский улус, но хотим, чтобы ты слушался нас, советовался с нами во всех делах… А то зачем же мы будем тратить свои силы и время, если нам от этого не будет никакого проку?.. Ты уже взрослый парень и должен все понимать. Если мы договоримся, будет хорошо нам всем. Ты будешь править улусом, мы будем тебе помогать, ну и, свои дела делать… мы тебе не будем мешать, а ты в наши дела не будешь вступаться, ведь мы люди шаманского корня, у нас свои хлопоты в племени… А мы тебе будем нужны, потому что врагов у тебя будет много, они будут строить вокруг тебя козни, они таких ловушек и сетей наставят, что без нас ты не сможешь ничего поделать с ними. Мысли и души людей в наших руках, куда мы укажем, туда и народ устремится. Потому ты и должен нас слушаться. А когда мы будем втроем, мы не только тайчиутов со всеми борджигинами, но и этих джадаранов вместе с хонгиратами захватим под себя. А потом мы тебя сделаем ханом всего племени… Ну, что ты думаешь?

«Только попадись к вам в руки, свяжете так, что не лучше канги Таргудая будет, – сразу подумал Тэмуджин. – Но как отказать вам? Вы тогда и вредить мне начнете…»

– Надо подумать, – уклончиво сказал он.

– Правильно! – радостно воскликнул Мэнлиг и облегченно вздохнул. – Хорошенько подумай, время у нас есть. Поживи пока с молодой женой и подумай. Я вижу, что ты умный парень, и знал, что примешь верное решение. А втроем мы, знаешь, что сможем в этом племени сделать? Э-э, ты подумай, подумай…

Они разъехались по своим местам.

Тэмуджин разочарованно и подавленно думал: «Вот, наконец, и всплыло их истинное нутро. Помогут, зато потом будут держать как на привязи… видно, что тоже хотят властвовать в племени… своего улуса нет, хотят на моем поживиться. Разве я буду тогда настоящим нойоном, как мой отец?.. Как же быть?.. Подчиниться им? Ну, нет, должен быть другой выход…»

Перед полуднем они были у истока Керулена – маленькой здесь, шумной речки в горной долине между двумя хребтами. Остановились у подмытого быстрым течением крутого берега, сошли с лошадей. В ущелье вниз по реке дул ветер, с шумом раскачивал ветви прибрежных ив и берез.

Прощались недолго; сватам до темноты надо было успеть пройти узкую теснину и выйти в нижнюю долину. Цотан под конец вынула из переметной сумы подарок для Оэлун – широкую соболью доху. Черным огнем вспыхнул на солнце блестящий мех, когда ветер встряхнул его в руках сватьи. Оэлун, хмуря довольное лицо, со строгим достоинством приняла подарок, в ответ она преподнесла две золотые и четыре серебряные подвески на большом куске синего китайского бархата. «Последнее отдает», – подумал Тэмуджин, благодарно взглянув на мать. Брызнули архи на восемь сторон неба. Выпили все по чаше и стали прощаться.

К Тэмуджину первым подошел Алчи, они обнялись.

– В будущем мы будем заодно, – шепнул ему тот, заглядывая в глаза. – Ты только верни себе отцовский улус.

Цотан обняла Тэмуджина, поцеловала в лоб, а Бортэ она нарочито строго наказывала:

– Будь хорошей женой, роди побольше детей.

– Хорошо, – улыбнулась та.

Подходили прощаться остальные, и скоро сваты сели на коней.

– Живите в радости! – говорили они, отъезжая.

– Пусть дорога ваша будет ровной, – отвечали им.

Шагом удалялись сваты вниз по речке.

Тэмуджин мельком посмотрел на Бортэ. Прищурив сухие глаза, она задумчиво и твердо смотрела вслед своим родным. Те быстро проехали открытое место в полсотни шагов и один за другим скрывались в зарослях молодой ивы. Оэлун взглянула на невестку, отмечая крепость ее духа, и одобрительно улыбнулась.

Обратную дорогу Бортэ ехала с матерью Оэлун, они о чем-то беседовали между собой.

Тэмуджин, уединившись, снова принялся за свои думы. Снова не было на душе у него покоя. Как и в плену у Таргудая, как и еще раньше, когда они враждовали с Бэктэром, как и недавно, когда он шел по следам грабителей, угнавших у них лошадей, в груди у него томилась душная тревога, без выхода бились черные беспокойные мысли. Не было видно просвета вокруг, повсюду окружали неизвестность, вражда, и впереди его ждало что-то темное, неясное, оттого и страшное.

Раньше, когда он полагался на Кокэчу и Мэнлига, считая их истинными друзьями, он будто шел наверх, к вершине, шел трудно, карабкаясь по камням, но шел вперед и, казалось, понемногу добирался до своей цели. Теперь же, когда они открылись перед ним, показали истинное свое нутро, он будто по скользкой грязи в дождливую погоду скатился обратно вниз, в яму, и не знал, как ему быть, куда идти дальше.

Когда, добравшись до Эга, они поили коней в речке, к нему подошли веселившиеся позади Бэлгутэй и Боорчу. Увидев его потемневшее от безысходных дум, сурово застывшее лицо, они удивленно переглянулись и отстали. Заметила его тоску и мать Оэлун.

– Тэмуджин, что с тобой? Ты не заболел? – она приблизилась к нему вплотную, встревоженно оглядывая его.

– Нет, мать, – он встряхнулся, отгоняя невеселые мысли, улыбнулся. – Просто я задумался.

– Задуматься сейчас впору Бортэ, а не тебе, – тихо шепнула она, укоризненно покосившись. – А она вон как хорошо держится. Теперь тебе надо быть повеселее с молодой женой… А ну, – она обернулась к остальным, – давайте, брызнем на этой речке хозяевам урочища, да и самим нам пора подкрепиться.

Они привязали коней, сняли переметные сумы и сели кругом на солнечном месте. Тэмуджин выпил вместе со всеми и поел. Глядя на Бортэ, он сначала попытался показаться радостным и беспечным, улыбнулся раз, другой, но дальше ничего не мог поделать с собой: внутри у него все было напряжено. Мысли его рыскали в поисках выхода; глаза сами собой сужались, уставившись в одну точку, каменело лицо. Он не видел, как остальные, заметив его невеселое настроение, тоже притихли и недоуменно переглядывались между собой. Отвернувшись от всех в другую сторону, он медленно перебирал свои мысли:

«Дядья непригодны… тесть Дэй Сэсэн слабоват… джадаранский Хара Хадан мог бы помочь, но сейчас с ним нельзя об этом и говорить: он озабочен другим… отца и деда Тодоена нет, они бы подсказали… – Тут его мысли будто зацепились за твердое: – А что-то ведь отец мне говорил…»

Тэмуджин напряг память, вспоминая, и вдруг его словно шилом кольнуло, он вспомнил его слова: «Если я уйду к предкам, за помощью ты пойдешь к чужаку Тогорилу, а не к соплеменнику Таргудаю…»

– Вот! – громко произнес он, облегченно выдохнув и пристально глядя вперед.

Все сидевшие рядом опасливо посмотрели на него.

– Что с тобой? – испуганно спросила Оэлун. – О чем ты?

– Ничего… сидите… – Тэмуджин встал и пошел в сторону, удаляясь от них вдоль берега.

«…Тогорил мне кое-что должен, – почти слово в слово вспоминались ему слова отца, – а он из тех людей, которые помнят добро… Ни на кого из наших нельзя положиться так, как можно положиться на Тогорила… Но человек он расчетливый и не любит слабых. Надо показать ему свою силу и что-то ему дать…»

Он резко повернулся и быстро пошел к стоящим у деревьев лошадям, бросив на ходу:

– Поехали…

Те, молча пожимая плечами и пристально глядя на него, засобирались.

«Только Тогорил мне поможет, – уже решительно думал он, понукая коня по узкой тропе. – Теперь уже можно к нему ехать, я выжил, женился, у меня есть свое знамя, а войско целиком стоит у дружественных джадаранов… Стоит ему своих послов отправить к нашим нойонам и пригрозить им, они от страха все мои табуны соберут и вернут мне. И никакой Мэнлиг не нужен…»

Рысью прискакав в стойбище, далеко опередив остальных, которые еще не вышли из леса, он застал всех оставшихся за внешним очагом. Сочигэл с Тумулун и братья сидели у огня вместе с гостями – с Джэлмэ и пятью хамниганами. Хоахчин несла что-то в мешке из молочной юрты.

Тэмуджин наскоро привязал коня, не обращая внимания на удивленные взгляды сидевших.

– А где же остальные? – спросила Сочигэл.

– Сейчас приедут, – коротко ответил он и, найдя взглядом старшего из хамниганов, кивком головы отозвал его в сторону.

Вдвоем они отошли к хамниганскому чуму, встали боком друг к другу.

– Вы уже трижды оказывали нам помошь, – сказал Тэмуджин, дружелюбно глядя ему в лицо. – Помогите и на этот раз.

– И десять и сто раз мы с радостью поможем своему другу, – без раздумий ответил тот, решительно глядя на него. – Что нужно сделать?

– Проведите меня через горы на кереитские степи.

Тот подумал и удивленно посмотрел на него:

– Ведь вам легче будет объехать вокруг, по открытой степи. А горная дорога трудна для лошадей.

– Я хочу, чтобы никто не узнал об этой моей поездке, – сказал Тэмуджин. – В степи южнее Керулена меня могут увидеть люди, догадаются, разнесут.

– Мы вас проведем, – твердо обещал тот. – Когда вы хотите отправиться в путь?

– Прямо сейчас, приготовимся и поедем.

– А сколько вас человек?

– Со мной будут двое братьев.

– Тогда я поеду с вами, а остальных своих братьев отправлю домой.

– Хорошо.

Подъехали отставшие мать Оэлун с Бортэ, Бэлгутэем и Боорчи. Тэмуджин решительно подошел к матери. Та пристально смотрела на него, и было видно, что она не на шутку встревожена его поведением.

Разговор, опередив его, начала мать.

– Что-то с тобой случилось, сын мой, – протяжно сказала она. Сойдя со своей кобылы, она передала поводья подскочившему Хачиуну. – Пойдем в юрту, нам нужно поговорить.

Тэмуджин пошел первым. Закусив губу, набираясь терпения, он вновь приготовился к спору с ней.

Оэлун вошла вслед за ним и прошла на женскую сторону. Тэмуджин сел на хоймор и дожидался, когда сядет мать. Та, не снимая верхнего халата, присела рядом и посмотрела на него жалостным, испытующим взглядом.

– Сын мой, ты, видно, сильно устал, у тебя перегрелась голова, – сказала она. – Все последнее время ты не знал покоя и перетрудился. Надо тебе хорошенько отдохнуть, поспать, а потом постоишь под западным ветром, подышишь, и голова твоя прояснится.

Тэмуджин невесело усмехнулся; он понял: мать заподозрила его в неладном.

– Мать, я не тронулся умом, – сказал он. – Просто мне сейчас же нужно отправляться в путь.

– В какой еще путь тебе надо отправляться?! – громко воскликнула она, уже не сдерживая раздражения. – Еще и гости не разъехались, с женой как следует не побыл…

– Гости все свои люди, а с Бортэ мне и самому не хочется расставаться… да так, что сердце в груди болит, – терпеливо сказал он и погладил правую руку матери. – Но сейчас я не могу терять время дома, дело у меня важное и оно не будет ждать… Я должен сейчас же ехать к хану Тогорилу… И я не тронулся умом, – твердо повторил он и улыбнулся. – До этого мне еще далеко.

Мать Оэлун, помедлив, еще раз внимательно посмотрела ему в глаза, убеждаясь в своей ошибке, и облегченно выдохнула.

– Слава западным богам… – она неловко улыбнулась, – а я подумала… Но почему так сразу нужно тебе ехать?

Он почти слово в слово рассказал ей о своем разговоре с Кокэчу и Мэнлигом.

Та, внимательно выслушав его, надолго замолчала, ошеломленно глядя в остывший очаг. Между бровями ее пролегла глубокая складка, уголки губ тяжело опустились, и Тэмуджин впервые отметил про себя, что мать стареет.

– Что ж, я и не знала, – наконец, промолвила она. – Думала, остались еще честные люди на земле, а оказывается, не так… Поезжай, раз так надо, удерживать не буду, я уже поняла, что ты лучше нас всех знаешь, что нужно делать, но одно спрошу, сынок, нельзя ли тебе подождать хоть день, с женой побыть? Жалко мне ее, только что навсегда оторвалась от своих и тут ты ее покинешь.

– Нельзя, мать, нельзя, – Тэмуджин был рад, что на этот раз обошлось без долгих разговоров. – Мне надо успеть все сделать, пока Мэнлиг и Кокэчу думают, что я дома, с женой. А то потом они опомнятся, Кокэчу начнет узнавать через своих духов о том, что я делаю, а когда узнает, он постарается мне помешать. Я должен успеть все сделать в это короткое время. А ты хорошенько помолись моим предкам, чтобы укрыли меня от них, и каждое утро брызгай западному хагану Чингису Шэрээтэ Богдо.

– А почему ему? – удивленно глядя на него, спросила Оэлун.

– Однажды он мне приснился, – коротко объяснил он и приступил к главному: – Отец сказал мне о Тогориле так: чтобы его о чем-то просить, сначала надо показать ему, что ты не никчемный человек, что твердо стоишь на ногах, и еще нужно что-то дать ему в подарок.

– У нас, пожалуй, ничего не осталось, – растерянно сказала мать, оглянувшись по юрте. – Ведь не будешь дарить ему оружие, это не нукер, а хан.

– У нас есть соболья доха, – напомнил Тэмуджин.

Мать обрадованно посмотрела на него.

– Верно, – сказала она. – Как это я забыла про нее. Эта вещь, пожалуй, и для хана подойдет.

Через малое время Хасар и Бэлгутэй сидели на конях, с притороченными переметными сумами, при луках и колчанах, ждали Тэмуджина. Тот вышел из большой юрты в сопровождении Бортэ; та первой подошла к коновязи, отвязала повод его жеребца и подала ему. Хачиун подал заводного коня старшему хамнигану. Из молочной юрты выходили матери Оэлун и Сочигэл с туесами и чашами в руках, готовые брызгать им вслед.

Тэмуджин кивнул на прощание всем и первым тронул коня в сторону леса.

Мать Оэлун подошла к Бортэ и сунула ей в руку чашу с молоком. Та нагнулась к земле, сорвала пучок белого ковыля и, макая им в молоко, трижды брызнула вслед удалявшимся всадникам.

XV

Через четыре дня по берегу небольшой реки они вышли из горных теснин на юго-западную сторону. Вышли на эту реку еще глубоко в горах, и Тэмуджин узнал от хамнигана, что это и есть та самая Тула, в среднем течении которой, как знали все на Ононе, находилась обычно летняя ставка кереитского хана. Обрадовавшись, Тэмуджин решил держаться нее, чтобы не сбиться с пути в незнакомой степи.

Ночи в горах были холодные; Бэлгутэй на третий день пути простудился и теперь сипел голосом. Хасар посмеивался над ним:

– Ты там перед кереитским ханом голос свой не подавай, лучше уж помалкивай. А то он подумает: оказывается, много архи пьют эти сыновья Есугея, мне такие друзья не нужны…

Бэлгутэй виновато посматривал на Тэмуджина, но тот, не обращая внимания на их разговор, думал о своем.

Впервые выехав на другую сторону Хэнтэйских гор, братья с любопытством оглядывали новую местность. С гребней сопок далеко виднелась холмистая степь, бескрайним простором уходя на запад, вслед за солнцем. По пути они часто поднимались на вершины сопок, намечали дорогу перед собой и, огибая стороной поначалу редкие встречные стойбища, скорой рысью продвигались вперед.

На второй день стали появляться большие курени, и Тэмуджин, чтобы потом их не приняли за лазутчиков, решил заехать в один из них и спросить дорогу. Пропустив мимо два куреня, они приблизились к третьему на извилистом берегу Толы.

У восточного прохода встретила их стража из пяти воинов в шлемах и доспехах. Поздоровавшись, Тэмуджин сказал им:

– Мы едем от ононских монголов к хану Тогорилу.

Их без промедления провели в середину куреня, из большой юрты вышел пожилой нойон в широких бархатных одеждах, оглядел их и коротко расспросил:

– От какого рода едете к нашему хану?

– От борджигинов, – уклончиво сказал Тэмуджин.

– От какого нойона?

«Они все знают», – подумал он и признался:

– Я сын покойного Есугея-нойона, мой отец был анда вашему хану.

Нойон недолго подумал, кивнул и сказал:

– Я дам вам провожатых до следующего куреня, дальше вас проводят другие.

Обрадованные таким приемом, теперь они продолжали путь в сопровождении двух всадников. Те держались с ними почтительно.

«Хороший порядок в кереитском ханстве, – удовлетворенно думал Тэмуджин, поглядывая на молчаливых воинов, рысивших с ним рядом. – Все делается быстро и без задержки… О порядке в улусе часто говорил и мой отец…»

Ехали еще два дня, переходя от куреня к куреню, сменяя провожатых. На третий день перед полуднем они, наконец, подъехали к темному бору на среднем течении Тулы, рядом с которым под южным склоном высокой сопки раскинулся огромный белый курень – ставка кереитского хана. На входе с южной стороны стояло десять воинов со щитами и копьями.

Их остановили и провожатые доложили старшему караула:

– Послы от ононских монголов.

– Сыновья киятского Есугея-нойона, – добавил Тэмуджин.

Строгий видом молодой десятник ткнул в грудь одному из воинов, тот молча отвязал от коновязи серого мерина, поскакал в курень. Десятник повернулся к ним и плеткой показал на пустую коновязь в стороне, видно, предназначенную для гостей:

– Там привяжите коней.

Тэмуджин первым спешился, знаком приказал своим следовать за ним; они отвели коней и привязали.

Ждали долго. Припекало полуденное солнце. Тэмуджин беспокойно думал: «Наверно, уже давно доложили; что-то уж слишком долго тянет. Отец говорил, что он честный человек. Неужели ошибся в нем?.. Хотя, хан, может быть, занят и своими делами… наверно, много дел у него…»

Хасар, стоявший с ним рядом, с усталым вздохом присел было на корточки, но Тэмуджин посмотрел на него таким взглядом, что тот вскочил как ужаленный и стал, нахмурившись. Бэлгутэй стоял неподвижно, тихо сопел под нос, исподлобья глядя вокруг красноватыми от простуды глазами. С висков его обильно стекал пот, и время от времени он вытирал его тыльной стороной ладони. Хамниган не отходил от коней; со спокойным, бесстрастным лицом, будто он стоял сейчас не перед ставкой кереитского хана, а у своего чума в горной тайге, поглаживал морду своему каурому мерину.

Наконец, из глубины куреня послышался рысистый топот и Тэмуджин, взглянув, узнал воина из караула.

– Хан вас ждет, – сказал тот, осадив коня и почтительно глядя на Тэмуджина.

Быстро разобрали коней и порысили вслед за воином.

Тэмуджин почти не смотрел по сторонам. Весь отдавшись ожиданию встречи с ханом, он перебирал в памяти все слова, которые должен был сказать.

«И все же он анда моего отца, – напоследок подумал он, набираясь решимости. – Не чужой человек, и я могу его просить, да и отец мой однажды ему крепко помог…»

Они приблизились к середине куреня, где стоял ханский айл. В кругу было шесть больших юрт из белого войлока и в середине – огромная, не меньше, чем в четырнадцать больших стен – юрта с высокой, покрытой блестящей красной краской деревянной дверью.

В айле их встречали. Чистые, опрятные слуги, разодетые в одежды из пестрых тканей, кланяясь, приняли коней и тут же куда-то их увели. Другие провели их к высокой красной двери, открыли и, низко кланяясь, пропустили вперед.

Тэмуджин вошел первым. Изнутри юрта показалась ему еще выше и просторнее, чем снаружи, и сплошь была устелена праздничными коврами.

На хойморе, на возвышении, сидел хозяин – крупный, дородный мужчина лет сорока в белом атласном халате, с седеющей бородой и волосами, туго стянутыми назад. Властными, проницательными глазами он молча оглядывал их, переводя взгляд с одного на другого.

Тэмуджин прижал правую руку к сердцу и низко поклонился. Выпрямившись, с вежливой улыбкой глядя на Тогорила, он сказал:

– Я Тэмуджин, старший сын кият-борджигинского Есугея, вашего анды, приехал с братьями поклониться вам по случаю своей женитьбы, чтобы известить вас об этом и преподнести небольшой подарок.

Он взял из рук Хасара суму из бычьей кожи, вынул из нее соболью доху и, уложив его на обе руки, подошел к хану с мужской стороны. Он снова низко поклонился, преподнося подарок. Тот, пристально и удивленно глядя на него, встал со своего места, улыбнулся и принял доху. Развернул ее, разглядывая на свету черный искрящийся мех, потряс, будто взвешивая на руках, и набросил себе на плечи.

– Да, это будет моя лучшая доха! И как ровно она сшита! – оживленно восклицал он, поворачиваясь, оглядывая развевающиеся полы. – Давно уже мне не шили такой одежды…

Налюбовавшись отборным шитьем, он снял доху и отдал подскочившей сбоку служанке. И теперь смотрел на Тэмуджина другими глазами.

– Благодарю тебя, сын мой, за то, что не забыл старого анду своего отца и приехал ко мне в такую даль. Ну, что же, садитесь к моему очагу и расскажите о себе, как живете вы, трудно ли вам после смерти отца.

«Правду сказал отец, что ему надо что-нибудь дать, – подумал Тэмуджин, глядя на обрадованного хана. – Теперь-то уж разговор будет».

Присев с правой руки и дождавшись, когда сядут другие, Тэмуджин сказал:

– Большие беды обошли нас, боги помогли нам выжить, но если рассказывать обо всем, то долгий получится разговор.

– Хорошо, – понял его Тогорил. – Я посмотрел на сыновей моего анды и пока этого довольно, чтобы сердце мое насладилось радостью. Сейчас вы отдохнете с дороги, утолите голод, а потом мы с тобой поговорим наедине. А этот твой брат, – он посмотрел на Бэлгутэя, – который сын моего анды?

– Третий, – сказал Тэмуджин.

– Я вижу, он приболел в дороге. У меня есть хороший лекарь, китаец, он быстро его вылечит. Ну, идите…

Их провели в соседний айл. Ободренные первым разговором с ханом, они вошли в пустую юрту, так же устеленную яркими коврами. Тэмуджин сел на хоймор; рядом с ним присел хамниган, имя которого было Улун. Непривычное для слуха имя часто ускользало из памяти, и Тэмуджину, все время занятому своими мыслями, приходилось с усилием припоминать его.

Хасар и Бэлгутэй восторженно разглядывали чистое, ярко украшенное кереитское жилище. Они вольно разлеглись на мужской стороне.

– Вот жилище настоящего хана, – Хасар с хищной улыбкой оглядывался по сторонам. – Нам бы в такой юрте пожить…

– Это было бы хорошо, – сопя носом, вторил ему Бэлгутэй. – А что за звери на этом ковре нарисованы? Это, видно, волк, а это кто?

– Чудовище из какой-нибудь сказки, птица или восточный дух, – говорил Хасар, тоже удивляясь невиданной им раньше красоте, облокотившись и разглядывая рисунок перед собой. – Хорошо же умеют рисовать кереиты.

Тэмуджину было не до восторгов. Его ждал важный разговор с ханом. Добившись хорошего расположения Тогорила, теперь он должен был добиться его согласия повлиять на борджигинских нойонов, припугнуть их. Он чувствовал: чем лучше он выскажет свою просьбу, тем больше будет надежды на помощь. Решалась судьба.

– Вставайте вы, – раздраженно глядя на братьев, сказал он, – скоро нам принесут еду, а вы валяетесь как малые дети.

Они встали, все еще улыбаясь, сели перед очагом и тут же за дверью раздались шаги. Кто-то снаружи приподнял легкий полог из пестрой ткани, и в юрту быстро вошли одна за другой шестеро служанок. Они внесли дымящийся медный котелок, наполненный бараньим мясом, большое медное корыто с жирными кусками жареной рыбы, другое корыто с вареной сметаной и третье с какой-то невиданной едой, белой как снег, наваленной высокой горкой. На двух подносах большими кучами высились большие и малые плоды китайских деревьев, крупные ягоды и орехи. В двух медных кувшинах было что-то горячее.

Расставив блюда на длинном пестро раскрашенном столике, служанки молча поклонились и, пятясь задом, удалились.

– Вот истинная еда! – Хасар, завороженно смотревший за нарядными служанками, повернулся, хищно оглядел стол, дрожа ноздрями. – Такую еду мы раньше и в праздники не видели.

– Да, – во всем соглашался с ним Бэлгутэй, улыбаясь во весь рот. – Вот приедем домой и будем рассказывать, что мы ели у кереитского хана.

– Вы тут потише разговаривайте, – урезонил их Тэмуджин. – А то вы там будете рассказывать, что тут ели, а здесь про вас будут рассказывать, что вы чуть с ума не сошли, увидев их еду.

Бэлгутэй прикрыл рукавом рот, удерживая смех и виновато посматривая на старшего брата. Хасар, пристыженный, замолчал и больше не заговаривал. Нарочито нахмурившись, теперь он старался выдерживать суровый вид взрослого мужчины.

После еды Тэмуджина позвал хан Тогорил.

Страницы: «« « ... 1213141516171819 » »»