Письма из Лондона Робсон Дженнифер
Праздник быстро закончился, Руби и Франк должны были возвращаться в Лондон. Как только они оказались в вагоне поезда, она откинулась на спинку сиденья, вздохнула и попыталась привести в порядок свои мысли и чувства.
– Ты в порядке? – тихо спросил Франк.
– Да. Понимаешь, этот детский дом вовсе не… я хочу сказать, он лучше, чем я ожидала, – ответила она несколько секунд спустя.
– Это правда.
– Ты знаешь, что я?..
– Что ты выросла в сиротском приюте? Знаю. Да и как не знать, когда Питер в тот день орал об этом на весь офис.
– Да, – сказала она. – Конечно.
– Я сам вырос в одном из домов доктора Барнардо[31]. Мой отец умер, когда я был маленьким, а мать не могла заботиться обо всех нас. И потому она отдала меня и моего младшего брата в детский дом. Четырех старших оставила с собой.
– Я тебе сочувствую, Франк.
– Я был маленьким, но до сих пор помню этот день. Им пришлось вырывать меня из ее рук. Я лягался и кричал, как банши[32]. – Он принялся возиться с пряжкой на футляре для камеры. – Я не люблю говорить об этом. Думаю, в Америке не лучше. У людей появляется такое выражение лица, когда они узнают об этом.
– Верно. Ты потом видел ее?
– Нет. Она умерла, когда мне было десять или одиннадцать. Но это уже случилось, когда я давно оставил надежду ее увидеть.
Руби кивнула.
– Я помню это чувство. Хотя моя мать умерла и монахини не переставали напоминать мне об этом, я все еще надеялась. А потом, в один прекрасный день, я просто оставила это.
– Оставила надежду?
– Да. Ужасная вещь, если подумать. Чтобы такой маленький ребенок чувствовал такое невыносимое отчаяние.
Франк кивнул, и несколько минут они оба молчали.
– Время от времени в приют приезжали люди, – начала Руби, когда полузабытые воспоминания переполнили ее. – Семейные пары хотели усыновить ребенка. Они ждали в приемной, и монахини выводили им нескольких детей для знакомства. Когда я стала постарше, я спросила одну из монахинь, которая была подобрее, почему меня никогда им не показывают. Я уже успела сообразить, что я далеко не красавица, и думала, что именно это она мне и скажет. Но она сказала…
Франк взял Руби за руку, и уверенность его прикосновения, дружелюбие, исходившее от него, помогли ей продолжать.
– Она сказала, что моя мать была падшей женщиной. Шлюхой, как она сказала, хотя я знала, что мать работала горничной в отеле. Я помню ее в форме горничной, помню, как она уходила на работу. Поэтому я знала: сестра Джоан говорит неправду.
– А кто присматривал за тобой, когда мать была на работе?
– Не знаю. Я не помню никого рядом. Может быть, она оставляла меня одну. В той комнате, в которой мы жили. Но я, вероятно, каким-то образом понимала, что не должна плакать…
Она остановилась на этом, потому что не была уверена, что голос не изменит ей. Она сжала руку Франка и улыбнулась ему лучшей своей улыбкой.
– Сегодняшний детский дом далеко не идеален. Да и не бывает идеальных детских домов, – сказала она. – Но дети… мне показалось, что они вполне счастливы.
– Мне тоже так показалось.
– Ты видел их лица, когда появился рождественский дед? Вот тогда я поняла, что с ними все в порядке. Что о них заботятся.
– Как поняла?
– Они все еще верят. Все эти улыбающиеся, доверчивые лица… эти дети каким-то образом, несмотря ни на что, верят.
Беннетт появился снова в начале нового года, вошел в офис «ПУ», когда Руби уже собиралась уходить домой.
– Привет, Руби.
– Привет, – сказала она, вдруг почувствовав себя неловко, хотя и сама не понимала, откуда взялось это чувство. – Вы вернулись.
– Вернулся. Вы свободны? Пообедаем вместе?
– Нет. Я имею в виду – да, но я просто не одета подходящим образом.
– Я думал, мы можем сходить в кафе «Победа». Посмотреть, что у них есть в сегодняшнем меню.
– Я с удовольствием.
– Хорошо. Я только загляну к Качу, перед тем как идти. Это всего минута.
Когда они выходили из офиса, на улице уже потемнело, но луна в небе стояла полная и яркая, она проливала достаточно света – по крайней мере, для привыкших к затемнению глаз Руби – чтобы можно было разглядеть детали уличного ландшафта во всех подробностях.
Беннетт не повернул налево – он помедлил, глядя через плечо на руины церкви Святого Брайда, и спросил:
– Не возражаете?
– Если мы зайдем? Ничуть.
Хотя шпиль церкви высоко поднимался над ними, церковь внизу представляла собой пустое пространство. Крыши не было, она сгорела в тот же день, что и отель «Манчестер», а в нефе не осталось ничего, кроме голого, покрытого сажей камня.
– Все говорят о том, что собор Святого Павла устоял, – сказал Беннетт, когда они подошли к огороженным забором руинам, и обвел их взглядом. – Но во время Блица было уничтожено, кажется, шестнадцать реновских церквей. Вы только посмотрите сюда.
– Вы сюда приходили до бомбежек?
– Много раз. Я человек далеко не религиозный, но мне нравилась эта церковь. И это только один из примеров того, что уже было и еще будет уничтожено. Когда эта война закончится, Европа превратится в огромное кладбище.
– Но это только здание, Беннетт. Я не знаю… Я не чувствую такого уж отчаяния. Совсем другое, когда погибают люди. Столько уже погибло. Столько народу страдает и голодает.
– Я согласен. Беда в том… никто не помнит человеческих страданий прошлой войны. Я уж не говорю о том, что горе всех нас поставило на колени. И не имеет значения, что мы поклялись тогда: эта война положит конец всем войнам. И вот, пожалуйста, четверть века спустя мы снова воюем, мы все забыли. Вся скорбь смыта в небытие вместе с нашими воспоминаниями.
– Война не будет продолжаться вечно. Вы знаете это. А когда она закончится, можно будет создать новые воспоминания. Счастливые.
– Хотелось бы мне поверить в ваши слова. Хотелось бы…
– Нам пора, – сказала она, хотя ей и не хотелось прерывать его.
– Да, вы правы. Хватит мне разглагольствовать. Я приехал на мотоцикле – вы не возражаете?
– Нет, – сказала она, хотя мотоцикл немного пугал ее. В то же время ей хотелось сесть у него за спиной, обхватить его за талию, почувствовать тепло его тела.
Джимми и Мария радостно приветствовали их, а их еда – в точности такая же, как в день ее приезда в Лондон – была превосходной, как и тогда.
Руби рассказала ему о Рождестве с Тремейнами, Качем и дядей Гарри, как они разделались с тушеным кроликом и с – ужас ужасов – бузиновым вином, выпив его в честь короля, так как в винном погребе Гарри ничего другого не осталось. Беннетт признался, что никакой рождественской трапезы у него не было, и хотя сердце у нее защемило при мысли о том, что он в тот день был один и остался без обеда, она не стала выпытывать у него подробности. А потом за бутылкой кислого вина, раскопанного где-то хозяином заведения, они говорили ни о чем и обо всем понемногу, пока почти в десять часов она не увидела, что глаза Беннетта ввалились от усталости.
В доме стояла тишина, когда он привез ее к Ванессе, и ей была невыносима мысль о том, что он сейчас, вот так сразу, уйдет, поэтому она попросила его остаться немного и выпить с ней чашечку чая на кухне. Пока они сидели за чаем, а коты вертелись у них под ногами, у Руби возникло странное и совершенно ненадежное ощущение, что в мире все хорошо. Но может быть, всего лишь может быть, она почувствовала вкус будущего, жизни, которая еще может сложиться.
– Вы опять уезжаете, – сказала она наконец.
– Да. Какое-то время меня не будет.
– Но вы вернетесь к нам? Ко… мне?
Он прижал ее к себе.
– Надеюсь. Я в жизни ничего так не хотел.
– И я тоже хочу этого. Я хочу, чтобы вы были в безопасности, живой и здоровый. И свободны от тех обязательств, которые забирают вас у меня. Но вы должны знать – я понимаю, что вы должны сдержать данные вами обещания. Понимаю. Потому что, если вы их нарушите, вы перестанете быть тем человеком, которого я знаю. Человеком, которого я… – она запнулась, не в силах закончить.
Он кивнул, но не стал ничего говорить, просто заглянул ей в глаза и долго еще ничего не говорил.
– Я должен идти.
Они двинулись вверх по лестнице. Руби шла впереди на несколько шагов, но, когда они прошли всего половину пути, он взял ее за руку и нежно привлек к себе.
– Руби, – сказал он, глядя на нее потемневшими от печали глазами. Он взял ее лицо в свои большие ладони, такие теплые и нежные, и поцеловал ее так сладко, с таким томлением, что ей показалось, она сейчас непременно умрет от боли этого поцелуя.
Наконец он отстранился от нее, прикоснулся губами к ее уху:
– Не провожай меня до двери. Не оглядывайся.
И она подчинилась ему. Позволила ему пройти мимо, слушала его шаги по коридору, – щелчок замка на двери, закрывшейся за ним. И только тогда ее колени подогнулись и она опустилась на ступени лестницы, девочка, которая никогда не плакала, позволила слезам литься, пока их больше не осталось и она уже не могла плакать.
Часть четвертая
А потом мы увидели берег Франции, мы увидели поблизости танковый лихтер: на его палубе была натянута веревка, на которой сушилось белье, на лихтере вовсю гремело радио, и между взрывами мин на берегу мы слышали звуки музыки. Мы видели аэростаты заграждения, похожие на смешных игрушечных слонов, танцующих на ветру над массой кораблей, мы слышали рев невидимых за серым потолком туч самолетов. С больших кораблей на тяжелые баржи или легкие суда перегружались войска, а на берегу по коричневым дорогам, рассекавшим холмы, лязгали гусеницами наши танки, неторопливо и неостановимо продвигаясь вперед.
Марта Геллхорн,корреспондент «Кольерс Уикли»(5 августа 1944)
– 25 –
Июнь 1944
Когда Руби утром появилась на работе, все в «ПУ» стояли у приемника в главном кабинете.
– Что там? – спросила она.
– Шшшш, – проговорила Нелл. – Началось. Наши высаживаются во Франции.
Руби уронила пальто на пол и встала поближе к приемнику.
«“Началась новая фаза воздушной наступательной операции союзников”. Эти слова были вступлением к тому, что описывалось как исключительно важное предупредительное радиооповещение нашей Европейской службы, сделанное сегодня утром одним из членов штаба верховного главнокомандования Союзных экспедиционных сил. Эта новая фаза, заявил спикер, в особенности затронет людей, которые живут в двадцатипятимильной прибрежной полосе. Верховный главнокомандующий Союзных экспедиционных сил указал, что в тех случаях, когда это возможно, такие предупредительные оповещения будут выходить…»
– Эмиль, мне нужно, чтобы ты сегодня утром был в Министерстве информации, – сказал Кач. – И звони мне с новостями так часто, как это будет возможно. Может быть, нам удастся к полудню сварганить более или менее приличную статью.
– А не лучше будет опубликовать то, что уже есть? – осторожно заметил Эмиль. – Насколько больше информации может появиться к полудню?
– Я не говорю, что мы должны брать все, – сказал Кач. – Я перепишу мою редакционную статью. Скажи, что мы собирались сдавать материал в печать, как только начнется высадка, но на следующей неделе у нас будет специальный выпуск. Если удастся найти картинку, достаточно сильную для обложки, мы ее используем и привяжем к моей статье. В таком случае этот выпуск не будет казаться устаревшим, когда пойдет в продажу.
– А что, если на обложке опубликовать карту? – предложила Руби. – Показать на ней места высадки и графику, сопроводить ее всей возможной…
Кач покачал головой:
– Это хорошо внутри журнала, но не на обложке.
– Что я могу сделать? – спросила она.
– Вы с Нелл ступайте в лабораторию. Поищите, нет ли у нас приличных фотографий Эйзенхауэра. Еще лучше, если найдете его рядом с Черчиллем или королем. Франк, ты садись на телефон, обзванивай агентства, нет ли у них вчерашних фотографий. Солдаты в полной экипировке ждут посадки на корабли, например.
Времени на разговоры и даже на размышления обо всем, что выходит за пределы непосредственной задачи, не было. Руби и Нелл несколько часов просматривали контрольные листы до начала 1942 года, но сколько они ни искали в этой горе возможностей, нарыли они всего ничего.
В час дня все опять собрались у приемника. Новости внушали надежду по крайней мере в отношении тех сведений, которые сообщались. Кач никого не удивил, проявив свой обычный скептицизм.
– Как идут дела на самом деле, нам пока не сообщат, – утверждал он. – Они пока не будут говорить о потерях, а потери наверняка немалые. Я бывал на морских берегах Нормандии. Они плоские и каменистые, укрыться там негде. Что тут совсем недавно говорил Черчилль? «Огонь артиллерийских батарей на берегу в основном подавлен»? Может быть, но не до начала высадки. Один господь знает, сколько народу погибло, прежде чем они высадились во Франции.
Они выслушали сообщение до конца и вернулись к работе еще на час. Кач собрал их в два часа и сообщил радостную новость: Эмиль откопал несколько фотографий, снятых вчера, – солдаты, ожидающие посадки на корабли перед путешествием во Францию.
– Они пока проходят контроль в Министерстве информации, – устало добавил Кач. – Но Эмиль уверен: они пройдут.
Этого было достаточно. Они убрали двухстраничный разворот с первых страниц, заменили его редакционной статьей Кача, несколькими фотографиями и картой высадки, которую нарисовал мистер Данливи. На обложку поставили фотографию американского солдата: на земле перед ним его рюкзак, он смотрит вдаль – на горизонт.
– Прекрасная работа, всем спасибо, – сказал Кач. – Я уезжаю к полиграфистам. А вы по домам, отдыхать. Все, кроме Руби. Ты мне нужна на минуту.
Она последовала за ним в его кабинет, где Кач принялся рыться в ящиках стола. Потом, обойдя стол, он жестом пригласил ее сесть, протянул ей конверт.
– Что это?
– Мне вчера вечером позвонил дядя Гарри. Он тревожится за Беннетта. Видишь ли, когда Беннетт «отсутствует», Гарри получает открытку первого числа каждого месяца. Это своего рода формальность, которая подтверждает, что он пребывает в добром здравии или что-то в этом духе.
– Гарри не получил карточку в этом месяце, – сказала Руби таким спокойным голосом, что сама удивилась.
– И за предыдущий месяц не получил. А раньше они приходили как по часам. Но каждый раз, когда Беннетт отсутствовал, месяц за месяцем исполнял свой долг, открытки приходили.
– Вы думаете, с ним что-то случилось? – спросила Руби. Хорошо, что она сидела, потому что иначе ноги не удержали бы ее.
– Я не думаю. В отсутствие реальных доказательств я отказываюсь думать, что Беннетт ранен или убит. Но я дал ему обещание и теперь исполняю его.
Кач передал ей конверт.
– Он сказал мне про эти открытки перед своим последним отъездом. Он просил меня передать тебе этот конверт, если открытки перестанут приходить.
– А что там?
– Я не знаю, но тебе лучше прочесть это здесь. Я сейчас должен ехать к полиграфистам, но вечером буду дома. Можешь позвонить мне домой, если захочешь о чем-нибудь поговорить.
Он сжал ее плечо, словно предупреждая. И ушел.
Моя дорогая Руби,
Я не раз собирался написать Вам это письмо, но всегда что-то останавливало меня – страх сказать слишком мало. А может быть, слишком много. И я всегда был уверен, что вернусь к Вам, всегда, до этого дня. Через несколько часов я снова покину Англию, и у меня нет уверенности, что я вернусь.
Я пишу это не для того, чтобы расстроить Вас, причинить Вам боль – напротив. Только чтобы подготовить Вас, если Вы все же получите известие о моей смерти, потому что Вы и без того вынесли немало потрясений за время этой жуткой и страшной войны.
Вы были моим другом, Руби, и больше, чем другом, я думаю. Вы были моей Северной звездой, моей точкой света на темном небе, верным маяком, указывающим мне путь домой. (Уж простите меня за такую жалкую поэзию, но именно эти слова приходят мне на ум, когда я покидаю Вас.)
Будь я посмелее, я бы сказал Вам эти слова в лицо, в Ваше прекрасное лицо, которое преследует меня во сне и стоит перед глазами, когда я бодрствую. И потому я решил облегчить мое сердце и признаться во всем, когда мы сидели вечером в кухне у Ванессы после ужина в кафе «Виктория». И я почти смог.
Я надеюсь вернуться к Вам – я хочу этого больше всего в жизни – и все же я знаю, это маловероятно. А потому я прощаюсь и благодарю Вас за Вашу дружбу и расположение и, если не ошибся, за Вашу любовь.
Я прошу Вас теперь только об одном: будьте счастливы – не оглядывайтесь и не скорбите о том, что могло бы случиться, но не случилось. Живите и будьте счастливы, и никогда не переставайте писать, что бы ни случилось. Пишите Ваши статьи и раскрывайте мир, а если будете думать обо мне, то думайте только о том, что я любил Вас, только Вас и ничего больше. Только Вас.
Беннетт
Когда Руби пришла домой почти в восемь часов, Ванесса и Джесси на кухне готовили поздний ужин. В чистке картошки и морковки было свое утешение, и к тому времени, когда все сели есть, она немного успокоилась, если не повеселела. Она знала, что по-настоящему веселой больше никогда не будет, пока не убедится, что Беннетт жив и в безопасности.
За едой они говорили о пустяках, чтобы дать себе передышку после тяжелых событий дня, но, когда время подошло к девяти, Руби последовала за Ванессой в библиотеку и встала у приемника в ожидании новостей. Новости начались с обращения короля к народу и империи, и это его послание было гораздо более уверенным и твердым.
«И снова мы должны пройти через решающее испытание. На сей раз это не сражение за выживание, мы сражаемся, чтобы одержать окончательную победу за правое дело. И опять от нас требуется нечто большее, чем смелость, чем выносливость. Нам необходимо возрождение боевого духа, новая непобедимая решимость».
– И опять прекрасная речь, – сказала Ванесса, наклоняясь к приемнику, чтобы выключить его. – Наш дорогой король очень старается, но это оказывает такое… Руби? Что случилось? Почему ты плачешь?
– Вот, – сказала она, вынув из кармана письмо Беннетта. – Это мне Кач передал. Беннетт пропал. Он, я имею в виду, дядя Гарри, не получал от Беннетта новостей. Он обычно получает открытку со службы Беннетта в начале каждого месяца, но теперь вот уже почти два месяца ничего.
Ванесса прочла письмо, а когда подняла глаза, они тоже были полны слез.
– Моя дорогая девочка.
– Если бы только я сказала ему, что я чувствую. Если бы только… я не знаю, как вынести это.
– Таким был его выбор, – сказала Ванесса, взяв руки Руби в свои. – Он, конечно, никогда ни словом не обмолвился о том, чем он занимается, это был его выбор. У него не было ни жены, ни детей, и его родители умерли. Он говорил, что лучше жизнью будет рисковать он, чем человек, у которого есть родня, зависящая от него.
– А вы? – спросила Руби сквозь всхлипы. – Для вас он как сын, а для девочек – брат. И что теперь будет с Качем? Сначала Мэри, теперь лучший друг?
– А ты, моя дорогая? Разве тебе он не нужен?
– Ванесса, не надо. Пожалуйста.
– Хорошо-хорошо. Я понимаю. Да. И я не думаю, что ты должна сдаться. Несколько открыток, не пришедших вовремя, – это не извещение о смерти. Я пока буду верить, что он жив. И я думаю, ты тоже должна верить. Ты должна сосредоточиться на работе, что наверняка делает сейчас и он…
– И обрести новую непобедимую решимость.
– Да, точно, как сказал король. Обрети свою решимость, и она поможет тебе.
– 26 –
С началом операции «Нептун»[33] начались и обстрелы снарядами «Фау1» – их прилетало до сотни штук в день. Хотя причиняемый ими ущерб не шел ни в какое сравнение с тем, что делали убийственные бомбардировки времен Блица, паника, которую они вызвали, была не менее жуткой.
Никакого предупреждения об атаках не было. Вскоре Руби уже потеряла счет тем случаям, когда она шла по улице в более или менее неплохом настроении, солнце светило ей в лицо, а в следующий миг она уже пряталась за ближайшим почтовым ящиком или припаркованной машиной, потому что здание в конце квартала вдруг взрывалось пламенем. Люди в шутку стали называть эти снаряды хрущами, но она не видела ничего смешного в летающих бомбах и ужасе, который они сеяли.
Прошел месяц, еще один, дядя Гарри с тех пор так и не получил ни одной почтовой открытки. Но Руби не могла перестать надеяться, пока не поступят достоверные сведения о том, что случилось с Беннеттом. Она цеплялась за кроху веры, за этот спасательный круг надежды в океане отчаяния.
Еще одним утешением была работа, хотя ее вскоре начали раздражать те ограничения, что Кач накладывал на нее и всех остальных в «ПУ». Сколько бы она ни просила отправить ее во Францию, чтобы она могла присылать сообщения откуда-нибудь с безопасного места, далекого от передовой, как это делают многие другие, в ответ она слышала одни отказы. Кач предпочитал полагаться на материалы внештатных сотрудников, присылаемые из Франции, и заявлял, что для журнала так дешевле, по крайне мере, до тех пор, пока союзники твердо не закрепились в Европе.
Руби пыталась быть терпеливой, но для нее было мучительно оставаться на задворках, тем мучительнее, что она прочла статью Марты Геллхорн о санитарах, доставляющих раненых на корабли-госпитали, или драматические свидетельства Ли Миллер о полевых госпиталях, разрушенных французских деревнях и очагах немецкого сопротивления на превращенных в руины улицах Сен-Мало. Самым сильным ударом для нее стал экземпляр «Америкен», присланный Качу Майком Митчеллом, в котором передовой была статья Дэна Мазура, посвященная освобождению Шербура.
– Это не статья, а пережаренная куча всякой дряни, Руби. Не понимаю, почему тебя это так волнует, – спокойно заметил Кач.
– Вы знаете, почему. Вы знаете, что я бы в десять раз лучше написала этот материал.
– Да, но меня не очень заботит, что случится с Дэном Мазуром. А если убьют тебя, то у меня до конца жизни не будет спокойной ночи.
– Будь я мужчиной, вы бы меня отпустили, – настаивала она. – И вы бы не говорили с ним так, чтобы он чувствовал себя виноватым за то, что обратился к вам с этой просьбой.
– Может быть. Не знаю. Но причины, по которым я удерживаю тебя здесь, не имеют никакого отношения к твоему полу. Ты способнее многих журналистов-мужчин, каких я встречал. И ничуть не уступаешь им в цепкости и отваге. Этот кретин Дэн Мазур рядом с тобой просто никто.
Она ничего не сказала в ответ на его похвалу, хотя воспоминания о его словах согрели ее потом, когда она вечером улеглась в кровать и попыталась уснуть.
– Ну так и что же? Если я настолько хороша…
– Ты хороша. Но мы оба знаем, что военное министерство отказывается аккредитовать женщин в качестве военных корреспондентов. А без их разрешения ты во Францию не попадешь.
– Обещайте мне, что отпустите меня, если они все же начнут давать аккредитацию.
– Хорошо. Я тебя отправлю, но только когда ты получишь разрешение и я соглашусь, что ты там будешь в безопасности.
Июль сменился августом, и сопротивление военных сил Оси постепенно, хотя и кроваво, подавлялось по всей Франции, и к этому времени возражения Кача перешли в фатальную готовность смириться с неизбежным.
– Я вчера столкнулся с главредом «Ивнинг Стандарт», – сказал как-то утром Кач. – Он сказал, что они обратились с просьбой дать аккредитацию своему военному корреспонденту Ивлин Айронс.
– И что – дали? – взволнованно спросила Руби.
– Нет пока. Военное министерство явно думает над этим. Но, может быть, теперь стоит попробовать и подать запрос на тебя. Бог знает, сколько времени им потребуется, чтобы принять решение.
– Так я могу прямо сейчас пойти в Макмиллан-холл?
– Дай-ка я сначала поговорю с Франком. Не можешь же ты одна ехать во Францию – и даже не думай мне возражать в этом вопросе. К тому же какой смысл в статьях без сопроводительных фотографий? Но ты же знаешь Франка. Он терпеть не может никуда уезжать из родной страны, так что наверняка устроит скандал.
Трудно было представить, что добродушный и кроткий Франк будет активно возражать против чего бы то ни было, и в конечном счете его протесты вряд ли были такими уж категорическими, потому что Кач разрешил им обоим этим утром, чуть позже, отправиться в Макмиллан-холл. В одиннадцать часов они сидели по другую сторону стола от капитана Таттла, самого симпатичного Руби чиновника Лондонского отделения Министерства информации, того самого чиновника, который морочил ей голову, когда она запросила информацию о таинственном работодателе Беннетта.
– Получение разрешения на допуск вас, мистер Госсадж, в зону Европейского театра военных действий не составит проблем, – сказал он, когда они подали документы на аккредитацию. – Но, к сожалению, для вас, мисс Саттон, я этого сделать не могу.
– Я же наверняка не единственная женщина-журналистка, которая обращается к вам с таким запросом, – возразила Руби. – Не можете же вы отказывать всем нас.
– Мы и не отказываем всем. Мы рассматриваем заявление от некоторых – от весьма немногочисленных некоторых, – но только для работы вдали от линии фронта. Но и в этом случае, должен вам сообщить, мое начальство не приводит в восторг такая идея.
– И что же мне тогда делать? Просидеть остаток войны в Англии?
Капитан Таттл наклонился к ней, перешел на заговорщицкий шепот.
– Вы спрашиваете меня, что бы я гипотетически сделал, оказавшись на вашем месте?
– Да. Гипотетически, – прошептала она в ответ.
– В таком случае я бы как американец поговорил с кем-нибудь из отдела по связям с прессой в ГКСС[34]. Я бы спросил, как мне найти капитана Зилински. Вот что бы я сделал, если бы хотел до конца месяца попасть во Францию.
– А где находится ГКСС? – спросил Франк. – По пути в Буши-парк? За Твикенхэмом? Это более часа езды на поезде в одну сторону.
Капитан Таттл покачал головой:
– К счастью, у них есть филиал здесь, в Макмиллан-холле. Кажется, капитан Зилински сегодня на месте. – Он откинулся на спинку стула и заговорил нормальным голосом, собирая заполненные документы Франка: – Ваш пропуск корреспондента-фотографа будет готов к концу недели, мистер Госсадж. Я могу помочь вам двоим чем-нибудь еще? Нет? В таком случае приятного дня, и удачи, мисс Саттон.
Полчаса спустя они говорили с капитаном Зилински. Тот внимательно выслушал Руби, которая рассказала о себе, о своем журналистском опыте работы.
– Что ж, меня все это вполне устраивает. Я могу дать вам аккредитацию на тридцатьдней со дня вашего отплытия во Францию. Вы знаете, когда вы хотите отправиться туда?
– И это все? Вам больше ничего не нужно? Я не должна заполнять никакие бланки?
– Нет. Вам придется расписаться на вашем корреспондентском пропуске, но это все. Я знаю вас, мисс Саттон. Я несколько лет читаю вашу колонку в «Америкен». Вы наверняка сможете отправить домой достойные материалы, в отличие от тех халтурщиков, что уже там работают. В любом случае, когда вы планируете отплыть?
– Не знаю. Кач не сказал.
– Давайте спросим у него. Какой у вас номер в «ПУ»?
– Центр 1971.
Капитан начал набирать, когда она еще не успела назвать последнюю цифру. Через несколько секунд он уже говорил с Качем.
– Мистер Качмарек? Говорит Тим Зилински из отдела по связям с прессой ГКСС. Здесь ваша сотрудница, мисс Саттон. Мы хотим узнать, каким числом мне выпустить пресс-карту для нее. Да… да. Угу. Тридцать дней. Хорошо, я не возражаю. Нет, не думаю, что они откроют пресс-городки для женщин. Да, понял. Хорошо. Спасибо. Сейчас этим и займусь.
Он повесил трубку и улыбнулся Руби.
– Все улажено. Мы договорились о дате начала вашей командировки – двадцатое августа. Идемте со мной – сделаем фотографию для вашего пропуска. Возьмем ваши знаки различия на воротник и пилотку, наплечный бейджик, закажем для вас личный жетон. Но форму вы должны будете приобрести сами – кто-нибудь из наших девушек скажет вам, где ее заказать. Ну вот, пожалуй, и все. Да, постойте – вам еще понадобится полевой устав. Все наши правила и инструкции.
Во второй половине дня Руби вернулась в офис в великолепном настроении.
– Видите? – сказала она Качу, показывая ему свой пропуск военного корреспондента. – Аккредитация на тридцать дней. А вот мои знаки различия и личный жетон. Мне нужна еще форма – мундир и юбка, но тут есть портной…
– Об этом потом. Зилински сказал тебе, куда он тебя посылает?
– Я не могу останавливаться в официальных пресс-городках, потому что они закрыты для женщин, поэтому меня направляют в эвакуационный госпиталь. Его номер сто двадцать восьмой – это на полпути между Парижем и местом высадки. А потом, когда Париж освободят – а он сказал, это вопрос нескольких дней, – мы сможем побывать там. Вы можете себе представить? Париж!
– Но только после того, как я дам разрешение, и если там будет безопасно.
– Да, да. Конечно, только если безопасно.
– И никакого героизма, никаких прогулок по неизвестным местам. Даже не думай выходить с наступлением темноты. И чтобы Франк повсюду ходил с тобой, как приклеенный. Ясно?
– Ясно. Спасибо, Кач.
– Постарайся, чтобы я гордился тобой, Руби.
– 27 –
Ванесса стоически встретила известие о предстоящем путешествии Руби во Францию, но, когда пришло время прощаться, не смогла скрыть опасения.
– Как я вынесу, если с тобой что-то случится? Я и без того не сплю ночами из-за Беннетта, а теперь еще и ты туда же, а о том, сколько там нацистов разгуливает на свободе, одному богу известно…
– Ванесса, послушайте меня. Я еду в эвакуационный госпиталь, а это далеко от линии фронта, во многих-многих милях. А в Париж я поеду, только когда его освободят и смогут обеспечить там безопасность. И со мной все время будет Франк.
– Он хороший мальчик, но не могу себе представить, как он сможет тебя защитить.
– Я сама себя смогу защитить. Я крепкая, как гвоздь, и вы это знаете.
– Наверное, ты права.
– Конечно, права. Ну-ка, вы так и не сказали, что думаете о моей форме. – Руби сидела с Ванессой на диване, но теперь встала и отошла на несколько шагов. – Ну, как я вам нравлюсь?
Портной, рекомендованный одной из служащих Женского армейского корпуса, работавшей с капитаном Зелински, выдал ей женский мундир и юбку защитного цвета, брюки для холодной и дождливой погоды и две мужских форменных рубашки самого маленького размера с мужским галстуком цвета хаки. Когда знаки различия были пришиты к ее мундиру, а к ее аккуратной форменной пилотке пришпилен значок, Руби по-настоящему почувствовала себя аккредитованным военным корреспондентом.
Она отправлялась в путь налегке, взяла с собой только вещевую солдатскую сумку с одеждой и туалетными принадлежностями и пишущую машинку в жестком футляре. Складная модель была гораздо легче и удобнее для переноски, чем ее прежняя машинка, хотя Руби при каждом взгляде на нее вспоминала Беннетта, и ее охватывала тревога.
В дверь раздался стук – приехало такси, чтобы отвезти ее на вокзал.
– Обещай писать как можно чаще, – сказала Ванесса, в последний раз заключая Руби в объятия.
– Непременно. Попрощайтесь от моего имени с Джесси. Я надеюсь, она не очень огорчена. – Джесси удалилась на кухню – она была слишком расстроена, чтобы остаться и видеть, как уйдет Руби. Саймон тоже не удостоил ее прощания, хотя тщательно обследовал ее упакованную сумку и даже попытался забраться внутрь.
Наконец она вышла, села в такси, едва успела опустить окно, чтобы помахать на прощанье женщине, которая стала для нее матерью. Руби даже не подозревала, насколько сильно нуждается в таком человеке, как Ванесса.
Франк ждал ее на вокзале Ватерлоо; они вместе сели в поезд на Саутгемптон, куда прибыли во второй половине дня. Корабль, который должен был доставить их во Францию – «Герцог Аргайл», – только что пришвартовался, и сейчас с него выгружали раненых в санитарные машины, которые подгоняли по широкой пристани прямо к трапу. Руби вскоре потеряла счет раненым на носилках, но их явно было не меньше (а то и больше) нескольких сотен.
Корабль, старенький пароход, до войны, вероятно, служивший паромом, теперь был выкрашен в белый цвет с красными крестами, указывающими на его статус госпиталя. Руби и Франка провели на борт в офицерскую столовую и велели никуда не выходить оттуда до конца плавания, поскольку команда будет чистить и готовить судно к перевозке следующей партии раненых.
Руби ничего не ела на ленч, опасаясь морской болезни, и ей удалось подавить тошноту, сосредоточившись на виде, открывавшемся в большие окна столовой. Шесть часов спустя она пробудилась от дерганого сна – время уже перевалило за полночь, – и обнаружила, что они пришвартовались в гавани Малберри на Золотом берегу в Нормандии.
– Мы на месте, Руби, – сказал Франк, тряся ее за плечо. – Лучше нам сойти с корабля, пока они его не развернули, чтобы идти назад.
Ночь они провели в гавани, спали в палатках рядом с медицинским персоналом, а с первыми лучами солнца их подняли, чтобы ехать в эвакуационный госпиталь номер 128. Грузовик перевозил медицинские принадлежности для госпиталя, и водитель был готов подвезти их, но только если для этого не нужно было ждать. Они сели в машину, голодные и усталые, и их долгое путешествие до Сенонша началось.
– Часа четыре нужно, – сказал водитель. – И это при условии, что не придется совершать никаких объездов из-за повреждения дороги. Или из-за того, что фрицы принялись стрелять в нашу сторону из тяжелых орудий.
Дороги, по которым они ехали, были после артобстрелов перепаханы выбоинами и воронками такой глубины, что у Руби от тряски чуть все зубы не выбило. Повсюду их окружали мрачные картины разорения, и Руби едва не расплакалась, увидев первый разрушенный город на их пути. Увидев десятый, она даже и не моргнула.
Читать бесплатно другие книги:
