Письма из Лондона Робсон Дженнифер

– 28 –

Они последовали за Глэдис, Салли и Эдит в предбанник операционной палатки, где стояли раковины, в которых сестры и врачи могли мыть руки. Руби, следуя инструкциям сестер, вымыла руки до локтей карболовым мылом, от которого у нее потекли слезы из глаз, подняла их перед собой, не вытирая, как ей было сказано.

Глэдис вытерла руки Руби чистым полотенцем, потом тщательно расправила халат, лежавший наверху аккуратно сложенной стопки, и показала Руби, что та должна вставить руки в рукава. Застегнув халат, она натянула перчатки на руки Руби, надела на ее голову шапочку, завязала хирургическую маску, закрывавшую рот и нос.

– Стой здесь и ни к чему не прикасайся, – сказала Глэдис. – Иначе придется все повторить сначала. Мне нужно снова помыть руки и одеть мистера Мазура, а потом – мистера Госсаджа.

Глэдис повторила процедуру на Дэне и Франке, а потом, еще раз помыв руки, протерла камеру и штатив Франка хлопчатобумажной тряпочкой, смоченной в спирте. Объяснила, что, хотя Франк и будет стоять в операционной на некотором отдалении, его камера все равно должна быть дезинфицирована. А вот Руби и Дэну, которые будут гораздо ближе к раненому, придется обойтись без блокнотов.

– Не могу обработать бумагу, – объяснила Глэдис, – карандаши и ручки тоже грязные. Мистер Госсадж, помните: вы не должны приближаться к хирургам.

– Не забуду. Да и смысла нет приближаться. Цензура не пропустит ничего, где будет описываться кровь и внутренние полости.

– Хорошо. А теперь стойте здесь, пока я мою руки.

Они втроем стояли, как статуи, пока Глэдис мыла руки и облачалась в халат с помощью другой сестры. У раковины к ней подошел майор Юинг, один из хирургов госпиталя и тот человек, который должен был стать героем их статьи.

– Майор Юинг, сэр, это журналисты, которые сегодня составят нам компанию. Руби Саттон и Франк Госсадж из «Пикчер Уикли» и Дэн Мазур из «Америкен».

– Добро пожаловать. Я полагаю, капитан Кей уже зачитала вам закон о бунтовщиках.

– Да, сэр, – поспешила ответить Руби.

– Тогда начнем.

Они последовали за ним в операционную, размеры которой позволяли вместить четыре операционных стола на достаточном расстоянии друг от друга. У трех столов доктора и сестры уже работали.

– Ну вот, – сказал майор Юинг, приближаясь к операционному столу и анестезиологу, который сидел на табурете у кровати пациента. Глэдис, ассистировавшая хирургу, заняла место рядом с майором. – Мисс Саттон, мистер Мазур, вы можете встать в ногах моего пациента. Чуть подальше. Вот так хорошо.

Пациент, уже в наркотическом сне, был укрыт простынями, на виду оставалась только его правая нога от колена. Пространство в нескольких дюймах вниз от колена почти до самой щиколотки было покрыто толстыми марлевыми тампонами. Его нога располагалась так близко к Руби, что она видела тонкие светлые волоски на пальцах.

– Что с ним случилось? – тихо спросила она, не уверенная, захочет ли майор Юинг отвечать на ее вопросы.

– Не знаю пока. Получу представление, когда хорошенько рассмотрю, что там под марлей.

– А разве санитары не дали вам никакой информации?

– Той, которую я бы смог прочесть, – нет. Он немец.

Дэн издал какой-то странный сдавленный звук.

– Вы оперируете фрица? Когда американские солдаты ждут своей очереди на столе?

– Мне насрать, за какую страну он сражается… простите мой французский, мисс Саттон, капитан Кей. Передо мной мужчина, что уж там, мальчишка, которому, как и любому другому, нужна наша помощь.

– Он, кажется, очень молод.

– Они все очень молоды. Ему вряд ли больше восемнадцати. Ну, посмотрим, что можно сделать с его ногой. Дайте мне немного времени разобраться, и я вам скажу, что обнаружил.

Он снял слой за слоем марлю, бросил их на металлический поднос в руках Глэдис. От раны поднялся дурной запах, похожий на запах голубого сыра, только гораздо сильнее, и несколько жутких секунд Руби казалось, что она сейчас упадет в обморок.

– Вдыхайте воздух ртом и выдыхайте носом, – посоветовала Глэдис. – Это поможет.

Рана, представшая их взглядам, оказалась точно такой ужасной, как опасалась Руби. Она была глубокой и широкой, а среди разорванной плоти и сочащейся крови что-то белело. Кости его ноги, как она догадалась, торчали из раны под немыслимым углом.

Майор Юинг тихонько переговаривался с другим хирургом. Разговаривая, они осторожно прикасались к ране металлическим инструментом, похожим на пинцет.

– Вы хорошо видите внутреннее поле раны? – спросил майор Юинг.

– Да, спасибо, – ответила Руби. «Даже слишком хорошо», – подумала она.

– Я предполагаю, что виновником этой раны с учетом ее размера и неправильной формы был осколок снаряда. Видите, как раздроблена малая берцовая кость. И большая тоже, хотя на ней переломы чище. Просто какой-то кошмар.

– А запах? – спросила Руби. – Это нормально?

– Это признак инфицирования. Вы когда-нибудь чувствовали запах испорченного мяса? Вот так же пахнет и человек, когда начинает гнить его плоть. И это проблема, очень серьезная проблема. А кроме того, мы наблюдаем местное снижение кровоснабжения – ишемию – видите, как посерела кожа, какая она холодная. Плохой знак. А еще… о господи. Еще одно осложнение. Рана явно гноилась гораздо дольше, чем мы предполагали. Вот, посмотрите сюда. Эти ребятки за одну ночь не вылупляются.

Он поднял хирургический инструмент, с помощью которого зондировал рану. Между кончиков ножек пинцета находилось что-то живое, маленькое и серо-белое, и оно чуть заметно двигалось.

– Черт побери, – пробормотал Дэн. – Это личинка?

– Да. Встречается довольно часто в ранах, которые не обрабатывались несколько дней. Я мог бы несколько часов работать с этой ногой без всякой надежды на ее спасение. Я думаю, оптимальный вариант в данном случае – ампутация.

Руби украдкой посмотрела на Дэна. Его загорелое лицо побледнело, по лбу ползли капельки пота. Он посмотрел на майора Юинга.

– Так вы ему отрежете ногу?

– Да. Оставаться вам не обязательно, но, если вы хотите посмотреть, как это происходит, вы увидите кое-что интересное. Мне нужно сохранить его колено, ведь от этого в огромной степени будет зависеть качество его будущей жизни. При наличии колена подогнать протез гораздо проще.

– Ясно, – сказала Руби. Лампы, освещавшие стол, давали сильный жар, запах стоял невыносимый, как бы старательно она ни вдыхала через рот и ни выдыхала через нос. Как это выдерживают доктора и сестры?

Она услышала слабый стон, за которым последовал удар тела об пол. Она повернулась и увидела, что Дэн лежит без сознания.

– Майор Юинг?..

– Я сразу увидел, что он слабак. Он придет в себя через минуту-другую. А теперь расскажите мне, как вы жили в Англии. Я ведь до войны жил в Лондоне. Работал в больнице в Ист-Энде. От того, что я там видел, можно поседеть…

Руби сосредоточилась на разговоре с майором Юингом и, старательно глядя в точку над его плечом, не позволяя себе смотреть на операционный стол, сумела удержаться и не упасть в обморок, хотя и с большим трудом. Особенно тяжело пришлось, когда перемешанная масса костей и плоти мальчика была отрезана и унесена прочь, а на том месте, где прежде была нога, теперь возникла пустота; но она собрала в себе остатки воли и не опозорилась, упав, как Дэн.

– Так. Я думаю, мы почти закончили, – объявил наконец майор Юинг. – Мы оставим рану открытой на несколько дней – так легче наблюдать за инфекцией. Я иду в столовую на ленч. Хотите присоединиться ко мне? Мисс Саттон? Мистер Госсадж?

Франк покачал головой, вид у него тоже был неважный.

– Спасибо за приглашение, но я хочу полежать немного.

– Мисс Саттон?

– Я с радостью присоединюсь к вам. Хотя не думаю, что мне что-то полезет в рот.

Как только они вышли из операционной палатки, оставили позади эту вонь и изнуряющую духоту, Руби стало лучше, но не настолько, чтобы начать с аппетитом поглощать пищу, как майор Юинг.

Он чем-то напоминал ей Беннетта, хотя волосы майора уже начали редеть и серебриться. Как и Беннетт, майор был слишком худ и выглядел так, будто толком не спал много лет. Она подозревала, что морщины усталости, бороздившие его лицо вокруг рта и глаз, не имели никакого отношения к возрасту. Она видела перед собой человека, который с июня постарел лет на десять.

– Вы не будете возражать, если я стану делать записи во время нашего разговора? И потом я все сверю с вами, прежде чем включить их в какую-нибудь из моих статей.

– Валяйте, – сказал он, безуспешно пытаясь подавить зевоту.

– Мне кажется, вы падаете с ног от усталости. Я не преувеличиваю?

– Вы преуменьшаете, – ответил он с едва заметной улыбкой. – За две недели во Франции через наш госпиталь прошло около трех тысяч раненых. Приблизительно девяти из десяти требовалась хирургическая операция. Времени на сон не оставалось. Я выпивал очередную чашку кофе и продолжал работать.

– А где размещался госпиталь после высадки?

– В Бутвилле. В шести милях от берега Юта-Бич[35]. Ужасное место. В конце июня непрерывно шел дождь. А потом, через пять минут после каждого дождя, налетали пылевые тучи, пыль покрывала все. А потом эти чертовы фруктовые сады. И никого, кто бы ухаживал за ними – яблоки повсюду начинали гнить. И мухи, бог мой, сколько мух. Неудивительно, если повсюду трупы людей и скота. – Он посмотрел на свою тарелку, оттолкнул ее. – Никогда не забуду тех мух.

– А после вашего переезда сюда – как оно было?

– В целом лучше. Хотя прошлая неделя выдалась тяжелой. И еще предыдущая, когда заканчивалась Фалезская операция. Я надеюсь, что эта передышка продлится еще немного. Мы все надеемся.

– И давно вы работаете врачом?

– Пятнадцать лет назад я окончил медицинский факультет. Некоторое время работал в Бостоне, делал там в одной большой больнице общие и торакальные операции. Потом мне пришло в голову, что я хочу посмотреть мир, и вот я несколько лет назад приехал в Лондон. История долгая, но так или иначе я оказался в лондонской больнице в Уайтчепеле. Слышали про такую?

– Слышала. Это отличная больница. Весь персонал следовало бы наградить за их работу во время Блица. Я только хочу понять… почему вы оказались там. Я знаю с полдюжины других больниц в Лондоне с гораздо более современным оборудованием и удобствами.

– Все верно, но я хотел работать с врачом, возглавлявшим отделение общей хирургии. Я читал его статьи в медицинских журналах и хотел у него поучиться.

– И удалось? Поучиться?

– О да. Он один из самых прекрасных людей, каких я знал. Он был полевым хирургом на фронте во время прошлой войны, и, хотя он редко вспоминал о тех днях, но говорил, что медицина с тех пор далеко ушла вперед отчасти благодаря тому, что он и другие хирурги многому научились во время войны.

– Как его звали?

– Роберт Фрейзер. Я часто его вспоминал, после того как оказался здесь. Думал о том, что он, вероятно, повидал, что делал, что вынес. И каждый день я думаю о том, как мне повезло, что такие доктора, как он, вымостили дорогу для таких докторов, как я[36].

Письма из Лондона

от мисс Руби Саттон

24 августа 1944 года

…Раненые солдаты, которых я видела в 128-м эвакогоспитале, настоящие мужчины – некоторые в силу возраста, но большинство в силу того, что они пережили и сделали за месяцы и годы, прошедшие с того времени, когда они оставили позади гражданскую жизнь. Некоторые так молоды, что у них еще пушок на щеках, и они краснеют, когда я говорю с ними. Но все они теперь мужчины, их юность украдена у них, и они будут сражаться и умирать, как мужчины, на этой чужой земле…

На следующий день за завтраком весь госпиталь гудел, получив новости из Парижа: сегодня утром войска свободной Франции и союзников вошли в город, не встретив сопротивления. День освобождения наконец-то настал.

Руби радовалась за парижан и была более чем взволнована перспективой прислать в журнал впечатления из освобожденной столицы, но ни она, ни Франк все еще не знали, как им добраться туда.

– Не знаю, что и делать, – пожаловалась она Глэдис. – Попросить джип у полковника Уайли я не могу, а выходить на дорогу и просить кого-нибудь подвезти как-то не хочется…

– Я тебя подвезу. – Дэн подошел и встал у нее за спиной. Это ужасно ее разозлило, и она поначалу даже не поняла, что он предлагает. – Тебе нужно добраться до Парижа, ведь так? – продолжал он.

– Конечно, нужно, да. Спасибо огромное.

– Ну, ты ведь помогла мне, когда я только приехал в Лондон, а потом еще раз недавно, а ведь могла лишить меня очков. Но ты этого не сделала. Поэтому я и предлагаю.

– Говоря «не так давно», ты имеешь в виду тот случай, когда грохнулся в операционной?

– Да, тот. Спасибо, что так напрямую и сказала. Мне сразу стало лучше.

– И когда ты собираешься отбыть? – спросила Руби. – Мы с Франком можем быть готовы через несколько минут.

– Мой джип с водителем прибывают сегодня вечером. Извини, но раньше не получится.

– Мы будем готовы. И спасибо еще раз, Дэн. За мной должок.

Как только он отошел так далеко, что уже не мог их услышать, Глэдис рассмеялась…

– Ну, он, конечно, только что искупил свои грехи. Хотя я все равно считаю, что он тот еще засранец.

– Может быть, – согласилась Руби. – Да пусть он будет он хоть самым большим придурком в мире, я не стану сетовать. Если он доставит меня в Париж.

– 29 –

Хотя выехали они, когда уже шел одиннадцатый час, Руби надеялась, что к полуночи они все же успеют добраться до Парижа. Даже если ехать южным маршрутом через Шартр в обход зоны недавних боев, дорога длиной в семьдесят с небольшим миль от Сенонша до окраин Парижа должна была занять максимум два часа.

Но она забыла о состоянии дорог, настолько изуродованных войной, что скорость более тридцати миль в час могла стать самоубийственной, а еще Руби не учитывала, что их водитель может заблудиться через несколько минут после того, как они покинут госпиталь.

В час ночи, когда они находились все еще милях в двадцати от города – в двадцати милях по ее приблизительной оценке, потому что в темноте она не могла толком разглядеть карту, которую ей дал мистер Данливи, – водитель заявил, что он слишком устал и не может вести машину дальше, и резко съехал на обочину.

– Я не спал три дня, сэр, и если мы поедем дальше, то закончим путь в кювете, а то и где похуже. Дайте мне поспать до рассвета, а там поедем дальше.

Водитель – Руби узнала, что его зовут Томми и родом он из Нью-Джерси – вытянулся на земле рядом с джипом и мгновенно заснул, как и Дэн, невзирая на все его возражения. Франк начал клевать носом уже давно и даже не проснулся, когда они съехали на обочину, а потому Руби решила не трогать его. Она чувствовала себя незащищенной, сидя в открытом джипе, поэтому села на землю и прислонилась спиной к заднему колесу машины. Ночь, к счастью, стояла теплая, а ей доводилось спать в условиях и похуже. По крайней мере, в эту ночь никто не бросал в нее бомбы.

Она посмотрит несколько минут на звезды, сказала она себе, и будет надеяться на то, что Беннетт, где бы он ни находился, может быть, тоже на них смотрит. Когда-нибудь она встретится с ним и спросит у него.

Она на мгновение закрыла глаза, а когда вновь открыла, увидела первые бледные лучи рассвета. Вокруг машины расхаживал Томми, пытаясь разогнать остатки сна, а Дэн и Франк зевали и потягивались.

– Сколько, вы думаете, нам нужно времени, чтобы добраться до Парижа? – спросила она у Томми.

– Незадолго до нашего привала мы проехали мимо одного знака. На нем было написано, что до Парижа тридцать километров. Это сколько – около двадцати миль?

– Вроде того, – согласился Дэн.

В семь часов утра двадцать шестого августа они через Орлеанские ворота въехали в город. На улицах, все еще забросанных увядшими цветами, трехцветными розетками и флагами, было тихо и пугающе безмятежно, несмотря на беспорядочные артиллерийские выстрелы, доносившиеся сюда издалека. Им нередко приходилось объезжать остатки баррикад, по большей части представлявших собой груды обломков, бревен, выломанных ворот и оград.

– Черт возьми, ну почему я не напугал водителя на день раньше, – сокрушался Дэн, которому мрачные мысли не давали покоя с момента выезда из 128-го. – Все остальные уже написали материалы, один только я остался за бортом. Меня Митчелл с потрохами сожрет.

– Все равно ты никак не мог первым донести эту новость до читателя, – сказала ему Руби уже, наверное, в двадцатый раз. – Не забывай, ты работаешь в еженедельнике. Как бы ты ни спешил, то, что ты пишешь, будет опаздывать по сравнению с ежедневниками. Так что перестань волноваться и начинай делать записи. Тут куча материалов для статьи.

– Например?

– Да брось ты. Не мне тебе объяснять. Начни с того, что ты видишь, и от этого пляши.

Он с того момента и до конца их путешествия оглядывался в поисках чего-нибудь такого, но она упорно отказывалась предложить ему какую-нибудь идею. А у нее самой идей возникло немало, начиная со свидетельских наблюдений за парижанами и их городом.

На вид казалось, что Париж в лучшем состоянии, чем Лондон. Здания, мимо которых они проезжали, хотя и имели неухоженный вид, сохранили то величие, которое она надеялась увидеть. В особенности это было заметно, когда они добрались до центральных районов. Бульвары города широко уходили вдаль, здания по-прежнему представляли собой образец утонченного изящества, а соборы и церкви – древнего великолепия.

Страдания Франции читались в другом – в изможденных лицах ее граждан, ни один из которых, однако, не отказал себе в удовольствии остановиться и помахать Руби и ее друзьям, ехавшим через город на север.

– Я остановлюсь в отеле «Скриб», – сообщил Дэн, когда они приблизились к Сене. – Почти все журналисты там останавливаются.

– Тогда мы тоже попытаемся снять там номера.

– Они все забронированы представителями крупных газет и информагентств. Но, может, вам удастся найти что-нибудь поблизости.

Название «Скриб» отлично подходило для отеля[37], от подвала до чердака набитого журналистами, стучавшими по клавиатурам пишущих машинок, сражавшимися за доступ к телефонам, которых, конечно, не хватало на всех, и спорящими с цензорами, которые открыли тут свою лавочку и вычитывали все материалы до единого. Те, кто в данный момент не печатал на машинке, не искал подходящую тему, не преследовал чиновников по связям с прессой, собрались в баре рядом с вестибюлем, и самым громким был Эрнест Хемингуэй.

Он и его коллеги заняли столик и, хотя не было еще и девяти часов утра, уже допивали бутылку бренди. Знаменитость трудно было не заметить: его крупная фигура в пропитанной птом униформе цвета хаки сразу бросалась в глаза. Его голос заглушал все другие голоса, когда он рассказывал (вероятно, уже не в первый раз), как вчера лично освободил отель «Ритц».

Руби долго стояла в очереди к портье и в конечном счете только получила подтверждение слов Дэна: весь отель был забронирован.

– Позвольте мне предложить мадам посетить одно из заведений на рю Дону? Там, к сожалению, довольно скромно, но у них есть свободные номера. А мы вас, конечно, приглашаем воспользоваться нашими услугами для работы.

Первые два отеля, куда они зашли с Франком, были переполнены, но они нашли два номера в третьем, в котором, к сожалению, не было лифта, а на весь этаж имелась всего одна ванная.

– Давай ты первая, – любезно предложил Франк. – Я догадываюсь, ты уже не первый день страдаешь из-за отсутствия настоящей ванны.

– Очень мило с твоей стороны. Обещаю, что оставлю тебе горячую воду.

Руби не теряла времени, пока сохли ее волосы – она работала: на основе своих записей написала короткую вещицу о въезде в Париж с рассветом. Франк незадолго перед этим постучал в ее дверь, сообщил, что ложится вздремнуть и не хочет, чтобы его беспокоили, поэтому она решила вернуться в «Скриб» и встала в очередь к цензорам. Получив разрешение на свою заметку, она могла отправить ее в «ПУ» воздушным курьером, и, хотя фотографии Франка задерживались, Кач мог приложить к ее заметке что-нибудь, взятое из агентств.

Фойе «Скриба» было переполнено бльше (если такое возможно), чем утром, и пока она стояла в очереди к цензорам, ее толкали и пихали локтями столько раз, что она уже была готова гаркнуть на следующего грубияна, который протиснулся мимо нее.

И в этот момент чей-то локоть чуть не сбил ее с ног, она отлетела в сторону и ударилась о проходившего мимо человека, выронив листки со своим опусом, которые мгновенно исчезли из вида, разлетевшись под ногами проходивших мимо людей.

Человек, об которого она ударилась, вместо того чтобы идти дальше, куда шел, присел на корточки и принялся помогать Руби собрать упавшие листы. Он был старше большинства других журналистов – ему наверняка перевалило далеко за пятьдесят, его каштановые волосы поседели на висках.

– Вы не ушиблись?

– Ничего страшного. Спасибо за помощь, сказала она. – Руби Саттон. Из «Пикчер Уикли».

Он пожал ее протянутую руку.

– Сэм Говард. Из «Ливерпуль Геральд».

– Это газета Джона Эллиса. Я с ним встречалась. Ой, давно это было, в конце сорокового, кажется. Может быть, в ноябре. Я приехала в Ливерпуль, чтобы написать о катастрофе на Дернинг-роуд, и он был так любезен, помог мне.

– Постойте, – сказал мистер Говард, его лицо озарил свет воспоминания. – Вы же работаете у Кача. Извините – сразу не догадался. Я знал его много лет назад, он тогда только начинал, и я несколько раз пересекался с ним. Как он поживает?

– Он в порядке, – ответила она. – Вы давно уже в «Геральд»?

– Двадцать лет. Моя жена англичанка, вот почему я искал работу по эту сторону пруда. Большую часть времени мы жили во Франции, но осенью тридцать девятого перебрались в Лондон. Думали, там будет безопаснее. А потом начался Блиц. И у нас появилось такое чувство, будто мы со сковородки прыгнули прямо в огонь.

– Но вы все?.. – осторожно спросила она, готовя себя к неизбежной истории утраты и горя.

– Мы все живы. Отделались разбитыми окнами. А вы? Давно вы в «ПУ»?

– С лета сорокового года. Мой отель разбомбили в декабре, с тех пор живу у друзей. Если сравнивать с кем-то другим, так мне очень повезло. Как вы думаете – вы вернетесь жить во Францию?

– Когда-нибудь – да. Элли очень хочет вернуться, но война еще не закончилась. А я не хочу ставить под угрозу ее и детей. Хотя они уже считают себя взрослыми. Старшая, как только возраст позволил, поступила во Вспомогательную территориальную службу, и теперь все уик-энды разбирает двигатели грузовиков.

– Вы здесь остановились? – спросила она.

– Нет. По другую сторону улицы. В «Гранде». А вы?

– В маленькой гостинице на рю Дону. Это больше подходит для нашего скромного бюджета в «ПУ».

– Следующий! – раздался голос цензора, и Руби, посмотрев вперед, поняла, что она уже первая в очереди.

– Кажется, следующая – это я.

– Рад был познакомиться, мисс Саттон. Передайте мой привет Качу, когда вернетесь. И берегите себя. Париж освободили, но не все этому рады. Будьте осторожны на улице, в пути. Обещаете?

– Обещаю. До свидания, мистер Говард. И удачи.

Письма из Лондона

от мисс Руби Саттон

26 августа 1944 года

В отличие от Лондона, у Парижа такой вид, будто ему, чтобы вернуться к жизни, требуется всего лишь хорошее мытье и несколько ведер свежей краски. Но я говорю только о городе, его зданиях и площадях, широких бульварах. Состояние французов гораздо хуже, и я даже представить себе не могу, сколько времени уйдет на то, чтобы они пришли в себя после четырех лет нацистского угнетения и террора…

К часу того же дня Руби и Франк были на Елисейских Полях, где, как было объявлено, должен состояться парад победы. Пробраться в первые ряды оказалось совершенно невозможно, толпа стояла в десять рядов, но с того места, где они находились – в полумиле от площади Согласия, – открывался хороший вид на авеню, ведущую к Триумфальной арке на западе, и Руби, поднявшись на цыпочки и вытянув шею, могла наблюдать парад важных персон и военной мощи союзников почти на всем его протяжении.

Только что прошел сам Шарль де Голль, которого невозможно было не заметить благодаря росту и королевской осанке, и Руби, чтобы не забыть ни одной детали, наклонила голову и принялась писать в своем блокноте.

Вдруг чьи-то сильные руки схватили ее за плечи и развернули к себе. «Руби», – услышала она голос, шепчущий ей в ухо, и лицо человека отодвинулось от нее настолько, что она смогла его разглядеть. Лохматая борода и усы скрывали его черты, но оно все равно оставалось чудесно знакомым. Беннетт.

Он страстно поцеловал ее, одной рукой придерживая ее затылок, а люди вокруг них принялись топать и выкрикивать одобрительные возгласы.

– Твой номер в отеле, назови, – прошептал он ей в ухо.

– Тридцать второй.

– Я там буду в девять.

Он исчез в толпе, а она, не успев больше сказать ни слова, осталась стоять среди незнакомых людей. Онемевшая от потрясения, она пыталась понять смысл случившегося.

Беннетт был жив. Жив и здоров, и через несколько часов она увидит его снова.

Испуганный голос вернул ее на землю.

– Ты в порядке? Скажи что-нибудь – что с тобой сделал этот тип?

– Все в порядке, Франк. Просто я в прекрасном настроении. Только и всего.

– Он меня напугал, здорово напугал, когда я увидел, как он тут тебя крутит-вертит. Я пытался поскорей протиснуться к тебе, но между мной и им было с полдюжины других людей. Извини.

– Все в порядке. Честно. И к тому же я сомневаюсь, что это последний мой на сегодня поцелуй от незнакомца.

Она оказалась права. Поскольку оба были в униформах армии союзников, они тут же стали объектами пылких и несдерживаемых проявлений любви парижан, которые, судя по выражению их лиц, сами удивлялись своему порыву приветствовать совершенно незнакомых им людей с таким обескураживающим отсутствием всяких приличий. Но удивление не мешало им обниматься, целоваться и танцевать на улице.

Вырвавшись из толпы вокруг Елисейских Полей, Руби и Франк пошли на север в направлении отеля. В стороне от парадного маршрута улицы были не так забиты людьми, не так шумны, не так выходили за рамки привычного.

Руби улыбалась так, что мышцы лица свело болью, сжимала в руках многочисленные цветы, что ей всучили, и безуспешно пыталась найти кого-нибудь, кто говорил бы по-английски, чтобы расспросить его о том, как Париж пережил эти несколько недель. Люди, к которым она подходила, не понимали ее вопросов, а может быть, просто не хотели говорить о серьезных вещах в такой день.

Они шли и шли, и Руби рассматривала людей и заполняла свой блокнот наблюдениями. Солнце стало клониться к западному горизонту, она посмотрела на часы – они показывали почти семь.

– Не хочешь поесть где-нибудь? – спросила она Франка, который пытался освободиться из объятий крупной и чрезмерно любвеобильной монахини.

– Да, пожалуйста! – прокричал он, и Руби схватила его за руку и потащила к ближайшей тихой улице. Здесь хватало кафе и ресторанов; проблема, однако, состояла в том, что большинство из них было закрыто.

Они остановились перед одним из таких закрытых заведений, пытаясь собраться с силами и идти дальше, когда двери вдруг распахнулись, и перед ними появился молодой человек в фартуке, на котором была нарисована улыбавшаяся физиономия.

– Vous tes amricains? Anglais?

– Oui, – сказала Руби, а потом произнесла единственную известную ей полезную фразу по-французски: – Est-ce que vous parlez anglais?

– Да-да, конечно, мы говорим по-английски с нашими американскими друзьями! Пожалуйста, входите и позвольте нам вас накормить. Мы будем вам рады. Пожалуйста, входите.

Они сразу поняли, что персонал ресторана открыл заведение только ради них – кроме них двоих в зале не было никого. И еще им стало очевидно, что их кормят по первому разряду, лучшими блюдами шеф-повара и его помощников.

Откусив хлеб, свежеиспеченный, смазанный настоящим маслом, Руби сразу поняла, что эта еда будет сниться ей многие годы. Им принесли жареную курицу, молодую картошку, зеленые бобы и даже торт с кусочками свежих брикосов. Когда Руби выходила из ресторана, у нее кружилась голова от объятий и благодарных слов персонала, и ей казалось, что она плывет в воздухе.

Прогулка до отеля помогла ей прийти в себя, успокоить нервы, а когда они добрались до него за несколько минут до девяти, Руби чувствовала, что, может быть, всего лишь может быть, она сумеет, если Беннетт появится в течение ближайшего часа, увидев его, не разрыдаться или как-то иначе не смутить их обоих.

– Я пошел спать, – сказал Франк, когда они взяли ключи у портье. – А ты? Собираешься посетить бар в «Скрибе»?