Письма из Лондона Робсон Дженнифер

– 30 –

Беннетт был уже там, ждал ее, как она надеялась и верила. Он сидел на единственном стуле в комнате перед маленьким столом у окна, а теперь встал лицом к ней. Между ними громоздилась кровать, достаточная для одного человека, но узковатая для двоих. Она надеялась, что эта кровать не из тех, что начинают скрипеть, стоит тебе глубоко вздохнуть на ней.

На Беннетте была рабочая одежда, чистая, но рваная, его куртка аккуратно висела на спинке стула. Его волосы отросли за те месяцы, что она его не видела, и теперь курчавились – она всегда такими их себе и представляла. В его усах и бороде виднелись серебристые пряди, а руки и лицо стали бронзовыми от загара.

Она несколько долгих секунд разглядывала его лицо, любовалась его чертами, его фигурой, всем в нем. Он сильно похудел, выглядел слишком усталым, но на вид казался невредимым.

– Как ты нашел меня в толпе? – спросила она.

– Я присматривал за тобой с того дня, как ты высадилась во Франции.

Конечно, он за ней присматривал.

– Я прочла твое письмо, – сказала она.

– Я знаю. Я жалею, что написал его. Когда я оглядываюсь назад, мне это кажется до смешного эгоистичным. Оставить тебя с письмом в качестве прощания. Лучше было бы просто исчезнуть.

– Нет, – возразила она. – Никогда так не говори. Я храню это письмо, как самую большую драгоценность. Ты можешь поверить, что я его выучила наизусть? Как ты свои стихотворения.

– В этом письме не было ничего выдающегося, – проворчал он.

– Я не согласна. Но какое это теперь имеет значение? Мы здесь. Мы выжили. Что ты скажешь на это?

Он улыбнулся, его зубы сверкнули белизной на фоне его загорелого лица и темной бороды, и он сделал шаг к Руби, потом еще один, пока наконец его колени не уперлись в кровать.

Она тоже пошла к нему, сердце бешено колотилось в ее груди, и она, опасаясь, что передумает, расстегнула пуговицы своего мундира, сбросила его на пол, и глаза Беннетта, когда он увидел, как ходят мышцы ее плеч, потемнели от желания.

– Руби, – пробормотал он, и она услышала, что его голос стал хриплым от страсти. – Если бы ты только знала, сколько раз я думал об этом мгновении. Пытался представить все до последней детали. Размышлял, есть ли у меня хоть малейший шанс.

– Я знаю, – сказала она, чувствуя, как от эмоций сводит горло. – Я тоже думала об этом.

Она расстегнула пуговицы на манжетах рубашки, вытащила ее из юбки и ни разу не отвела взгляда от его лица. Еще шаг вперед, и она встала коленями на кровать. Еще мгновение, и его руки обхватили ее тело, она была в его горячих объятиях, он целовал ее, его губы прижимались к ее губам со все большей, почти отчаянной настойчивостью, его борода приятно щекотала ее трепещущую кожу.

Она расстегнула его рубашку, стянула с него, нижнюю рубашку тоже. Не считая загорелых предплечий и шеи, его кожа была бледной, резко контрастировала с темными, чуть вьющимися волосами на груди. Тем легче Руби было увидеть отметины, которые рассказали ей о его работе больше, чем она когда-либо хотела знать.

Всех синяков было и не сосчитать – некоторые из них были свежими, некоторые выцветали. По мускулистому животу тянулся длинный, кривой, недавно заживший шрам. Он позволил ей водить пальцам по свидетельствам его прошлых ран, не сопротивляясь, даже когда она коснулась отметины на его ключице. Это был застарелый шрам, круглый и припухший, размером не больше, чем ноготь ее мизинца.

– Это от пули? – спросила она, легонько – из боязни, что ему все еще будет больно – поглаживая шрам.

– Да. Ему сто лет.

Она провела руками по его спине, ища шрам на выходном отверстии, но не нашла ничего – только гладкую кожу.

– Пуля все еще в тебе? – спросила она, чувствуя сухость во рту.

– Нет. Ее вытащили. Мне стыдно признаться, но я потерял сознание, прежде чем она закончила.

– Она?

– Деревенская повивальная бабка. И к тому же монахиня, кстати. Рисковала жизнью, спасая меня.

– Может быть, настанет день, и ты сможешь вернуться и поблагодарить ее.

– Может быть, – согласился он. – Ты закончила свой осмотр?

– Почти. А что это – у тебя на животе?

– А что? Я ведь выжил, верно? И выглядели они хуже, чем теперь. На мне даже малейшая царапина оставляет отметину.

– Это не царапины, – прошептала она, прикасаясь губами к каждому из его шрамов. – Это знаки доблести.

У него была удивительно чувствительная кожа, он чуть заметно дергался, когда губы Руби к ней прикасались, но она не останавливалась, даже не думала о том, чтобы остановиться, пока он не приподнял ее подбородок и не заглянул в ее глаза.

– Я не хочу думать об этом сегодня, – сказал он и поцеловал ее снова, его губы провели огненную линию по ее коже от губ до нервного места под мочкой уха, спустились ниже, до ключиц и холмиков грудей.

Она начала расстегивать пуговицы на своей рубашке, но на сей раз он отвел в стороны ее руки и сделал это сам. Расстегнул на ней юбку, стащил через голову, прежде чем она успела возразить, и теперь на ней остался только бюстгальтер, трусики, пояс с резинками и чулки.

– Ты так прекрасна, – благоговейно сказал он. – Все в тебе прекрасно. Все.

– Я тебя люблю, – сказала она. – Мне кажется, я тебя всегда любила.

– Я знаю. Я тоже тебя люблю. Это такой подарок – иметь возможность сказать это тебе в глаза. А сколько раз я думал, что у меня никогда не будет такого шанса.

– Сколько времени у нас есть? Я имею в виду, на сколько ты можешь остаться?

– Только до утра.

– Тогда чего мы ждем? – спросила она, и теперь настала ее очередь целовать его.

Руби проснулась до рассвета; она лежала головой на плече Беннетта, чувствуя такое удовлетворение, что не могла себе вообразить, что вдруг захочет пошевелиться. Занавески на окнах, тонкие и обветшалые, ничуть не защищали от солнечного света, который разгорался все ярче, но ей было все равно, потому что она хотела запомнить каждую черточку лица любимого человека, прежде чем он снова исчезнет.

Все в нем нравилось ей, от мягких темных волос на груди до россыпи веснушек на бледных плечах. Прекрасны были и его руки, его длинные, прямые пальцы.

И только теперь она заметила шрамы на его запястьях, жуткие рубцы, разорванные и покрытые струпьями в нескольких местах.

– Что это? – прошептала она, и горло у нее перехватило.

Прошла почти минута, прежде чем он ответил, плотно закрыв глаза:

– Меня поймали. Били. На стене был крюк. Меня подвесили на него на несколько дней. И продолжали бить ногами и кулаками. После этого у них не осталось подозрений в мой адрес, иначе меня бы здесь не было.

– Когда это случилось?

– Несколько недель назад.

– А когда ты говоришь «у них», ты кого имеешь в виду?

– Milice. Милицию коллаборационистов. Если бы я попал в гестапо, меня бы уже не было в живых.

– И в чем они тебя обвиняли? – спросила она, чувствуя такую тошноту, что готова была рвануть в ванную.

– Ни в чем. Они мне ни одного вопроса не задали. Уже того, что я шел по улице без всякой униформы, было достаточно. Может, они скучали и занялись мной, чтобы провести время.

– Тебе было страшно?

– Конечно, было. Только дураки забывают бояться. Но я знал: есть шанс, что меня отпустят, если я выдержу все это. Мои бумаги были в порядке, по-французски я говорю без малейшего акцента. Просто мне нужно было выдержать, пока они не найдут кого-нибудь другого для издевательств.

– И все те разы, когда ты уезжал, ты был во Франции?

– Иногда. Большего я тебе не могу сказать.

– Я как-то раз стала свидетелем разговора двух мужчин. Они сказали, что таким, как ты, дают таблетку цианида и гарроту, а больше ничего.

– Нож лучше. Тише и быстрее.

– Значит, ты… тебе приходилось убивать людей?

– Да.

– И это самое тяжелое из того, что тебе приходилось делать?

– Я… нет. Не самое. – Он заслонил глаза предплечьем, словно, блокируя свет, он блокировал и самые мучительные воспоминания. – Дело не в том, что я скрытничаю. Я не хочу, чтобы ты знала о таких вещах, чтобы и на тебе они лежали тяжелым грузом.

– Но это проявление любви. Разделить бремя с тем, кого любишь. Если хочешь мне сказать – говори. Я выдержу.

Он проглотил слюну, мышцы его челюсти конвульсивно задергались, и ее рука, лежавшая на его груди, начала вздрагивать от ударов его припустившего галопом сердца.

– Я работал с еще одним человеком. Его схватило гестапо. Он покончил с собой, прежде чем они успели что-то выпытать из него, и они решили отомстить. У меня было достаточно времени, чтобы спрятаться. Я сидел высоко на крыше, с которой была видна деревенская площадь. Они притащили несколько молодых людей из тех, что там оставались – большинство было увезено в трудовые лагеря – и повесили их на платанах по периметру площади. Вешали их одного за другим, а их матери рыдали, просили, умоляли немцев. Они повесили семерых, младшему было пятнадцать лет. Всего пятнадцать. И мне пришлось смотреть, как их вешают. Я ничего не мог сделать. Я бы сдался им, чтобы спасти этих ребят, но я должен был отправить сообщение. У моего коллеги не хватило времени сделать это – его схватили. Я не могу тебе сказать, о чем извещало это сообщение, просто поверь, что оно было жизненно важным. Я знал, что оно спасет тысячи жизней, а может быть, десятки тысяч, если я смогу его отправить. Это случилось больше года назад, но, когда я закрываю глаза, их лица снова передо мной.

– Если бы тебя поймали, – осторожно спросила она, – мы бы узнали об этом? Кто-нибудь позвонил бы дяде Гарри?

– Да. Ты бы узнала, что я умер, но больше ничего.

– Мы начали волноваться в начале лета. Гарри перестал получать открытки с твоей службы.

Он крепче прижал ее к себе.

– Прости. Они потеряли мои следы, а я сильно рисковал, если бы дал им знать, что жив. Один раз мне удалось передать послание, я сообщил, что жив, но это случилось меньше недели назад. Ты уже переправлялась во Францию.

– Что теперь? Что будет дальше?

– Мы будем любить друг друга. Мы попрощаемся. А потом вернемся к нашей работе: я – к своей, ты – к своей, и оба будем делать все возможное, чтобы выжить.

– А после войны?

– Я вернусь домой, к тебе. Может быть, пройдут еще месяцы или даже годы, но я вернусь домой, к тебе.

– 31 –

Руби и Франк вернулись в Англию спустя тридцать дней, в середине сентября – они приехали в Саутгемптон в то самое утро, когда истекал ее корреспондентский пропуск. У нее было достаточно времени до отправления поезда в Лондон, чтобы позвонить домой, сообщить о своем возвращении, и когда такси Руби остановилось перед домом Ванессы, та уже ждала у дверей.

Как только Руби освободилась от долгих и почти удушающих объятий, Ванесса указала ей в сторону лестницы.

– Я сгораю от нетерпения выслушать все до последней детали, но сначала ты должна принять ванну и поесть что-нибудь. Джесси греет тебе суп.

– Вы просто прочли мои мысли, Ванесса. Спасибо.

Час спустя она сидела в общей комнате на диване, а Саймон лежал на ее коленях. Ванесса уселась совсем рядом, и теперь пришло время рассказать историю о том, как она провела месяц в роли аккредитованного военного корреспондента, пусть даже благоразумно опустив некоторые подробности.

Хотя она писала Ванессе из Франции каждые несколько дней, к личной встрече Руби приберегла историю постыдного обморока Дэна Мазура в операционной, и если она в своем рассказе преувеличивала его грехи, то только для того, чтобы развлечь Ванессу. А еще она во всех подробностях, какие могла вспомнить, рассказала о великолепном обеде, каким ее и Франка удостоили в Париже, о прекрасных зданиях, в которые они заходили, и о бескомпромиссном чувстве достоинства французов.

– Ты пока ничего не сказала о Беннетте, – заметила Ванесса. – Как он тебе показался?

– Он выглядел вполне здоровым. Жив, слава богу.

– Вы встретились в твой первый день в Париже?

– Да. Он нашел меня в толпе. Но он не смог долго побыть со мной.

– Ну, я надеюсь, что достаточно долго!

– Ванесса!

– Не обращай на меня внимания. Впрочем… на чем вы расстались?

– Он обещал вернуться домой, ко мне. И я верю, он вернется.

– И я верю.

Минуту-другую они посидели молча, слушая урчание Саймона.

– Вы читали мои репортажи? Французские? – спросила Руби, которой вдруг захотелось услышать одобрительные слова Ванессы.

– Конечно, читала – от первого до последнего. Я пришла в восторг от статьи об американском госпитале. Просто замечательно. У тебя такой дар видеть самое главное. Мне и в самом деле к концу стало казаться, что я знаю этих медсестер и доктора. И бедных мальчиков, которых они пытаются спасти. У меня сейчас, как подумаю об этом, слезы на глаза наворачиваются.

– А в номере за прошлую неделю читали мой репортаж?

– О здании, в котором гестапо пытало людей? Да. Не представляю, как ты сумела это вынести.

– После того как мы с Франком закончили там, увидели все то, что французы пожелали нам показать, мы вернулись в отель. Путь оттуда до отеля всего полмили, но нам показалось, что мы шли целую вечность. Я вернулась в мой номер и почувствовала, что должна очиститься. Смыть грязь того места с моей кожи. И я пошла по коридору, налила в ванну побольше воды и скреблась и оттиралась, пока вода не остыла и у меня не кончилось мыло.

Стоя перед этим внешне ничем не примечательным зданием на рю де Соссэ в то утро, она имела лишь туманное представление о том, что узнает внутри. Французские власти сказали, что здесь место заключения, пыток и казней. Она достаточно четко слышала эти слова, но не поняла сути сказанного.

И поняла она, только пройдя одну за другой все камеры, заглянув в зарешеченные окна, из которых открывался вид на внутренний двор, в котором после многодневных безжалостных пыток расстреляли, привязав к столбу, бессчетное число мужчин и женщин. Их проводник по этому дому сказал, что отсрочка казни ждала только тех, кого отправляли в путешествие в один конец – в нацистские лагеря смерти на востоке. Никто не избежал дома номер 11 по рю де Соссэ.

Во многих камерах на оштукатуренных стенах остались надписи; как поняла Руби – своего рода эпитафии. «J’ai peur», – гласила одна. «Мне страшно». Авторы других надписей прощались с близкими или, бросая вызов палачам, проклинали жестокость нацистов. Сильнее всего тронула Руби надпись, которая просто утверждала: «La vie est belle».

«Жизнь прекрасна».

Легкое прикосновение к ее руке вернуло Руби в дом Ванессы.

– И после этого ты уехала из Парижа? Отправилась дальше на север?

– Нет. Во многих районах Франции пока небезопасно. И мне, вероятно, не позволили бы приближаться к зоне боевых действий. Франк мог бы легко попасть туда, но он отказался меня оставлять.

– Такой хороший парень. Я думала о том, что он там с тобой, и мне становилось спокойнее на душе.

– Ему так хотелось вернуться домой, к жене. Надеюсь, он даст себе передышку на несколько дней.

– А ты? – спросила Ванесса. – Завтра на работу?

– Да. Я несколько дней назад отправила Качу телеграмму – просто дала знать, что мы возвращаемся. Он тут же отправил мне ответную телеграмму, в которой говорилось, что он получил письмо от моего прежнего главреда в «Америкен». Мистер Митчелл спрашивает, когда я вернусь в Штаты.

Ванесса, судя по ее виду, была готова расплакаться.

– Только, пожалуйста, не говори мне, что у тебя мысли такие есть. Я этого не вынесу.

– Я и не говорю. Я люблю мою страну, очень люблю, но все люди, которые что-то значат для меня, живут здесь. Если я вернусь в Нью-Йорк, я снова останусь одна.

– И мы не можем допустить, чтобы это случилось, – сказала Ванесса, прогоняя слезы.

– Не можем. Я зашла слишком далеко.

На следующее утро, как и всегда, за несколько минут до восьми Руби вошла в офис «ПУ». После восторженных приветствий Ивлин она обошла всех в кабинете и пообещала чуть позже подробно рассказать о своих приключениях. А потом с удивлением обнаружила, что стоит перед открытыми дверями в кабинет Кача.

– Я вернулась.

– Я знаю. Заходи, садись – мне нужно закончить одну мысль.

Она сидела, участливо глядя, как он пишет. Наконец он положил перо и посмотрел на нее, его светлые глаза светились нежностью.

– Рад тебя видеть. Твое воссоединение с Ванессой, надеюсь, было счастливым?

– Счастливейшим.

– А как Беннетт?

– Он был жив-здоров. По крайней мере, в тот момент, когда мы с ним попрощались.

– У него есть хоть какое-то представление о том, когда он вернется в Англию?

– Нет, – ответила она, покачав головой. – Впрочем, я не могу себе представить, чтобы это случилось до конца войны.

– Да, кстати, о конце войны. Ты уже думала о том, чем бы ты хотела заниматься после нее?

С этими словами в кабинет вернулся Кач-редактор, и в его серьезном выражении лица появилось что-то, отчего Руби выпрямила спину.

– Да, – ответила она. – Вы спрашиваете об этом в связи с письмом от Майка Митчелла?

– Отчасти да. Понимаешь, он желает знать, когда я отправлю тебя назад. Он, похоже, считает, что тебя в «Америкен» ждет блестящее будущее. Впрочем, откровенно говоря, я тоже так считаю. Если, конечно, ты тоже этого хочешь.

– А если не хочу? – спросила она. – Если я хочу остаться здесь?

– Ты, безусловно, можешь остаться. Ты знаешь, что можешь работать у меня, сколько тебе хочется. Еще тебе полезно будет узнать, что у меня в «ПУ» не действует запрет на браки.

Если бы Руби было легко вогнать в краску, ее лицо сейчас запылало бы.

– Запрет на браки?

– Да. Допотопное соглашение, согласно которому женщин, заключивших брак, увольняют с работы. Я никогда…

– Я знаю, что это такое. Я не понимаю, почему мы говорим об этом сейчас.

Теперь настала очередь Кача краснеть.

– Извини. Я предположил, что вы с Беннеттом пришли, хм-м… к пониманию.

– Мы не пришли. То есть это не совсем так… пожалуйста, можем мы поговорить о чем-нибудь другом?

– Конечно. Давай поговорим о том, что ты можешь работать здесь, сколько твоей душе угодно. Так тебя устроит?

– Да.

– И ты этого хочешь? Когда война останется позади.

– Я думаю, да. Я хочу сказать… Я никогда не задумывалась о том, что будет после войны. Я знаю, что хочу остаться здесь. И я знаю, что люблю Беннетта. Но больше я пока ни в чем не уверена.

– А больше ни в чем и не надо быть уверенной. Только это и имеет значение. У тебя здесь дом, друзья, которым ты небезразлична, работа, которую ты любишь. Ты меня понимаешь?

– Понимаю. – И от осознания этого, от уверенности в правоте Кача у нее защемило сердце. – Вы помните мой первый день? Как я нервничала? Я понятия не имела, каким корреспондентом хочу стать. Я уж не говорю, каким человеком.

– А теперь?

– Теперь я знаю. Тогда я была так не уверена в себе. Словно мне еще предстояло все доказывать, а терять было нечего.

Он кивнул, ласково и понимающе глядя на нее.

– Но то было пять лет назад. Как ты себя чувствуешь сегодня?

– Волнуюсь. Все еще немного нервничаю. Готова к тому, что случится завтра.

– Хорошо, – решительно сказал он. – Ну что – начинаем летучку? Чтобы ты поскорее вошла в режим? А потом ленч в «Старом колоколе»?

– Я бы ни за что в мире его не пропустила.

Когда они вернулись с ленча, ее ждала телеграмма. Она знала – паниковать нет причин, потому что плохие новости о Беннетте никогда не придут телеграммой. Он сказал ей об этом, когда поцеловал на прощание тем утром в Париже.

– Я тебе каждую неделю буду слать телеграммы – плюс-минус один день, если мне не удастся вовремя добраться до какой-нибудь экспедиционной службы. Если со мной что-то случится, ты узнаешь об этом от Гарри, который, скорее всего, сообщит эту новость Качу. Так что не волнуйся, когда к тебе придет первая телеграмма.

Она осторожно вскрыла конверт, потому что боялась порвать тонкий листок бумаги внутри. Он уже три раза отправлял ей такое послание, и нынешнее, так же как и предыдущие, безгранично ее утешило.

ДОРОГАЯ Р. ВСЕ В ПОРЯДКЕ. Я ВЕРНУСЬ К ТЕБЕ ДОМОЙ. Б.

– 32 –

8 мая 1945

«Вперед, Британия! Да здравствует дело свободы! Боже, храни короля!»

Когда в День победы прозвучали последние слова обращения премьер-министра к народу, Кач достал бутылку виски и щедро налил всем в кружки, которые Ивлин поставила в центре стола главного кабинета.

– За победу!

– Ура-ура!

– За его величество короля!

– Ура-ура!

– И за отсутствующих друзей!

– Ура-ура!

Руби сделала большой глоток виски – она в первый раз пила его, и от неожиданного потока расплавленной лавы в горле ее глаза заслезились, а легкие едва не разорвались, требуя воздуха.

– Ну-ну, не спеши, – ласково произнес Франк. – Не всё сразу. А то будешь шататься.

– А теперь я хочу, чтобы все вы разошлись по домам, – отдал команду Кач. – Номер готов к печати, всем спасибо за ударную работу вчера вечером. Вы можете начать праздновать с чистой совестью.

Руби не нужно было повторять дважды. Обнявшись еще раз с друзьями на прощание и поцеловав колючую щеку Кача, она понеслась к двери, а ее выход на улицу совпал с первыми радостными ударами церковных колоколов. Она слышала их в первый раз с тех пор, как вернулась в Англию.

Ванесса ждала ее в прихожей.

– Не могла сдержаться – позвонила тебе в офис, а мисс Берридж сказала, что ты уже на пути домой. Ах, Руби – наконец-то! Наконец-то!

Они вместе протанцевали по коридору, потом по всему дому до общей комнаты, где рухнули на диван.

– Девочки приедут, – запыхавшись, с трудом проговорила Ванесса. – Мы пообедаем пораньше, а потом я подумала, мы могли бы посмотреть, как близко нам удастся подобраться к Букингемскому дворцу. Вот было бы здорово, правда?

Вай и Би влетели в дверь задолго до шести, и они, быстро перекусив бобами на тостах и как можно искреннее пообещав Джесси быть поосторожней, отправились в путь. Вай убедила мать ехать на метро, так как до дворца было всего две остановки, и иного способа ближе подойти к эпицентру событий у них не было. И хотя Ванессе всю дорогу пришлось держать дочь за руку, а к тому времени, когда они вошли в битком набитый вагон, она была бледна как смерть, бодрость духа вернулась к ней, как только они вышли со станции «Гайд-парк» и влились в бурлящее вокруг них веселье.

– Держитесь все вместе, – потребовала Вай. – Мы не хотим тут потеряться. И следуйте за мной!

Чтобы пробиться сквозь плотную толпу, требовалась целая вечность, но при настойчивости Вай они всего за сорок пять минут добрались до места, откуда уже был виден дворец. Еще десять минут у них ушло на то, чтобы добраться до Грин-парка, но здесь толпа была такая, что о дальнейшем продвижении вперед не могло быть и речи.

Руби, поднявшись на цыпочки, могла разглядеть балкон Букингемского дворца. Огромное открытое пространство вокруг памятника королеве Виктории и вдоль Молла было все заполнено радостными людьми, десятками тысяч людей, кричавших нараспев все громче и громче: «Короля! Короля!»

– Господи боже, – сказала вдруг Ванесса. – Чуть не забыла. – Она вытащила из сумочки подзорную трубу, похожую на ту, что лорд Нельсон прижимал к единственному глазу. – Эта штука лежала в библиотеке, и я подумала, что она может пригодиться. Би, ты самая высокая, скажи нам, что ты видишь.

Би раздвинула трубу и прижала к глазу в тот самый момент, когда толпа взревела.

– Что там? Ну, что там? – взмолилась Вай.

– Король! И королева!

– А принцессы? – спросила Ванесса.

– Нет, только король и королева – ой, они машут! – Она посмотрела еще несколько секунд, потом передала трубу Вай. – Сколько они еще там будут, никто не знает. Посмотри и передай другим.

Руби впервые, пусть и мельком, увидела короля, такого высокого и красивого в униформе, а рядом с ним фигуру поменьше – королеву в светлом платье и шляпке, отчего разглядеть ее на сером фоне балкона не составляло труда.

– Ну, что теперь? – спросила Би, и они все вместе решили идти на Трафальгарскую площадь, потому что спешить домой не было нужды, к тому же уличные фонари горели повсюду.

– После стольких лет затемнения кажется, что светло, как днем, – заметила Ванесса и не ошиблась: освещенный Лондон после почти половины десятилетия мрака и тьмы был самым вдохновляющим зрелищем, какое могла себе представить Руби.

Они около часа, а то и больше, бродили по Трафальгарской площади, смотрели, как люди плещутся в фонтанах и поют во все горло, и им удалось без труда убедить Вай встать между лап одного из громадных львов и оттуда запевать в хоре, который затягивал то «Иерусалим», то «Правь, Британия», то «Боже, храни короля».

– Еще! Еще! – кричали люди, но Вай уже почти лишилась голоса, к тому же они устали.

Потом они спустились к Темзе у Вестминстера, надеясь, что толпа здесь будет не такой плотной, и только когда добрались до палат парламента, Руби взглянула на восток по течению реки. Лучи прожекторов образовали огромную букву V в небе над куполом собора Святого Павла, а по самой Темзе сновали туда-сюда буксиры и брандеры, выпускавшие высоко в небо струи воды.

Всю дорогу до дома они прошли пешком, ноги у них болели от усталости, но на душе было легко, и они все болтали и смеялись, около полуночи возвращаясь домой.

– Это что – радио? – спросила Ванесса. – Что-то я не помню, чтобы мы его оставили.

– Может быть, Джесси слушала перед тем, как лечь спать, – предположила Руби.

– Наверное. Дайте-ка я его выключу и… Руби!

– Что случилось?

– Иди-ка сюда. А вы, девочки, марш со мной наверх. Но только тихо.

Думая о том, почему Джесси не выключила радио, Руби поспешила по коридору и резко остановилась, потому что ей предстало радостное зрелище. В мягком кресле рядом с приемником сидел Беннетт с Саймоном на коленях. Оба они крепко спали.

Она стояла в дверях и просто смотрела на него, наслаждаясь каждой чертой любимого лица. Бороду он сбрил, волосы снова были подстрижены коротко, на военный манер. Он, кажется, набрал немного веса по сравнению с тем, каким он был, когда она видела его в Париже, хотя униформа не позволяла сказать наверняка.

– Беннетт, – позвала она, но он не шелохнулся. Она прошла по комнате, встала на колени перед ним, провела кончиками пальцев по его бровям, потом вниз – по щекам.

– Беннетт, дорогой мой, ты вернулся домой, ты вернулся ко мне.

Его ресницы вспорхнули.

– Привет, – сказал он хрипловатым от сна голосом. – Я собирался присесть на минуту, послушать новости.