По любви Резник Юлия

ГЛАВА 18

Ставрос

Ощущение апокалиптичности происходящего усиливается. Все это так не вовремя, что словами не описать. Рву жилы, чтобы не допустить катастрофы, знаю, чувствую, как та близка, да и добрые люди, которые еще, к счастью, не перевелись, предупреждают, и все равно не могу отделаться от ощущения, что не поспеваю за ходом событий. А тут еще в семье то одно, то другое. Надо откуда-то взять силы поддержать любимую женщину. И рядом быть. И руку не выпускать. Тогда как, не скрою, я все чаще задумываюсь о разводе, как о единственной возможности уберечь мою девочку.

А тут… Ну кем я буду, если сейчас заговорю с ней об этом? Пусть даже очень хорошо все обосновав. Нет-нет, время для разрыва совершенно неподходящее. Ужасное время на самом деле. Но, боже, спасибо тебе, за отсрочку!

– Я не знаю, что делать, – шепчет Нина, оглядываясь по сторонам. Квартиру ее матери мы открыли. Обычная двушка в сталинке. Чистенькие обои в цветочек. Старые мебель и техника.

– Да ничего. Просто собери документы.

– А с вещами как быть? Или вон… с зеркалами теми же. Кажется, их надо завесить.

– Зачем? – сиплю, не могу, не привык ее такой разрушенной видеть. Это ж моя Нина Васильевна! Кремень, а не женщина.

– У нас есть такая традиция. А у вас нет? – трет глаза.

– Нет.

– Может, и не надо накрывать. Глупости это все. Суеверия.

– Послушай, мы приехали сюда за документами? Вот давай их и поищем. А с остальным разберемся потом. Это не к спеху.

– Ладно, – шепчет Нина и прижимается лицом к моему бедру. Я стою, она сидит на диване, укрытом плюшевым покрывалом в цветах.

– С чего начнем?

– Наверное, с серванта. Помню, в детстве все документы хранились там. Мама закрывала дверцу на ключ. Такой, знаешь, как у Буратино. Однажды я попыталась открыть замок ножичком и поцарапала полироль…

– Да ты настоящая хулиганка, – усмехаюсь невесело.

– Если послушать мою мать, после того как она заметила царапину, я вообще – исчадие ада.

Нина встает, сделав глубокий вдох. Я оборачиваюсь к злосчастному серванту.

– Уверен, ты тогда и подумать не могла, что придет день, когда ключ будет просто торчать из замка, и, чтобы открыть дверцу, будет достаточно его повернуть.

– И не говори. Я сейчас будто на входе в пещеру с сокровищами стою.

Ну вот. Она улыбнулась. Подхожу ближе. Целую Нину в висок. Господи, как она пахнет! Можно ли ей надышаться?

– А прикинь, сейчас как откроем, а тут баксы пачками.

– Это вряд ли, – закатывает глаза. – Давай уже скорее с этим закончим. Я ужасно хочу вернуться домой.

– Прошу, – пропускаю Нину вперед. Она решительно проворачивает ключ. Дверца открывается вниз, и нас обдает ароматом лежалой бумаги и пыли. Нина вынимает коробку со всяким хламом. Тут и какие-то допотопные абонентские книжки, и грамоты, и старые чеки на технику. На первый взгляд, ничего особенного. Перебираем. Что не надо, выбрасываем. Что может еще понадобиться – откладываем в стопочку.

– Тут еще что-то есть, – с верхней полки я достаю коробку из-под обуви. Снимаю крышку. – Смотри! А я был недалек от истины.

– Что? Валюта в пачках? Мы богаты? – губ Лунопопой касается слабая улыбка.

– Ага,– смеюсь. Ставлю перед Ниной забитую деньгами коробку. – Смотри, тут даже советские рубли есть.

Нина вытряхивает содержимое на диван.

– Это так… странно.

– Почему?

– Потому что мы жили очень бедно, Ставрос. Откуда у мамы… – замолкает, обнаружив стопку уведомлений. Читает одно, второе. Поднимает на меня растерянный взгляд. – Это алименты.

– На тебя? – туплю, а Нина кивает.

– Да… Похоже на то. А тут вот еще перевод на день рождения. И вот еще, и вот… Восемнадцать квитанций. На каждый день рождения до совершеннолетия.

На дрожащую бумажку, зажатую в ее руках, что-то капает. Раз, другой.

– Эй, ты чего, детка? Ну-ка перестань меня пугать.

Сажусь рядом, отодвигая в сторону хлам.

– Она мне никогда не говорила, что отец платил алименты. Никогда. И его подарки скрывала.

– Судя по всему, она тоже не тратила этих денег, – недоуменно пожимаю плечами.

– Вот именно! – Нина всхлипывает. – Не тратила. Хотя мы жили очень, очень скромно. Случались дни, когда нам жрать было нечего. Я так хорошо это помню, Ставрос! Девяностый ведь! Ты можешь представить, как нам тяжело приходилось вдвоем? Подгнившая картошка в мундире. Котлеты из капусты и манки… Макароны без ничего. Я в одной кофточке по три года ходила, потому что она рукава мне довязывала. А ноги у меня все время были мокрыми. Ботинки текли, а мы не могли позволить себе купить новые.

– Могли, – киваю на коробку. – Но почему-то не покупали.

– Почему-то? – взвизгивает Нина, подлетая вверх, как пружина. – Почему-то? Я тебе скажу почему! Потому что ей ее гордость была дороже. Она же этими поступками отцу в лицо кричала – нам от тебя ничего не надо! Подавись ты своими деньгами! И пофигу, что ее ребенок при этом гнилые яблоки видел по праздникам!

– Следуя твоей логике, непонятно, почему она вообще получала алименты.

– Чтобы отцу оставалось меньше денег. Это же ясно.

– Слушай, я, конечно, понимаю, что у вас были сложные отношения, но тебе не кажется, что ты немного сгущаешь?

– О, нет! Ты просто ее не знаешь. Сам не гам, и другому не дам – это очень в духе моей матери. Господи!

Нина опять падает на диван. Подтягивает к груди ноги и начинает тихо плакать, жалобно всхлипывая. А я застываю, не зная, как помочь ее детскому горю. Потому что оно реально детское. Оно оттуда… Из пыльного шкафа с воспоминаниями.

– Я ее ненавижу! Я ненавижу тебя, мама, слышишь?! Ты все у меня отняла! – Нину взрывает. Она бегает по комнате и кричит. От бессилия. Захлебываясь слезами. – Даже отца отняла. Даже отца… Что ты за человек такой? – орет в потолок. – Что она за человек такой, Ставрос? – всхлипывает.

Я могу сейчас только ее обнять. А чем еще помочь – не представляю.

– Может быть, с отцом еще не все потеряно?

– Столько лет прошло.

– Ну и что? Давай попробуем его отыскать. Вдруг он будет рад?

– А если нет?

– То мы хотя бы попробуем. И навсегда закроем для себя эту тему.

Нина судорожно сглатывает. Ведет по заплаканному лицу ладонями, стирая слезы. Поворачивается к так и не завешанному зеркалу.

– О боже. На кого я похожа!

– Ты красавица.

– Ну да, – недоверчиво кривит губы.

– Моя замученная красавица. – Пусть не верит, если не хочет. А мне она всякой нравится. Даже такой. С опухшим от слез лицом и красным носом. Хотя, конечно, было бы лучше, если бы у Нины не было причин так убиваться. Я, как оказалось, на физическом уровне не переношу, когда ей больно и плохо, а мне никак не забрать на себя эту боль.

– Твоя, Ставрос. Тут вообще без вариантов.

– Вот и славно. Разве я не везунчик, а, Лунопопая?

– Как знать. Мама бы с тобой поспорила.

– Да плевать мне на твою маму!

– Вот не надо. А то неловко выйдет-то в морге.

Черный юмор Нины заставляет улыбнуться.

– Как скажешь. А с папой что делать будем? Может, подключим Самойлова? Он быстренько нам все пробьет. Что скажешь?

– Не знаю, правда.

– Трусишь?

– Немного. Не хочу еще больше разочаровываться, если вдруг что.

Это я, конечно, могу понять. А вот пустить ситуация на самотек – вряд ли. Особенно теперь, когда я готов ухватиться за что угодно, лишь бы не утонуть. Я первым делом поручаю Самойлову по-тихому найти Нининого отца. Да, может, это неправильно – действовать за ее спиной, но так я и не собираюсь ничего такого предпринимать. Моя цель – выяснить, кто ее отец. Как старик живет, жив ли он в принципе. А как потом распорядиться этим знанием, решу. Может, там действительно такой персонаж, что Нине о нем даже знать не стоит.

После похорон настаиваю, чтобы жена взяла несколько выходных, но она ни в какую не соглашается. На работу выходим на следующий же день. Первым делом зову к себе Самойлова.

– Ну что? Успел что-нибудь нарыть?

– Вы про Зайку? Да, кое-что. Мои ребята как раз перепроверяют информацию.

– Держи в курсе.

– Конечно.

– А что по поводу слитых данных по тендеру? Вы месяц носом роете землю, а все никак?

Самойлов хмурится. Как шпион, оглядывается по сторонам, удивляя меня своим поведением.

– У меня есть кое-какое подозрение, но предупреждаю сразу. Вам оно не понравится. А у меня пока нет никаких доказательств. Просто всплыли некоторые факты.

– Какие, например?

Эсбэшник тяжело вздыхает. Ведет ладонью по стриженному почти под ноль затылку. Стрижка у Самойлова по-военному простая, хотя он уже давно сменил форму на дорогой костюм.

– Это касается Нины Васильевны.

– Вот как? Ну, что ты кота за яйца тянешь, Ренатыч, сказал «а», говори «б».

– Вы знаете, что она несколько раз в месяц обедает в Сити-Центре?

– Конечно. Я и сам там порой обедаю.

– А Нина Васильевна нет.

– Нет?

– Нет. Там несколько ресторанов на первом этаже. Но она их игнорирует. И поднимается куда-то дальше, на лифте.

– И куда? – на мгновение теряюсь.

– Вот этого я пока не знаю. Но в этом здании находятся офисы нескольких десятков компаний. Одну из которых связывают со Степановым.

Я вскидываю брови.

– Постой. Ты сейчас на что намекаешь? На то, что нас конкурентам сливает моя жена?

– Я предупреждал, что вам это не понравится.

– Да это же бред, Вить. Сам подумай. Нина с нами со дня основания. Да я человека, вернее ее, не знаю! Я тебе так не доверяю, как ей.

– Вот именно, – бурчит он. – Но вы все же поинтересуйтесь, куда она ходит. Только не спугните. Бабы, знаете… Они кому хочешь голову заморочат.

– А теперь ты намекаешь, что у меня вместо мозгов – дерьмо?! – рявкаю я.

– Да ни на что я не намекаю. Чего сразу психовать?

– Ты мою женщину обвиняешь в предательстве!

– А такого ж история, конечно, не знает.

– Моя история?! Нет.

– Проверим, – пожимает плечами Самойлов. – Она сегодня как раз туда едет. Вас с собой, как я понимаю, Нина Васильевна не звала?

– Нет, – мотаю головой. – Она в курсе, что я не вырвусь.

– Может, и так. А может, и нет. Я отдам команду, чтобы Макс за ней по-тихому проследил.

Нет-нет. Я, конечно, не верю этим обвинениям. Но какого-то черта от мысли, что Нина могла меня предать… именно она могла… все внутри морскими узлами стягивается. Кому мне верить, если не ей?

– Не надо Макса. Я сам.

– Не чудите, Ставрос Агафоныч!

– Сам! Сказал же. Все, закрыли тему.

А дальше весь день насмарку. Тут уж не до работы. Ситуация максимально упоротая. Я знаю, что Лунопопая – уникальной верности женщина. Преданность у нее внутри. Этому есть миллион свидетельств. Хотя бы тот факт, что она не отвернулась от своей матери, хотя та, казалось бы, сделала для этого все. И я ей верю вроде бы, но все равно еду следом. И иду, пригнув голову, чтобы себя не выдать, к лифтам. Двери закрываются. Я вышагиваю туда-сюда по холлу вокруг, пока тот не останавливается на седьмом этаже. Еду следом. А дальше что? Наверняка пока я поднимусь, Нина скроется за одной из дверей. И? Чего я добьюсь этой слежкой? Чертыхаюсь. Выхожу в коридор. Тот расходится рукавами вправо и влево. Ну, какой я дурак! Веду носом. Кажется, улавливаю аромат Нининого парфюма. Иду направо. Здесь нет никаких компаний. Зато, судя по табличкам, есть языковая школа, центр подготовки к сдаче школьных экзаменов, студия аэройоги и кабинет психолога.

– Извините, Елена Ивановна, у вас было не заперто, вот я и решила, что предыдущий клиент уже ушел, – звучит из-за двери голос Нины.

– У нас еще десять минут.

– Да, конечно. Я не уточнила время. Еще раз простите. Подожду в коридоре.

Я в панике оглядываюсь. Но бежать совершенно некуда. Дверь распахивается. Нина выходит. На сгибе локтя – снятый пиджак. В руке сумка.

– Ставрос? – округляет губы. – А ты что з-здесь делаешь?

– А ты? – вот и все, что мне приходит на ум.

ГЛАВА 19

Ставрос

– Нина, постой. Ну, куда ты летишь?!

– Куда-то!

– Остановись, пожалуйста! Какого черта ты бесишься?

– Я какого черта бешусь?!

Мне кажется, за время нашего брака Лунопопая ужасно похорошела. Ну, или я стал замечать то, чего мне по какой-то совершенно идиотской причине не дано было разглядеть в этой женщине раньше. Как бы там ни было, смотрю на нее, разъяренную, и глаз не могу отвести. Такая она красивая в этом нежно-зеленом платье. В этих туфельках на каблуках, оставляющих открытыми пальчики с нежно-розовым педикюром. В этом облаке разметавшихся и наэлектризованных, как воздух между нами, волос.

– Да. Ты бесишься, – подтверждаю, не в силах сдержать наползающую на губы улыбку. Хоть и понимаю, что этим лишь еще сильней жену накаляю.

– А тебе от этого смешно, как я посмотрю?!

– Нет. Мне хорошо. Ты себе даже не представляешь, как мне хорошо. – Обнимаю ее, вжимаюсь в ее лоб своим.

– Радуешься, что довел меня до ручки?!

– Не-а. Тому, что не ошибся в тебе.

– Извини, что не могу разделить твой восторг.

Нина шипит, как кошка, которой наступили на хвост. Впервые показывая мне зубы. Свою обиду. И свой характер. С такой вот эмоциональной стороны. Я догадывался, что за ее сдержанностью скрывается тот еще темперамент, а теперь вот убедился. И что? А ничего. Мне под стать женщина.

– Не злись. Что мне было думать?

– Что угодно! Но не то, что я играю против тебя.

Я даже ничего не успел объяснить. Она сама два и два сложила. Чего у Лунопопой не отнять – так это мозгов. Моя девочка. Моя хорошая, преданная девочка. Вот и что мне с тобой такой делать? Как отпускать? И надо ли?

– Да не верил я в это!

– А зачем тогда за мной увязался, м-м-м?

– Не знаю! Самойлов накалил. – Психую.

– Надо же. А я почему-то верила, что ты своим умом живешь.

– Ну, Нин!

– Отстань, Ставрос, правда. Мне надо… Надо отдышаться. Подумать. Я пройдусь. Не ходи за мной.

Мы как раз выходим на улицу. К Нине шагает охранник. Зыркаю на него недовольно и, наплевав на просьбы жены, увязываюсь следом за ней.

– Поговори со мной. Не замыкайся.

– Не хочу. Я сейчас себя почти не контролирую. Наговорю всякого. Потом пожалею.

На улице тепло. Весна. Зажмурившись, подставляю лицо яркому солнцу. По векам скользят пятна света и колышутся тени.

– Я был не прав. Признаю. Но ты же сама дала повод, Нин. Сказала бы, что работаешь с психологом, и…

– И что? – она резко останавливается. До головокружения остро пахнет цветущей акацией. По какой-то причине сейчас мои чувства ненормально обострены. – Нагрузила бы тебя еще и этим? У тебя своих проблем мало, еще мои подавай, да?

– То есть ты мне жизнь облегчить хотела?

– А если так?

– А если так, то я разочарован. Думал, тебе хватит мудрости позволить мужчине быть мужчиной. И не пытаться что-то решить за него.

– Да это же глупости! Мелочи. – Нина теряется.

– Так это мелочи приводят людей к мозгоправам? А я думал, что-то серьезное.

– Я обратилась к Елене Ивановне впервые за несколько лет!

– И когда же это случилось?

– Не помню. Какая разница?

– Мы ведь уже были женаты, так?

– И что с этого? – переспрашивает настороженно.

– Ну, если ты обратилась к психологу после того, как мы поженились, значит, в этом есть и моя вина.

– Не придумывай. Это мои проблемы, Ставрос. Я знаю, как с ними справиться. Я с успехом делала это многие годы.

Нина замолкает и, будто жалея о сказанном, хмурится. А я вцепляюсь в ее слова надроченным на команду «взять» бультерьером:

– Ты сейчас о чем?

– Ни о чем. Не бери в голову.

– Ты надо мной издеваешься?! Ну-ка говори, с чем ты там справляешься? Быстро!

Нина замедляется и демонстративно закатывает глаза.

– Ставрос, я не Вика. На меня твои команды не действуют.

– И ты еще говоришь, что не хотела добавлять мне головняков?! Да у меня теперь от твоих тайн башка взрывается!

– Нет никаких тайн.

– Тогда поясни, что ты имела в виду.

– Да что ты ко мне прицепился?! Или это такой способ меня отвлечь от собственных косяков?

– Не так уж я и накосячил. – Закусываюсь.

– Не так уж?! – ахает Нина. – Да я… Да я десять лет за тобой бежала. Я не видела никого, кроме тебя. И ничего, кроме своей работы. Даже не бывала, считай, нигде! В отпуск не ходила толком. Пахала порой по двенадцать часов в сутки. Такая проверка, сякая... Гребаные маски-шоу. А зрение? Знаешь, как я посадила зрение? Да я же без очков ни черта вижу! Я всю себя на тебя положила, чтобы… Чтобы ты в итоге заподозрил меня в самом худшем? Меня?! Ту, которая тебя десять лет с преданностью собаки любила?

– Ты любила меня десять лет? – сиплю, с большим трудом проталкивая слова через смятую спазмом глотку. Может, я чего-то неправильно понял? Ну, ведь не бывает так. Правда? – Так это ты при помощи психолога со своею любовью справлялась? – туплю.

– И справилась. И справлюсь опять. Господи, Ставрос, я же сказала. Это не твоя проблема. Не смотри на меня так, будто у меня вторая голова выросла. Я от тебя ничего не требую. И помню обо всех наших договоренностях.

Помнит? До сих пор? А я вот забываю. Вообще обо всем рядом с ней забываю, да. И вся беда нынче состоит лишь в том, что я не могу в этом Нине признаться. Не могу. Потому что опасно. Потому что сам я готов, если потребуется, пострадать. А ее не могу подставить. И не могу допустить, чтобы она по доброй воле подставилась, ведь подставится же, дура, как пить дать. Потому что любила. С преданностью собаки.

Срываюсь. Дергаю ее на себя, впечатываюсь телом в тело. Тяну носом воздух у скулы. Картинка прошлого, та, какой я ее видел, рассыпается и, взмыв перед глазами россыпью пазлов, собирается уже совершенно в ином порядке. В котором мне многое видится ясней. Нет. Не так. Видится ясней ясного. Теперь ведь вообще непонятно, почему я не замечал этого раньше. Куда я вообще смотрел? То, что совершенно не в ту сторону – очевидно.

И… Какой у меня выбор?

Ответить – означает намертво ее к себе привязать. Нина из вымершей нынче породы женщин, которая за своим мужиком в ад опустится. А я для нее ада не хочу…

Отстраняюсь. Шарю по ее раскрасневшемуся лицу жадным взглядом. Ярость, заставившая Нину выпалить эту тираду, испаряется, пропитывая нас сожалением. Качаю головой. Мол, нет, пожалуйста, только не надо. Ты правильно сделала, что сказала. Мне было важно об этом узнать. Ты, Нин, даже не представляешь, как важно. Потому что я, может, и редкий придурок, который ничего дальше своего носа не видел, но ведь я сам себе буратино, Нин. Ну, что в моей жизни было хорошего до тебя? Девки пачками? Так ведь я в них топил свою неприкаянность – не больше. Никакого счастья они мне не приносили. А кроме… да, ты права, работа. Которая мне теперь таким боком выходит, что я, столь много желая тебе сказать, молчу. А невысказанные слова рвут когтями глотку, и кажется, я вот-вот захлебнусь. То ли кровью. То ли этим невысказанным.

– Я был не прав. Прости меня.

Нина вяло машет рукой. Мимо с ревом проносится ядовито-зеленого цвета Феррари. От дороги нас отделяет бордюр, и ничего ни мне, ни моей жене не угрожает. Но я отхожу чуть дальше и дергаю ее на себя. Прочь от края. В объятья. Понимая, как огромен риск, что она меня оттолкнет. Думаю, к этому я готов даже больше, чем к тому, что происходит по правде. Когда Нина спокойно обнимает меня в ответ и прячет лицо на груди. О, детка… Машинально приглаживаю пятерней ее густые волосы. Руки дрожат. Это уже довольно привычное явление. Рядом с ней так почти всегда. Но сегодня как-то острее и интимнее. Я без кожи совсем. Наружу тем, что обычно прячу. Уязвимый. Влюбленный. Не имеющий права об этом сказать. И совсем не такой, каким я всегда себя представлял. Фантазер и мечтатель. Ведь… Ну что пока мне остается? Только мечтать о том, как все у нас будет, если мне удастся выкрутиться. Кстати, об этом.

– Нужно возвращаться в офис.

– Расскажешь, что происходит?

– Ну, ты же умная девочка, Нин…

– Я бы хотела знать о том, что нам угрожает, в деталях.