Если буду нужен, я здесь Резник Юлия
– Все верно. Никогда бы не подумал, что ты веришь в гороскопы, – смеется Звягинцев.
– Еще бы мне в них не верить, – закатывает глаза Манюня. – Моя свекровь помешана на астрологии. На каждый день рождения она делает нам с Арсом солар. Это такой гороскоп на год. И хотите – верьте, хотите – нет, все ее пророчества сбываются. – Маня с намеком похлопывает по выступающему животу. Ее муж хищно улыбается:
– Тут стоит уточнить, что этих соларов было пока только два.
– И оба в точку.
– Это потому что я – снайпер.
– О господи! Да заткнись. В следующий раз я твою винтовку… - Брагин прерывает грозную речь жены глубоким жадным поцелуем. За столом раздаются смешки. Маня, конечно, шутит. Ее беременность хоть и неожиданна, но желанна. Впрочем, если бы, родив близнецов, Манюня захотела бы взять тайм-аут, никто бы ее осуждать не стал.
– Так, народ, мы, наверное, не дождемся торта. У Маратика начали лезть зубки, так что сами понимаете, - подает голос мой брат.
– Без торта не отпущу, – горячо возражает Назар. – Его Лала испекла. Распоряжусь, чтобы прямо сейчас подали.
– Останься с гостями. Я сама, – мягко сжимаю пальцы на бедре мужа и отодвигаю стул. Антон тоже приглашен, и мне немного неловко в его присутствии, как бы я не радовалась тому, что наш неудачный эксперимент не положил конец их с Назаром дружбе.
– Точно?
– Ну конечно. – Наклоняюсь и коротко целую мужа в губы. Мне важно, чтобы присутствующие за столом люди воспринимали нашу пару всерьез. Вот почему я всячески демонстрирую, что у нас со Звягинцевым все отлично.
Стуча каблучками по полу, спускаюсь на кухню.
– Игорь Валерьевич, я за тортом, – объясняю шефу свое появление. Он кивает, тыча пальцем в сторону холодильных камер. Широко ему улыбаюсь и иду мимо плит горячего цеха. Меня переполняет предвкушение. С тортом я провозилась два дня. Так хочется, чтобы Назар оценил мои усилия. Аж руки дрожат. Толкаю дверь и… ахаю.
– Что случилось?!
– На него что-то уронили. Я пытаюсь реанимировать, – объясняет свои действия наш кондитер. Алена, конечно, тоже в курсе, как я старалась, и ее взгляд переполнен сочувствием и теплом. Подхожу ближе. Разглядываю то глубокую вмятину, то крем, которым Алена безуспешно пытается выровнять глубокую борозду. И на глаза набегают слезы. Ну, как так? Как же так? Запрокидываю голову, часто-часто моргаю, чтобы не заплакать.
– Его не спасти, – сипло констатирую я.
– Подадим как есть! Подумаешь, бок счесан.
– И макушка. Нет, Ален, там такие люди собрались! Может, оно и к лучшему. Я же не профессиональный кондитер.
– Ну что ты такое говоришь, Лала Маратовна!
– Говорю, как есть. Ладно… Я пойду. Здесь холодно.
Обхватываю действительно озябшие плечи и выхожу в коридорчик. К счастью, здесь никого, и можно позволить себе немного слабости. Я всхлипываю. Сжимаю пальцы на предплечьях сильней. Кусаю губы. Надо возвращаться. Марат с Афиной спешат к сыночку. Да и остальные гости вот-вот начнут расходиться. Все семейные. У всех дети. Впрочем, это не означает, что празднование так быстро закончится. В честь дня рождения Назара в клубе будет шумная вечеринка, куда Звягинцев пригласил своих партнеров и других нужных ему людей.
– Ну что ты так долго, лялька? И где мой торт?
– Он испортился, – шепчу, стараясь чтобы губы не дрожали. – Извини.
– Эй! – тянет меня за руку. – Ну что ты? В каком смысле испортился?
– Да не бери в голову. Глупо получилось.
И почему-то кажется, что неслучайно… Настроение стремительно портится. Держать лицо становится все труднее. Благо народ и впрямь начинает разъезжаться. Сначала провожаем брата с женой, следом за ними – родителей. А потом и Брагины отчаливают, сославшись на усталость Манюни, которой вот-вот рожать.
Пока то да се, начинается жара в клубе. Назар немного навеселе. Мне нравится, когда он такой расслабленный и как будто небрежный.
– О, Димас, подъехал все же, знакомься. Моя жена!
Так и ходим с ним в обнимку от одного столика к другому, пока на сцену не выскакивает шустрый ведущий. У него круто подвешен язык. И с чувством юмора все в порядке. Так что даже когда он от лица коллектива поздравляет Звягинцева с днем рождения, это больше походит на мини стендап-концерт, чем на банальный тост. Весело.
– А теперь к поздравлениям присоединяются наши девочки! – парень взмахивает руками, будто дает старт гонке. Только флажков в руках не хватает. Свет меркнет. Включается музыка. И на танцпол выходят девчонки. Яркий макияж превращает их практически в клонов. Все на одно лицо. Но как же красиво! Это действительно искусство. Шикарное шоу, в постановку которого вложены огромные деньги. Тут и сложные декорации, и шикарные костюмы, и дорогущий реквизит. Шест тоже есть. Но он появляется лишь на несколько минут под занавес. Не веря своим глазам, я наблюдаю за тем, как Ольга танцует поставленную для меня хореографию!
Вдавливаю в кресло ладони, каблуками врезаюсь в пол, лишь бы только не броситься туда и не сдернуть эту извивающуюся тварь с пилона. Может быть, прав Марат. И я действительно очень наивная. Будь иначе, вряд ли бы этот демонстративный щелчок по носу ранил меня так сильно.
– Вау… Вау! У них новая шоу-программа? И все для папочки? – ухмыляется Назар, похлопывая широкой ладонью по животу. – Ты знала?
Качаю головой. Я чувствую себя преданной всеми. Эти девочки мне улыбались. Мы вместе пили кофе, болтали о всяком. А потом они шли и репетировали с этой сукой мой номер?
– Нравится?
– И не только мне, – Назар кивает на окружающую сцену толпу.
Кончики пальцев ноют, с таким усердием я вдавливаю их в обивку. Может быть, это и есть моя кара? Ревность, что огнем вспыхивает, выжигая нутро до черных обугленных краев. Звягинцев всего лишь смотрит на танцпол, а мне ему глаза вилкой выколоть хочется. Пусть ослепнет, чтобы не видеть их...
– Я отойду в туалет.
Назар кивает. И наклонившись к какому-то мужику, имени которого я не помню, начинает что-то с улыбкой ему объяснять. Высоко вздернув подбородок, с достоинством опускаюсь по ступеням. Закрываю за собой дверь в туалет и ловлю собственное отражение в зеркале. Выгляжу дико! Руки дрожат. Это, наверное, кавказская кровь взыграла. Других объяснений происходящему со мной безумию нет. Мой брат, например, тоже очень ревнивый. Вот и меня не пожалела эта болезнь. Наверное, она семейная. Заставляю себя улыбнуться. Надо же. Ничего ведь не случилось, а я накрутила себя до трясучки!
Открываю кран, подставляю запястья под ледяные струи и стою так долго, пока от холода не начиняет жилы тянуть. Выхожу. Мимо носятся официанты. И каждый мне улыбается. Неужели и их доброжелательность не более чем ложь?
Нет, Лала. Это уже попахивает паранойей.
Возвращаюсь наверх. В зале, кажется, стало еще более шумно. Посреди танцпола искрятся фейерверки, воткнутые в шикарный многоярусный торт. Я покачиваюсь, неосторожно врезаясь в какого-то парня в толпе.
– Как говорится, не так страшен торт, как количество свечек на нем! – юморит ведущий. – Набирайте побольше воздуха, Назар. Желание загадали?! Десять, девять, восемь…
Назар скалится своей фирменной улыбочкой. Вокруг него сбились подчиненные. А по правую руку встала счастливая Ольга.
И да, я понимаю, как важно поставить ее на место. Подойти к мужу. Взять его под локоть или, может, даже обнять, но я не могу. Мне физически плохо. Я возвращаюсь за стол, уговаривая себя, что ничего непоправимого не случилось. Просто какой-то супернезадавшийся день. Как назло, еще и голова разболелась.
– Эй! Эй, Лала. Ты чего грустишь? Хочешь сладенького? – Назар касается моего рта нанизанным на вилку кусочком торта.
– Я хочу домой.
– Хм… Я тут еще не со всеми успел поздороваться. Народу тьма! Дай мне минут двадцать, и поедем. – Звягинцев проводит по моей щеке горячими пальцами. Температура его тела явно немного выше, чем в среднем по популяции.
– Не торопись. Я вызову такси. Голова трещит. Видно, от вина.
– Нет. Так не пойдет, – хмурит брови.
– Я прекрасно доберусь сама. Веселись, ага? Ну не зря же ты их всех позвал, – сглотнув слезы, храбрюсь я из последних сил.
– Точно? Все нормально?
– Все прекрасно, – произношу нараспев. – Выпью таблетку. И буду ждать тебя дома.
Ну не могу я здесь больше находиться!
Назар выходит меня провожать и напоследок так целует, что все мои сомнения притупляются. Все-таки я очень мнительная. И неопытная. Знаю же, с каким трепетом Назар ко мне относится, а все равно как последняя истеричка себя веду. С чего вдруг? То, что Ольга перешла в наступление, совсем не означает, что мой муж ее в этом как-то поощряет. С чего бы вдруг после стольких лет ему воспылать к ней страстью? Ну, не из-за танца же! Что, он ее на шесте не видел?
Все так. Очень правильные мысли. Другой вопрос, что мне с этим делать? Рассказать Назару о своих подозрениях? И как это прозвучит? «Ольга поставила для меня танец, а потом сама тебе его станцевала». Детский сад какой-то.
Нет, конечно, всегда можно вспомнить, как она меня уронила. А еще мой торт. Его ведь тоже наверняка Ольга испортила. Но как я это докажу? Без доказательств все мои обвинения выеденного яйца не стоят. Вот будет потеха, если Назар встанет на ее сторону! Могу представить, как эта тварь будет злорадствовать.
Выходит, мне нужно молча ждать, что она в очередной раз выкинет? И долго я так протяну? Это ж никаких нервов не хватит.
Принимаю душ. Меряю шагами комнату. То и дело смотрю на телефон, но тот молчит. Спустя час я сдаюсь и сама набираю мужа. Назар не отвечает. Мое волнение усиливается с каждой минутой.
«Ты не слишком-то загулялся?» – строчу я. Оп! Прочитано.
«Возвращайся. Узнаешь».
Что за глупости? Перезваниваю. Раз, другой. Но мне никто не отвечает. И тогда я надеваю первые попавшиеся под руку шмотки и опять вызываю такси. Никаким весельем в клубе уже не пахнет. Плетусь по притихшим темным залам. Кручу головой по сторонам. Я всей душой успела полюбить это место, но в данный момент мне здесь как-то жутко. Чувствую себя героиней фильма ужасов. Вот сейчас толкну дверь и…
Нервно посмеиваясь, толкаю дверь в кабинет мужа. И… застываю, глупо моргая. На разобранном диване лежит голый Назар. А рядом с ним, вызывающе на меня глядя, его подружка.
Знаете, а я ведь ничего, оказывается, о боли не знала. До этого момента – нет.
Я прикрываю глаза и делаю шаг назад в спасительную темноту коридора. Оглушенная, абсолютно дезориентированная. В груди нестерпимо ноет. Или это ною я? Скулю, как побитый щенок. Одной рукой затыкаю рот, второй машинально потираю грудь, в которой диковинным жгучим цветком распускается боль, и иду, иду. Все равно куда, лишь бы подальше отсюда.
Больше не его девочка.
Как же так?
Мое сердце переполняется чем-то невыносимым. Оно замещает кровь, не дает дышать, отнимает зрение. Я еще пытаюсь это контролировать, но невыносимое потому так и зовётся, что вынести это нельзя.
Где-то уже у самого выхода меня ломает. Я падаю на колени. Обхватываю себя ладонями и, округлив губы в беззвучном крике, начинаю медленно раскачиваться из стороны в сторону. Огненный цветок в груди лениво колышется, опаляя лепестками пламени.
Как он мог? Как он мог?! Как он мог…
Убить нас.
В себя меня приводит шум наверху. Я вскакиваю и бегом устремляюсь к двери. Потому что не хочу, чтобы кто-то видел меня в таком состоянии. На улице страшно холодно, а на мне легкая парка. Обычно за тем, чтобы я одевалась по погоде, следил Звягинцев, но сегодня ему не до этого.
Задираю лицо к одинокому фонарю и смеюсь, захлебываясь слезами. Наверное, проще всего вообще раздеться – так быстрее замерзнешь. Я где-то читала, что смерть от переохлаждения абсолютно безболезненная. Ты просто навсегда засыпаешь. Как было бы здорово! Вот просто так уснуть и не проснуться.
Растираю взявшееся ледяной коркой лицо. И куда-то иду. Центр города… Богатые дома. Охраняемые дворы. Вот этот почему-то кажется знакомым. Ах да… Если я ничего не путаю, тут живет Дубина. Заледеневшие пальцы проходятся по стальному боку почти в ноль разрядившегося айфона. Пятый час. Он наверняка спит. Пожав плечами, жму на дозвон. В конце концов, если это нам суждено, Антон возьмет трубку. А если нет – перезванивать я не стану.
– Алло? Лала?
– Да. Неожиданно, правда?
– Еще бы. У тебя что-то случилось?
– Можно и так сказать. Я тут возле твоего дома. Ты не мог бы меня впустить? Холодно.
– Господи, конечно. Набери тридцать пять и решетку. А охрану я предупрежу.
ГЛАВА 29
ГЛАВА 29
Я тебе зачем? И что это рядом с тобой за чел?
Зачем? Останемся родинкой на плече.
Под чем всю жизнь друг от друга куда-то мчим, молчим.
И раз уж решилась – давай, мочи…
«Не полетаем» – NЮ
Лала
Тайком. Просто забрать вещи на первое время. Зарядное. Свой Макбук, без которого мне на учебе никак. А я ведь хочу вернуться к учебе. С чего-то же надо начинать возвращаться, правда? Да и просто захватить вещи на смену.
Захожу в квартиру. Оказывается, я успела ее полюбить. Раньше мне не очень нравился этот стиль. Я искренне верила в то, что предпочитаю классику, и даже мечтала обустроить наш будущий с Назаром дом по примеру родительского, но не срослось. Не будет никакого дома. Да и нас… Нас с ним тоже уже не будет.
Кажется, я начала понимать, что такое фантомные боли. Отрезала его от себя, отсекла, а все равно будто живу с гангреной. Разлагаюсь и умираю. Наверное, времени, которое лечит, должно пройти чуточку больше. Если моя болезнь вообще поддается лечению.
– Лала!
Всем телом вздрагиваю. Ну же, трусиха! Давай! Рано или поздно вам бы все равно пришлось встретиться. Так чем один день хуже другого?
– Ты что делаешь, лялька? Я весь город на ноги поставил, я… Ты что? Ты почему со мной так?
Звягинцев быстро пересекает комнату, но на подходе ко мне резко останавливается, впялив взгляд в лежащую у моих ног сумку.
– Как видишь, я в порядке, не переживай, папочка, – кривлю губы, – сейчас заберу кое-какие вещи и освобожу тебя от своего присутствия.
Глаза Назара недобро темнеют. Он снова смотрит то на сумку, то на меня. Едва дым из ушей не валит.
– Так. А. Теперь. Русским. Языком. Что случилось?
Странно. Допустим, я на него смотреть не могу! Не могу. Это выше моих сил. Во мне кислотой пузырится ревность. И на повторе – кадры вчерашней страшной ночи. Худшей ночи в моей жизни.
– Я от тебя ухожу. – Хватаю полупустую сумку, но Назар с силой выдергивает ремень из моих рук, и вместо того, чтобы спастись бегством, я едва не падаю, по инерции пролетев вперед. Дезориентированная происходящим, вскидываю ресницы.
– Хера с два ты куда пойдешь! Я сутки тебя с собаками ищу! – орет он так, что стекла в панорамных окнах дрожат, и уши закладывает. Я вообще в первый раз слышу, чтобы кто-то так громко кричал. В семье у нас не ругаются.
– А зачем? – искренне недоумеваю.
– В каком это, блядь, смысле?! Ты сказала, что поедешь домой, я приезжаю – тебя нет. На звонки ты не отвечаешь. Это что вообще было?!
– Я тоже тебе звонила.
На короткий миг Назар как будто теряется.
– Хм… Черт, детка, прости. Я уснул. Вообще не понимаю, как это произошло. Не знал бы, что пойло у меня акцизное, подумал бы, что подсунули какую-то паль.
– А я видела, Назар.
– Что видела?
Он снова как будто хочет подойти ближе. Я выбрасываю перед собой руку, давая понять, что это совершенно лишнее.
– Тебя с любовницей. В твоем кабинете, – мой голос все-таки срывается. Ну вот, а я же несколько часов репетировала, как это ему скажу! Обещала себе, что он ни за что не узнает, какую боль я испытываю. А на деле… Аллах! Это что, слезы?! Не хочу. Слезы все искажают. Вон, как вытягивается его лицо. Будто я какую-то несусветную чушь сказала.
– Лялька… Ты че? Ты че такое говоришь, а? Да перебрал я, вот и вырубило. Ни хрена не помню.
– Что ж. Значит, ты в гораздо более выигрышном положении, – прохожусь ногтями по предплечьям. Мне так плохо, мне так невыносимо плохо, что я бы сердце из груди вырвала. Лишь бы оно не болело. Только бы не болело. Но сердце вырвать я не могу и потому вспарываю кожу на руках. Когда я успела так в нем потеряться?
– Понятней не стало, Лал! Ты можешь перестать говорить загадками?
И впрямь растерян. Ведет пятерней ото лба к макушке – жест, выдающий крайнюю степень замешательства. Только сейчас понимаю, что, оказывается, успела изучить каждый его жест. Какая насмешка! К чему теперь мне эта азбука тела?
Делаю глубокий вдох, чтобы голос звучал как можно тверже. Не помогает.
– Ты не можешь вспомнить, а я не могу забыть.
– Что не можешь?
– Тебя с ней. Отойди, пожалуйста. Мне нужно собраться.
– Ты какой-то бред несешь.
И пофиг, что я не хочу! Подходит, руками сграбастывает и к груди своей прижимает. Меня затапливает теплом и до дрожи знакомым ароматом его тела. И, может, впервые за эти сутки с хвостиком я делаю глубокий вдох. Легкие печет. Горло саднит… Наверное, я все-таки простыла, когда бродила по улицам. Вцепляюсь пальцами в воротник его толстовки. Трясет меня – ужас. Мысли путаются. И если честно, я уже вообще не понимаю, почему сопротивляюсь. Что мне стоит ему поверить? Если правда – такая отрава лютая…
– В отличие от некоторых, я была трезва, Назар. И видела тебя с ней своими глазами.
– Это не может быть правдой!
– Может. Ты же ничего не помнишь, – пожимаю плечами и начинаю отдирать от себя его пальцы. По одному. А он опять и опять меня хватает. Оттесняет к стене. Все еще растерянный. И решительный очень. Может, это был всего один раз? Ошибка? Так ведь бывает? Но даже если в это поверить, какого черта?! Что это меняет?!
– Ты мне изменил! – визжу как ненормальная, кидаясь на него с кулаками. – Я своими глазами видела! А ты из меня решил дуру сделать?! Я не дура! Я не дура! Понял?! Вы голые на диване лежали!
Это не истерика даже. Это что-то сродни агонии. Я как в шредере. В лоскуты… В лоскуты!
– Я разберусь, что это было! Клянусь. Я разберусь. Не мог я ни с кем. Клянусь тебе, что не мог. Я ж тобой живу, лялька. Ты как будто не знаешь? – сбивчиво шепчет Назар, спеленывая меня руками, как рукавами смирительной рубашки. – Я клянусь тебе, что не мог…
– А я могла! – визжу в ответ. – Я могла, понял?! Спроси меня, с кем я провела эту ночь?! Ну, давай же! Спроси…
В какой-то момент этого безумия Звягинцев все же меня отпускает. И теперь каждое свое слово я сопровождаю толчком в его грудь. Надеюсь, ему больно! Очень больно. Надеюсь, он захлебнется этой болью и сдохнет. Как захлебывалась и сдыхала я каждую секунду этих проклятых суток.
– Нет… – медленно ведет головой. – Нет, лялька. – Снова меня касается. Дрожащими пальцами ведет от уха вниз, вжав спиной в стену. – Скажи, что ты врешь. Лялька… Пожалуйста. Ты же врешь?
Из моих глаз непрерывным потоком льют слезы. Я такая тряпка! Такая тряпка… Дались мне эти вещи! Нужно было убедиться, что я не растекусь лужей, заглянув в его глаза. Больные. С красными воспаленными веками. Переполненные надеждой, каким-то ужасом и слезами, мамочки!
– Нет.
– Заткнись! Заткнись, блядь, поняла?! – в стену возле моей головы ударяется кулак. – Я все равно тебе не верю!
Назар выпускает меня так же резко, как и схватил. Отходит на шаг, обняв голову руками. Его широкие плечи, обтянутые серой толстовкой от Баленсиаги, вибрируют, отчего мне начинает казаться, что прямо сейчас Назар обращается в демона, и над его головой вот-вот распрямятся огромные черные крылья. Может, я спятила, как тот же Врубель, которого эти демоны не отпускали. И он их рисовал, рисовал…
Зажав ладонью рвущиеся изо рта всхлипы, хватаю сумку и устремляюсь к выходу, но, не сделав и трех шагов, замираю как трусливая мышь под черным, прожигающим во мне дыры взглядом мужа. На мне толстовка Антона. На свою я пролила чай, который он заварил в надежде, что я побыстрей согреюсь. Кажется, в этот момент Назар понимает, что эта вещь не из моего гардероба. Или, что еще хуже, ее узнает. Он берется за край и, задыхаясь от ярости, срывает толстовку с меня через голову. Спустя секунду я замираю перед ним – дрожащая и голая по пояс.
– Ты врешь, – ласково шепчет Звягинцев. Но ласка в его голосе ничуть меня не успокаивает, а скорее даже напротив, пугает. – Ты… моя… моя девочка. Только моя.
Я пячусь, как ополоумевший краб, а он наступает. Я хочу отвернуться, но не могу на него не смотреть.
– Ты меня пугаешь, На…
Он затыкает меня на полуслове. Впивается в губы так, что наши зубы клацают, ударяясь друг о друга, и ранят. Впервые у нашего поцелуя вкус металла и соли. Впервые я так кого-то боюсь.
– Только моя, девочка. Помнишь, что я тебе говорил? Никуда… не отпущу, – шепчет Звягинцев, покрывая мое лицо беспорядочными жалящими поцелуями. – Только моя, девочка. Ты сама согласилась, помнишь?
– Я забираю свои слова назад!
– Поздно. Ты сказала, что любишь.
Его горячие длинные пальцы движутся вверх по моему животу, потирают костяшками сосок и сжимаются на моем горле. Пропасти глаз разверзаются передо мной бездной, спастись из которой нет шансов.
– Помнишь?
Пальцы сжимаются чуть-чуть сильнее.
– Д-да…
Пугающе улыбаясь, Назар ласково проходится большим пальцем по моим дрожащим губам. Его нежность обретает удивительную способность ранить.
– Спорим, ты много-много раз это повторишь?
– Я не думаю… – в моем голосе звучат неприкрытые слезы, которые, впрочем, неспособны его разжалобить. Оставив в покое мой рот, Назар впечатывается стояком между ног. Шумно втягивает носом воздух и замирает, задевая губами висок с проступившими на нем бисеринками холодного пота.
– От тебя им несет… Но мы же это исправим, правда?
И снова кулаком в стену. Под аккомпанемент моих просьб «не надо, пожалуйста, пожалуйста, Назар, не надо» и всхлипов. Аллах… Зачем я ему про Антона сказала? Чтобы причинить боль? Ну вот. Причинила. А самой как теперь в этом выжить?
– Ну что ты, лялька? Разве я тебя обижу? Да никогда. Скорее сам сдохну. Ты же знаешь это, правда?
Что мне остается? Заливаясь слезами, трясу головой. Конечно.
– Люблю тебя, лялька, пиздец.
Целует. Слизывает с губ соль. Бормочет что-то успокаивающее. И бесконечно повторяет это свое «моя». А на меня накатывает какое-то жуткое отупение. Я знаю – он действительно меня не отпустит. Сейчас точно нет. Он не в себе. Он бе-зу-мен.
– Скажи мне. Скажи, что любишь… Мне так нравится, когда ты это говоришь…
– Я люблю тебя, – послушно раздвигаю губы.
– Ты моя девочка. Моя лялька. – Толкает бедрами между ног, руками жадно шарит по телу, мнет и сжимает. Но если раньше мне была даже по кайфу его нетерпеливая грубость, то сейчас она только усугубляет мою апатию. Я хочу, чтобы это скорее закончилось. Пожалуйста, пусть это все закончится.
Назар подхватывает меня на руки и куда-то несет. Изображение перед глазами прыгает, а я – нет чтобы закрыть глаза, напротив, с жадностью пялюсь Звягинцеву за спину. Позади у нас столько хорошего, а впереди – одна только боль.
– Девочка моя нежная…
Он даже ласков, наверное. Касается меня, как спятивший коллекционер – давно вожделенной реликвии. Ласкает соски, спускается по животу между ног. И лижет широко, размашисто, и посасывает, и топит во мне пальцы… Раньше нравилось. Мне с ним все вообще нравилось. Нравилось быть его шлюхой. А вот жертвой мне не нравится быть.
Истерично всхлипываю.
– Ну вот. Хорошо же?
Назар накрывает мое тело своим, пошло сплевывает между ног и, размазав слюну, резко вперед толкается. Я дергаюсь. Потолок перед глазами раскачивается. Чтобы меня не стошнило, я закрываю глаза и представляю бабушкин дом в Баку. Гамак, натянутый между огромными тутовыми деревьями. Солнечные блики, проникающие через густые кроны. Голоса… Ароматы готовящейся пахлавы. Вкус перезревшего инжира. И самодельные качели, из-за которых в моем животе оживали бабочки. Сжимаю мышцы…
– Вот так… Вот так. Кончай.
Удивленно моргаю. Открываю глаза. В этот момент Назар из меня выскальзывает и, пару раз передернув, обильно поливает живот спермой. А потом размазывает ее повсюду. Даже волосы пачкает. И перед тем как уснуть, шепчет:
– Вот. Теперь ты правильно пахнешь.
Пометил, значит, как кобель суку, и думает, что теперь все хорошо?
Истерично всхлипываю. Вгрызаюсь зубами в подушку. Не хватало еще его разбудить! Стараясь не дышать, отползаю чуть в сторону. Отсчитываю про себя две тысячи секунд. Осторожно спускаю ноги с кровати и на цыпочках, леденея от ужаса, несусь прочь. Ноутбук и зарядное уже в сумке. За остальным можно кого-то прислать.
На пороге оборачиваюсь. Назар спит, свесив на бок голову. Фантомные боли бывают разные… Долгое время нам было так хорошо, что даже сейчас, при взгляде на него, в груди что-то щемит. Созависимость?
Бежать… Бежать от этого всего сломя голову.
ГЛАВА 30
ГЛАВА 30
Пересчитал врагов от первого до последнего, Загиная пальцы все, кроме среднего
«Сам всё знаю» – «Каспийский груз» Гансэллло
Назар
Мне снится очередной кошмар. Просыпаюсь в слезах, как пацан. Хватаю ртом воздух и сажусь, наверное, резче, чем следовало, потому что голова кружится. Вы, должно быть, знаете этот момент между сном и явью, когда уже понимаешь, что случился какой-то лютый пиздец, но еще не можешь вспомнить деталей. Сердце уходит в пятки, холод по позвоночнику… А потом накатывают воспоминания, и ты будто в крещенскую прорубь проваливаешься.
– Лала!
Вскакиваю, выбегаю из спальни. Ее нигде нет. Проверяю каждую комнату. Все на месте вроде бы. Даже ее вещи чинно висят рядышком с моими. Юбки, платья, какие-то пиджаки. И лялькин аромат не успел выветриться. Но самой ее нет. Это понимание витает в опустевших стенах нашего дома тягостным ощущением заброшенности. Словно здешний воздух полностью изменил свой состав. Я задыхаюсь, как выброшенная на берег рыба, удивляясь тому, каким он стал болючим.
Что это было? Что это, мать его, с нами было?!
Нетвердой рукой нащупываю телефон. Думай, Назар. В голове, как в калейдоскопе – мой день рождения, следом – провал, и наш с Лалой скандал. Я концентрируюсь на словах ляльки, чтобы не думать о том, что случилось дальше. Пока это выше моих сил. С тем, что я наделал, безусловно, тоже придется разбираться. Но прежде важно понять, что привело к моему срыву. Воспроизвести вечер моего дня рождения по секундам. Как угодно. Она сказала, я ей изменил? Чушь. Лала просто не знает, что у меня не встает на других женщин. А в том состоянии, что я находился, у меня бы, может, и на нее не встал. Кстати, о состоянии. Я, конечно, мало пью, и в тот вечер действительно принял на грудь чуть больше своей позволенной дозы, но не до потери же памяти я нажрался!
Значит, тут другое.
Зажав переносицу между большим и указательным пальцами, набираю номер жены. Просто узнать, где она. Убедиться, что с ней все в порядке.
А если она у Дубины?
«А я могла! Я могла, понял?! Спроси меня, с кем я провела эту ночь?! Ну, давай же! Спроси…»
Опускаю голову между широко расставленных колен. Дышу. Воздухом, что только усиливает ворочающуюся в груди боль. Равно как и гудки, отдающие болезненной пульсацией в черепной коробке. Не знаю, на что я рассчитывал, звоня ей, после всего. Господи, я же ее изнасиловал. Изнасиловал… Господи.
«С тобой все в порядке, лялька? Я пиздец как волнуюсь».
Вот так. Никаких «прости». Потому что как такое простить? Я сам себя никогда не прощу за то, что со своей девочкой сделал.
На ответ особенно не надеюсь. Потому даже вздрагиваю, когда телефон подает сигнал о входящем. Сообщение от «Лялька». Умница моя! Ну, ведь умница же!
«Я в норме. До развода поживу в старой квартире Афины».
Руки дрожат, как у орудующего бензопилой дровосека. Телефон несколько раз падает, прежде чем у меня получается набрать ответ. В норме она. Ага. Если даже я в полнейшем раздрае, то Лала… Лялька моя, девочка, ну как же так?
«Не спеши с разводом, пожалуйста. Я клянусь, что произошла какая-то чудовищная ошибка. Не мог я тебе изменить. Прямо сейчас я занят тем, что выясняю, какого хрена случилось».
«Это уже неважно».
Меня подкидывает. Я несусь к окну, остервенело растирая затылок. Она сейчас про Дубину? Или про то, как я слетел с катушек?
«Просто подожди, пока я со всем разберусь. Очень тебя прошу».
На мою просьбу Лала очень долго не отвечает.
«Ты должен знать, что я соврала по поводу Антона. Теперь это ничего не меняет, но я не хочу, чтобы и он пострадал. Я хотела с ним переспать тебе в отместку, а он меня отбрил».
Сжимаю в зубах кулак. С силой лупя под ребра, в груди беснуется сердце. Я должен был еще тогда понять, что Лала тупо меня провоцирует, выводит на эмоции. Я ж в этом, блядь, спец, и знаю, как талантливо и упорно бабы иногда нарываются. Марина в этом была непревзойденным мастером. Причиняя мне боль, она кайфовала, как распоследняя маньячка. Моя ошибка в том, что я совершенно не ожидал, что лялька тоже так может. Вот и принял ее слова за чистую монету. Подвоха от нее я не ждал, ага. А вот измены… Наверное, подсознательно все же очень. Не зря ведь я с такой готовностью в нее поверил. И даже испытал некоторое облегчение, несмотря на обуявшую меня ревность. Вроде как, выдыхай, бро, самое худшее уже случилось.
Как же я ошибался!
«… не хочу, чтобы и он пострадал…»
Боится меня моя лялька. Бо-ит-ся. В ту ночь я растерял ее доверие. И как мне с этим жить, я понятия не имею. Помимо всего прочего в это ж еще наши близкие втянуты. Вчера я Марату звонил, наврал с три короба, выясняя не у них ли она осталась. Но если уж Лала решила отдельно жить, правда всплывет наружу. И все узнают, что она хочет развестись. Не то чтобы меня волновала огласка, просто так наше расставание станет как будто вполне реальным.
«Я люблю тебя. Напишу, когда что-то узнаю».
Лала не отвечает, но так даже лучше. Молчание – какой-никакой шанс. Не то, что ее заявление о скором разводе.
Читать бесплатно другие книги:
