Тайна одной саламандры, или Salamandridae Миропольский Дмитрий
– Это я, – сказал Одинцов, когда Дефорж ответил на вызов. – Что случилось?
– Приезжай, расскажу. Мой человек вас отвезёт… – Речь француза прервал сильный кашель.
– Ты где? – спросил Одинцов.
– В клинике… Жду… – Дефорж снова зашёлся в кашле.
– Говори адрес, мы возьмём такси, – возразил Одинцов, и француз просипел, прерывисто дыша:
– Я ценю… твою осторожность… но сейчас это паранойя. Мой микроавтобус… Я возил вас на нём с Моретти… Потом к дому Бутсмы… Приезжайте…
Микроавтобус ждал у парадного входа, с противоположной стороны отеля – единственная гражданская машина среди полицейских и пожарных, которые мигали проблесковыми огнями. Троица действительно узнала автобус и шофёра.
– Почему Дефорж в клинике? – спросил по пути Одинцов у хмурого сопровождающего. – Пострадал на пожаре?
– Пожара не было, – сквозь зубы процедил тот и нахмурился ещё больше.
– Тогда почему?
– Он сам расскажет.
В небольшом аккуратном здании под вывеской CT Clinic у входа в отдельную палату Дефоржа дежурил загорелый европеец – очевидно, из агентов «Чёрного круга». Сам Дефорж полусидел на высокой кровати под капельницей. Лицо его закрывала прозрачная кислородная маска, рядом с кроватью на каталке перемигивались индикаторами несколько медицинских аппаратов. Рукой, свободной от капельницы, француз держал смартфон и листал сообщения. Увидев компаньонов, он взглядом показал сопровождающему на дверь и, когда тот вышел, снял маску.
– Что с тобой? – спросил Одинцов.
– Сердце, – ответил Дефорж сиплым голосом. – До утра побуду здесь.
– Слава богу, – выдохнула Ева. – Мы думали, случилось что-то серьёзное.
– Случилось, – подтвердил Дефорж и рассказал троице о том, что привело его на больничную койку.
Во время беседы с Чэнь на её смартфоне пиликнул будильник. Время приёма снадобий у китаянки было строго расписано. Дефорж хотел задать ещё несколько вопросов и пошёл с Чэнь в её номер.
– Нас ждали. Видимо, прятались в ванной… Чэнь только взяла свои пилюли, когда в нас выстрелили сзади из тазера…
– Из чего? – не понял Мунин.
– Тазер – это пистолет пневматический, – вместо прильнувшего к маске Дефоржа пояснил Одинцов. – По сути электрошокер, только не ручной, а дистанционный. Стреляет электродами на несколько метров. Два электрода, мощный разряд – и ты в отключке… – Он взглянул на Дефоржа. – Чэнь тоже здесь?
– Чэнь пропала. – Француз опять закашлялся, а Мунин предположил упавшим голосом:
– Её… похитили?
– Не знаю. Может, похитили… А может, она сама всё подстроила… Когда мы очнулись, её уже не было.
– Мы – это кто? – спросила Ева.
– Мы с Шарлеманем.
Оказалось, по пути к номеру Чэнь их с Дефоржем догнал Шарлемань, который выглядел взволнованным, хотя держался с обычной надменностью.
«Очень хорошо, что вы вместе, – сказал он на ходу. – Мне нужны вы оба. Я наскоро просмотрел файлы, которые мне передали ваши коллеги, мсье Дефорж. Если всё, что там написано, не шутка, – я понимаю, почему из-за этого могли кого-то убить».
«Я охотно вас послушаю, когда мы закончим беседовать с миссис Чэнь», – ответил Дефорж, но учёный не сдавался. «Сперва я должен задать вам обоим несколько вопросов. Срочно! И если меня устроят ответы, я сделаю важное заявление. Думаю, для вас оно даже важнее, чем для меня, поскольку касается и Бутсмы, и Моретти».
Дефорж обратился к Чэнь: «Вы не возражаете, если мсье Шарлемань сопроводит нас?» Китаянка бесстрастно кивнула, и в её номер они поднялись все вместе.
– Где были ваши люди? – спросил Одинцов. – Охрана где была?
– Их отвлекли, – мрачно признался Дефорж. – Два моих агента держались на расстоянии. Их отвлекли дракой в соседнем коридоре. Якобы один постоялец пронёс в отель дуриан, а другой это заметил. Говорят, вонь и правда стояла страшная. Сцепились человек пять из соседних номеров. Там ещё горничная кричала, мои бросились ей на помощь…
– А вас тем временем вырубили, зато врубили пожарную сигнализацию, – резюмировал Одинцов. – Не слишком изящная работа, но профессиональная.
– Если Чэнь испугалась того, что хотел рассказать Шарлемань, она без труда могла скрыться в суматохе, когда начался пожар, – заметила Ева.
– Или её похитили и вывезли… Например, в каталке с грязным бельём, – добавил Дефорж. – Когда мы шли к номеру, я видел каталку в коридоре… Хотя время для уборки было неподходящее.
– Шарлемань тоже не знает, кто на вас напал? Чт он собирался рассказать про Бутсму и Моретти? – напирал Мунин, и Дефорж снова просипел с неохотой:
– Понятия не имею. Мои люди нашли нас и привели в чувство… У меня стало плохо с сердцем, а Шарлемань закатил истерику… Что, в общем, неудивительно, если тебя на ровном месте вырубили ударом тока… И сюда ехать он отказался, что тоже неудивительно. Медицина в Камбодже – на уровне сельской больницы… У меня выбора нет, а у Шарлеманя своя клиника класса люкс. Что ему здесь делать?
– То есть его никто не опрашивал? – уточнил Одинцов. – Ты же не обращался в полицию?
– Конечно, нет, – ответил Дефорж. – Только полиции нам сейчас не хватало… Шарлемань уехал сразу, ещё во время тревоги, когда всем было не до него… И вряд ли он теперь согласится разговаривать.
– Блестящий успех, – ехидно заключил Мунин.
– Можно подумать, у вас дела идут лучше, – огрызнулся Дефорж и снова поднёс ко рту кислородную маску.
– Лучше или нет… но есть кое-что.
С этими словами Одинцов передал Дефоржу влажный мятый листок с кхмерскими буквами:
– Это надпись на двери в барак со второго острова. «Беатрис». Мы считаем, что так могла называться пятая модификация «Кинопса».
Пока Дефорж поверх маски разглядывал каракули, Ева пояснила:
– Моретти на первом острове колола пациентам четыре модификации. Мы знаем четыре женских имени: Анна-Мария, Габриэль, Изабель и Доминик. Беатрис – уже пятое. Видимо, имена писали на дверях в отдельные боксы, чтобы местные охранники не путались, где какой карантин. На втором острове было четыре бокса. Четыре двери, на одной написано «Беатрис». Логично предположить, что на остальных написали ещё три имени, а модификаций всего восемь. Если, конечно, эксперименты не пересекались между собой.
– И если Большой Босс держал всего две лаборатории, – добавил Одинцов для порядка, хотя разделял общее мнение: так и есть, ведь сообщений о новых зачистках больше не поступало.
Глава XXIX
После такого насыщенного дня Мунин должен был спать как убитый. И он действительно рухнул на кровать, не раздеваясь, едва вошёл в номер…
…но среди ночи задор исследователя взял верх над сном. Историк справедливости ради помянул Чэнь добрым словом: похоже, она сумела отрегулировать циркуляцию жизненной энергии за один сеанс. Лихорадка отступила, усталости как не бывало. Молодость брала своё – тем более каждая толковая мысль приближала встречу с Кларой. Мунин чувствовал себя достаточно бодрым и, наскоро приняв душ, раскрыл макбук.
Он обещал компаньонам покопаться в биографии Шарлеманя-старшего: «Чёрный круг» предоставил обширный материал, за справками недолго заглянуть в бескрайние просторы всемирной паутины, а работать с информацией Мунин умел.
Итория учёного – медика и биолога – поначалу развивалась без особых неожиданностей и представляла разве что познавательный интерес.
В метрической книге записан как Филипп де Бриссар. Выходец из аристократической семьи, потомок древнего рода. Родился в Лионе под конец Первой мировой войны. Вскоре после начала Второй мировой – в 1940 году – с отличием окончил медицинский факультет Лионского университета.
Когда Франция была оккупирована гитлеровскими войсками, вступил в движение «Свободная Франция» генерала Шарля де Голля и оказался в Северной Африке. Служил военным врачом под командованием своего дальнего родственника, генерала Филиппа де Отклока. Подобно ему и многим другим участникам Сопротивления, чьи родственники оставались на территории оккупированной Франции, взял себе псевдоним – Шарлемань, в честь императора франков Карла Великого (Charle Magne).
В составе французских войск совершил зимний поход 1942-1943 годов от озера Чад к Триполи. Воевал в Тунисскую кампанию против гитлеровцев генерала Роммеля. В 1944 году высадился в Нормандии с десантом англо-американских союзников. Сопровождал де Голля и де Отклока в торжественном шествии, когда первая бронетанковая дивизия освободителей вступила в Париж. Поскольку некоторые члены семьи де Бриссар запятнали себя сотрудничеством с германскими оккупантами, официально взял фамилию Шарлемань.
Мунин как историк оценил решительность молодого француза. Имея в предках участников Крестовых походов, совсем не просто расстаться со своей родословной!
В 1789 году, после начала Великой французской революции, знаменитый политик маркиз де Мираб с горьким сарказмом комментировал отмену дворянских титулов: «Завтра вся Франция будет гадать, что за птица такая – Рикети». Это была его фамилия, которой никто не знал: титулованное дворянство пользовалось лишь второй фамилией, указывавшей на земельные владения. А потомок графского рода Филипп де Бриссар по собственной воле взял фамилию Шарлемань – звучную, но и только.
В 1945 году генерал де Отклок принял командование французскими колониальными войсками в Индокитае, и Филипп Шарлемань последовал за ним. Участвовал в войне с японцами на территории Вьетнама. Когда его корпус попал в окружение, оказался в числе счастливчиков, сумевших с кровопролитными боями прорваться на китайскую границу. Покинул страну в 1946 году – после отставки де Отклока, провозглашения Демократической Республики Вьетнам и начала совместных боевых действий вьетнамских и кхмерских партизан против французов.
Шарлемань-старший был близко знаком с американцами благодаря родству с легендарным генералом и совместному десанту в Нормандии. О его сотрудничестве с армейской разведкой и только что созданным ЦРУ Мунин читал наискосок: эта информация скорее предназначалась Одинцову. Но историк сделал охотничью стойку, когда увидел новую фамилию медика и биолога в описании событий, случившихся через несколько лет на юге Франции.
16 августа 1951 года в больницу городка Пон-Сент-Эспри начали обращаться местные жители. Все они жаловались на кошмарные видения: одним казалось, что на них нападают чудовища и драконы, другие чувствовали, что горят в огне. Помимо панических атак, медики наблюдали у заболевших схожие симптомы: изжогу, озноб и судороги.
Болезнь стремительно прогрессировала и в разной степени охватила до трети горожан. Она коснулась даже детей – был случай, когда 11-летний тихоня едва не задушил свою бабушку. Взрослые мужчины и женщины выбрасывались из окон и совершали самоубийства другими способами, а в приступах неконтролируемой агрессии наносили себе и окружающим тяжкие увечья.
Эта картина живо напомнила Мунину историю болезни жертв препарата Cynops Rex, о которых рассказывал Дефорж, и Клары с её родителями. Правда, в середине прошлого века ни о каких инъекциях для элитных пациентов речи не шло. Жертвами стали самые обыкновенные жители разных возрастов из провинциального городка, расположенного в полутора сотнях километров от Марселя. Часть пострадавших со временем сами вернулись к обычной жизни. Тяжелобольных пришлось долго лечить в психиатрических клиниках.
Медики предположили, что причиной трагедии стало массовое отравление алкалоидами спорыньи – грибка-паразита, который заражает рожь и пшеницу. Однако последний такой случай во Франции был зарегистрирован в 1816 году. Пробы, взятые в единственной пекарне Пон-Сент-Эспри, не выявили нарушений. Также не подтвердилась версия об отравлении ртутью с похожими симптомами. Истинные причины болезни остались невыясненными, хотя ответственность за неё возложили на владельца пекарни.
Результаты экспертизы вызвали сомнения у независимых специалистов по двум основным причинам. Первая: в пробах из пекарни не были обнаружены следы ртути, хотя в то время именно ртутью дезинфицировали зерно. И вторая: исследования проводила фармацевтическая компания Sandoz, которую подозревали в сотрудничестве с ЦРУ.
Мунин усмехнулся, подумав, что не только в современной России, но и во Франции середины ХХ века хватало желающих списать свои проблемы на коварство ЦРУ и козни Госдепа. Правда, дым без огня случается редко, а жителям Пон-Сент-Эспри в самом деле было не до смеха.
В начале 1950-х годов американские разведчики проводили в Европе секретные опыты над людьми. В рамках программы MK-ULTRA они изучали свойства ЛСД и других психотропных веществ для манипуляций человеческим сознанием, в первую очередь, при допросах и вербовке.
Действие ЛСД не вызывает симптомов, наблюдавшихся в Пон-Сент-Эспри. Однако военные биологи США параллельно разрабатывали и применяли в экспериментах самые разнообразные психотропные вещества, которые по отдельности или в комбинации вполне могли дать описанную картину. Распыление боевых аэрозолей над большой территорией с военного самолёта не представляло технической проблемы. Американцы отрабатывали этот способ на протяжении многих лет, в том числе, во время войн в Индокитае.
Дальше меморандум сообщал, что Шарлемань-старший оказался в щекотливом положении, поскольку одновременно сотрудничал и с ЦРУ, и с американскими военными на базе поблизости от Пон-Сент-Эспри. Более того, он был связан с компанией Sandoz, а незадолго до трагедии проезжал через городок в обществе неизвестного иностранца.
К тому времени о боевых заслугах Шарлеманя уже не вспоминали, а генерал де Отклок погиб в авиакатастрофе. Прикрыть родственника стало некому. Следователи проявляли к Шарлеманю повышенный интерес, и биолог принял самое разумное решение. Он снова надел погоны, записался во Французский иностранный легион и в статусе военного врача улетел в Индокитай.
– По местам боевой славы, значит! – Мунин оживлённо потирал руки, стремительно впитывая новую информацию. Всё же он специализировался на более давней истории Европы и России, а события новейшей истории Азии знал пусть и лучше, чем компаньоны, но для своего уровня – только в общих чертах.
Причин для оживления Мунину хватало. Крах колониальной системы – это переломный момент истории. Как раз на таких переломах происходит самое интересное. Франция пыталась удержать под контролем владения в Индокитае. На фоне геополитических событий Шарлемань переживал крутые повороты собственной судьбы. Смена фамилии в конце мировой войны выглядела сознательным выбором – и ярким знаком начала новой жизни.
История щедра на психологические этюды с неожиданными сюжетами. Мунин даже слегка отвлёкся от своей задачи, чтобы посмаковать приключения Шарлеманя. Сбежав из Франции, учёный рассчитывал вернуться в привычные края, в привычную армейскую обстановку, но попал в самое пекло – и в неожиданную компанию.
Прадедушка Клары был в Легионе далеко не единственным немцем. После войны эмигрировать в Парагвай или Аргентину смогли только высокопоставленные и состоятельные нацисты. Часть военных попроще нашла приют у генерала Франко в Испании. А тысячи немецких солдат и офицеров завербовались легионерами в Индокитай, так что Шарлеманю пришлось врачевать вчерашних врагов.
Мао того, в рядах Легиона оказались и русские сразу с обеих сторон фронта. По законам СССР, не было существенной разницы между теми, кто служил у немцев, и военнопленными из гитлеровских концлагерей: тех и других на родине ждала ссылка в Сибирь. Многие предпочли не отправляться за решётку, а стать псами войны. Французскому правительству срочно требовалось пушечное мясо, поэтому русских – в нарушение международных договоров – принимали в Легион под видом болгар, югославов, поляков, чехов… Мунин с большим удивлением читал, как два героических русских легионера – бывший лейтенант войск НКВД и бывший цугфюрер казачьей кавалерийской дивизии СС – плечом к плечу друг с другом и с немцами громили армию Вьетнама и погибли в Индокитайском Сталинграде.
Связь времён и событий завораживала. Мунин совсем недавно упоминал Сталинград в разговоре с Дефоржем, а оказалось, что всего через десять лет после битвы на русской Волге так же назвали Дьен Бьен Фу – вьетнамскую Долину Глиняных Кувшинов. И Шарлемань-старший, скрываясь от преследования вдали от Франции, нежданно-негаданно угодил в настоящую мясорубку.
20 ноября 1953 года началось самое известное сражение Вьетнамской войны, которое предрешило её исход. Парашютный десант из 9’000 легионеров под командованием полковника Кристиана де ла Круа-де-Кастри в течение трёх дней высадился в горной долине Дьен Бьен Фу и захватил хорошо оборудованный японский аэродром времён Второй мировой войны. Вскоре транспортными самолётами туда были переброшены дополнительные части, состоявшие из вьетнамских и тайских наёмников, алжирских арабов и немецких легионеров. Численность группировки Легиона достигла 15’000 человек…
Мунин вынужденно оторвался от увлекательной биографии Шарлеманя и смог перевести дух, когда позвонила Клара.
– Любимый, всё круто! – щебетала она, захлёбываясь от восторга. – Круто, круто, круто! Мы с папой уже почти в порядке, и маме стало чуточку лучше. Врачи обалдевают. Протоколы лечения, которые ты прислал, – это круто! Реально круто! В посольстве давно мечтают от нас избавиться. Врачи не против… Ты понял, да? Сюрпра-а-айз! Мы получили разрешение. Оформляем документы и летим домой, в Германию! Я так счастлива, ты себе не представляешь. Здесь уже ночь, а я уснуть не могу… Любимый, бросай всё к чёрту и срочно прилетай. Господи, как же я соскучилась! Даже не верится, что мы опять будем вместе… А почему ты молчишь?
Мунин многое отдал бы за то, чтобы действительно бросить всё к чёрту и улететь к своей Кларе – в Германию, в Зимбабве или куда угодно, хоть на край света. Но ему пришлось мямлить что-то насчёт контракта со страховой компанией, ответственную работу, жёсткие обязательства, необходимость сперва закончить все дела, и уж потом…
– Это недолго, ещё максимум неделя-две, – говорил он, переполняясь ненавистью к себе, к Дефоржу, к биологам и даже к Одинцову с Евой.
– У тебя кто-то есть? – с металлом в голосе перебила Клара.
Мунин опешил:
– В каком смысле?
– Ты нашёл себе другую… девушку?
– Клара, я… – начал историк, но Клара его не слушала.
– Кто она? Медсестра из больницы? Или эта… тайская жена, чтобы всегда под боком? Их же можно взять сразу двоих или даже троих… Scheisse! Ну, конечно, при чём тут Клара… У тебя полно денег, шикарное бунгало, пляж, вино… Scheisse! Scheisse! Scheisse! Я тебе только мешала! Ты врал мне! Врал! И всё, что у нас было, было не по-настоящему!
– Да что за хрень?! – возмутился Мунин. – Как ты могла подумать?!
– Ты… меня… не любишь!
В трубке послышались рыдания, связь оборвалась. Мунин сразу набрал номер Клары, чтобы хоть что-то объяснить и ради такого случая выболтать некоторые секреты троицы, но её телефон больше не отвечал.
Глотая слёзы, историк с размаху лупанул кулаком в подушку. Ну почему, почему всё складывается так по-дурацки?! Почему нельзя рассказать Кларе, что ради её спасения он с компаньонами торчит в Камбодже, а совсем не в Таиланде, и что вокруг убивают людей, и что не только Клара со своими родителями, но и многие-многие другие – тысячи, миллионы, а может, даже всё человечество – зависят сейчас от того, как скоро троица разгадает новую тайну?!
Мунин всхлипнул, бросил бесполезный телефон и попытался читать дальше – о том, как подчинённые полковника де ла Круа-де-Кастри выстроили в долине оборонительный лагерь…
…как вьетнамцы тайком на руках перетащили через горы полторы сотни пушек, сотню тяжёлых пулемётов и установки «Катюша», полученные от Советского Союза;
…как за три месяца стянули к Дьен Бьен Фу восемьдесят тысяч солдат;
…как вьетнамские зенитки начали сбивать самолёты, взлетавшие с аэродрома или державшие курс в окружённый лагерь, и легионеры остались без поддержки;
…как после изнурительной осады и мощнейшего артиллерийского обстрела 13 марта 1954 года вьетнамские войска начали штурм сразу всего плацдарма в долине Дьен Бьен Фу;
…как Легион ожесточённо сопротивлялся ещё полтора месяца и устроил вьетнамцам настоящий Сталинград, а в ночь с 7 на 8 мая оставшиеся в живых пошли на прорыв из окружения;
…и как из пятнадцатитысячной группировки полковника де ла Круа-де-Кастри к своим сумели выйти всего семьдесят три человека, одним из которых был военный врач Филипп Шарлемань.
Мунин за чтением пытался по привычке обдумывать новую информацию, но она лишь занимала новые и новые полочки в его феноменальной памяти: это происходило независимо от сознания. А сознание отключилось. Строчки плыли перед глазами, и мысли уносились прочь от похождений давно умершего легионера.
В ушах историка весело журчал голос почти детский, искренний смех Клары. Мунин вспоминал забавно сморщенный конопатый нос хохочущей девушки; вспоминал её румянец, жемчуг зубов – и снова глотал слёзы.
Он читал о том, как Шарлемань чудом выжил и после госпиталей в 1955 году вернулся на службу в самое элитное подразделение Легиона – заново созданный Первый парашютный полк…
…но думал о коротко стриженном Кларином затылке: она собиралась выкрасить рыжие волосы в какой-нибудь кислотный цвет, но так и не собралась, а от нежного поцелуя в ямку под затылком вздыхала, млела и закрывала глаза.
Он читал о том, как Шарлемань служил в Алжире и после путча генералов Легиона в 1961 году, когда его полк был распущен, не стал искушать судьбу и возвращаться во Францию, а снова отправился в Индокитай…
…но вспоминал молочно-белую кожу Клары – особенно белую там, где её не касался загар, – и сплетение затейливых татуировок в самых укромных местах сдобного Клариного тела, и пирсинг, знать о котором никому не полагалось.
Меморандум о личной жизни Шарлеманя-старшего, поздней женитьбе, смерти жены при родах сына, создании клиники и начале успешного медицинского бизнеса историк пролистал, бездумно хлопая влажными ресницами. Он совсем пал духом…
…и даже в кои-то веки обрадовался раннему звонку Одинцова. Неутомимый майор скомандовал: «Подъём, Конрад Карлович! Вставайте, граф: нас ждут великие дела!»
Когда-то Мунин сам рассказал Одинцову, что с похожей фразой просыпался юный граф де Сен-Симон, а двумя тысячами лет раньше, по свидетельству Плутарха, напоминанием о великих делах слуга будил персидского царя.
Ночные мучения Мунина закончились. Он снова нырнул под душ, почистил зубы, оделся – и в предвкушении великих дел нога за ногу побрёл на завтрак.
Глава XXX
Владельцы отеля постарались компенсировать гостям вчерашнее происшествие особенным разнообразием шведского стола, но ресторанный зал с утра наполнялся медленнее обычного. Гости снимали пережитый стресс крепким сном и завтракать не торопились.
Одинцов из-за стола шутливо приветствовал Мунина:
– Бодрое утро, Конрад Карлович! Как дела, какие новости?
– Будет день – будет и пища, – библейской формулой отозвался историк и принялся угрюмо тыкать вилкой в тарелку с экзотическими фруктами. Сейчас их яркость не радовала, а раздражала. Не хотелось даже для порядка рассказывать о Шарлемане-старшем, и тем более – о телефонном разговоре с Кларой. Хотя Одинцов понял бы Мунина, если бы тот признался, как провёл ночь.
В основе спартанских привычек Одинцова лежали расхожие старые сентенции. Александр Македонский научил его неприхотливости в еде: «Лучший повар для завтрака – ночной переход, а для обеда – скудный завтрак». Гастрономическую мудрость великого полководца предваряла мысль Наполеона Бонапарта. «Мужчине достаточно спать четыре часа в сутки, – вроде бы говорил император всех французов. – Женщине нужны шесть часов. Больше спят только дети, беременные и дураки».
На протяжении даже не веков, а тысячелетий бесчисленные политтехнологи сочиняют бесчисленные мифы о вождях и героях. Исторические анекдоты подменяют собой реальную историю, начиная со школьной программы. «История как наука – это анализ и сопоставление первоисточников, а шаблонные мифы нужны для управления сознанием толпы», – утверждал Мунин вслед за Умберто Эко и другими авторитетнейшими историками…
…но даже если Наполеон не говорил ничего про сон, или говорил что-то другое, или спал больше, чем принято считать, – Одинцову вполне хватало четырёх-пяти часов. Он просыпался отдохнувшим, хотя сны видел редко, и к тому времени, когда другие только начинали продирать глаза, успевал многое.
В последние дни Одинцов спал даже меньше обычного – пообещав себе, правда, хорошенько выспаться, когда нынешние приключения будут позади. За несколько месяцев он отвык спать без Евы, и теперь, когда она жила отдельно, Одинцов задолго до рассвета утыкался в компьютер. Читал он медленнее и усваивал информацию хуже, чем Ева с Муниным, поэтому тратил больше усилий и времени, не желая отставать от компаньонов.
Нынешней ночью Одинцов изучал меморандум, посвящённый Кашину. Белые пятна в биографии физика были результатом его многолетнего сотрудничества с военно-промышленным комплексом и участия в секретных проектах. Если даже «Чёрный круг» обладал какими-то сведениями на этот счёт, люди Дефоржа не спешили ими делиться. В меморандуме лишь вскользь упоминались государственные заказы на криогенные телескопы и высокотемпературные сверхпроводники.
Одинцов рассудил, что это даже к лучшему. Недолго утонуть в море узкоспециальной информации, пытаясь для начала разобраться с теорией, а потом ломать голову над тем, как использовать её на практике – и нужна ли эта теория вообще, или время потрачено зря. Допустим, Одинцов усвоил бы о тех же криогенных телескопах всё, на что хватит мозгов. Но вряд ли это могло помочь в расследовании, связанном с препаратом Cynops Rex…
…зато сведения о медицинских разработках физика выглядели гораздо интереснее. Журналистам Кашин заявлял, что не изобретает ничего специально для медиков. И в самом деле, он лишь адаптировал ускорители заряженных частиц для использования в медицине, а потом налаживал их производство. Хотя в случае с чемоданчиком, помеченным буквами CR, и со шприц-пистолетом для инъекций физик лукавил. Они уж точно делались по заказу Большого Босса – если Кашин не сам себе их заказал.
В разговорах Одинцов соглашался с Дефоржем и компаньонами, но всё же сомневался насчёт того, что автор ноу-хау Cynops Rex – обязательно выдающийся биолог. Здесь речь скорее шла о стыковке полутора десятков технологий, придуманных биологами. А такая задача вполне по силам выдающемуся физику, который собаку съел на технологиях.
«Знание базовых принципов избавляет от необходимости знать детали», – повторяла Ева. Кашин знал базовые принципы, поскольку давно трудился на стыке физики с медициной и биологией. Это подтверждали материалы, над которыми в предутренние часы кумекал Одинцов. Оказывается, лет десять назад Кашин переполошил медиков и биологов своими революционными разработками. Направленный пучок протонов для лечения онкологических заболеваний применяли и до него. Но Кашин додумался, как заменить громоздкий циклотрон компактным синхротроном, и создал установку «Влес». Лучевая терапия стала намного более доступной, а биологи с медиками отрабатывали на уникальном оборудовании Кашина всё новые методы лечения.
Одинцов не удивился тому, что медицинский ускоритель Кашина сперва оценили не в России, а за границей – в Соединённых Штатах, Израиле, Франции… Это судьба очень многих российских изобретений. Но надо отдать должное Кашину, который продолжал усовершенствовать «Велес». Прежде циклотроны базировались в крупнейших городах и занимали целое здание с отдельной электрической подстанцией. Синхротрону «Велес» хватало большой комнаты, он мог работать даже в провинциальной клинике и позволял применять в лечении не только протоны, но и фотоны или альфа-частицы. Так фундаментальная физика неожиданно проложила медицине путь в глубинку, подарив надежду целой армии больных. Но и это не всё.
За годы службы Одинцов сталкивался с новыми образцами оружия, которые были хороши в конструкторском бюро и на полигоне, но не годились для реальных боевых условий. То же самое происходило с медицинским оборудованием. Учёные редко думают о пригодности своих изобретений к ремонту и забывают об уровнях готовности технологий. В отличие от коллег Кашин быстро доводил свои разработки до четвёртого уровня, когда макет испытывают в лаборатории, но не сбавлял оборотов, стремясь к девятому – высшему уровню готовности, когда устройство запущено в промышленную серию и выходит на свободный рынок. Одинцов справедливо заметил, что лаборатория Кашина – это завод полного цикла, где решались любые технические проблемы…
…и тут идеальная картина давала сбой. Пропускная способность установки за год – от силы полторы сотни пациентов. Если это не миллионеры, готовые заплатить за лечение любые деньги, – «Велес» должен был окупиться чуть раньше, чем никогда. Проект, разработка, создание опытных образцов, девять уровней готовности технологии, юридические и бюрократические процедуры, взятки, выпуск промышленных образцов, преодоление инерции рынка и сопротивления конкурентов, маркетинг, реклама, техническая поддержка, дальнейшая модернизация… Всё это, мягко говоря, очень и очень недёшево.
Одинцов задался классическим вопросом: за чей счёт банкет? Где Кашин нашёл финансирование для своего грандиозного проекта? Никакой государственный фонд столько не даст – и даже все фонды вместе. Может, физик создавал криогенные телескопы или высокотемпературные сверхпроводники, а прибыль реинвестировал в медицинское оборудование? Вряд ли. Прибыль от государственного заказа – курам на смех: чиновники воруют больше, чем зарабатывают учёные…
Собственных знаний Одинцову не хватало, но в экономике Кашина имело смысл покопаться. Физик явно не бедствовал и мало походил на бескорыстного слугу науки. Накануне Ева опытным глазом оценила не только его макияж, но и костюм, и обувь. Кашин одевался не просто дорого, а вызывающе дорого, хотя ни участие в конгрессе, ни тем более курортный Сиануквиль этого не требовали.
– Есть такой невроз, – пояснила Ева компаньонам. – Болезненная потребность всегда и во всём выглядеть на миллион долларов.
Основой благополучия и процветания учёного вполне мог быть тайный бизнес на препарате Cynops Rex. Но тогда Кашин и есть Большой Босс.
Этими соображениями Одинцов неторопливо делился с Муниным во время завтрака. Историк слушал вполуха, занятый мыслями о Кларе, хотя запоминал всё, что сумел услышать.
Ева проспала не больше времени, чем Наполеон отводил женщинам, и появилась в ресторане, когда компаньоны ещё сидели за столом. Советы Александра Македонского её не интересовали: она по привычке завтракала плотно, заряжаясь энергией на целый день.
Одинцов заканчивал излагать свои мысли насчёт Кашина, когда физик сам подошёл к столу компаньонов. Несмотря на ранний час, он был одет, как на королевский приём, и в соответствующей церемонной манере обратился к Одинцову:
– Господин Майкельсон, прошу вас выйти со мной на два слова.
– У меня секретов нет, присаживайтесь, – Одинцов указал на свободное место, но физик словно не слышал.
– На два слова, – повторил он и двинулся к выходу.
– Пусть говорит здесь. Не позволяй собой манипулировать! – велела Ева.
динцов задумчиво посмотрел на неё, залпом допил кофе, а через полминуты уже беседовал с Кашиным в фойе.
Двумя словами разговор не ограничился. Ева успела доесть богатырский завтрак, а Мунин вливал в себя третий стакан сока, когда Одинцов снова показался в дверях ресторана. Его догнал Кашин, произнёс пару фраз и вышел.
Одинцов присел к столу.
– Когда гонят крысу, она бежит вниз, кошка – вверх, собака – прямо. А мы побежим на тех, кто гонит, – сказал он и добавил: – В смысле, прокатимся с Кашиным в клинику Шарлеманя.
Компаньоны потребовали объяснений. Вчера Шарлемань действительно приглашал троицу в гости, но ещё до того, как на него и Дефоржа напали неизвестные. После нападения он спешно уехал и сейчас вряд ли был расположен принимать гостей. Тогда почему, несмотря на это, поездка состоится и при чём тут физик?
Оказалось, Кашину приглянулась яхта Леклерка, которую он заметил у причала по соседству с отелем и пожелал арендовать. Погода стала лучше: дождь ещё моросил, но море почти успокоилось. Узнав у капитана, что «Принцесса» нанята Майкельсоном, физик вызвал Одинцова в фойе.
– Я хочу, чтобы вы уступили мне яхту, – заявил он.
– С какой стати? – поинтересовался Одинцов.
– Она мне нужна.
В памяти Одинцова всплыла его самодовольная фраза: «Если мне понадобятся файлы Моретти, я их получу». Похоже, Кашин действительно привык получать всё, чего хотел. Избаловали… Таким полагается щелчок по носу: много хочешь – мало получишь. Нельзя было упускать возможность сблизиться с Кашиным, но для начала Одинцов сказал:
– В чём проблема? Наймите другую яхту, интернет в помощь, здесь ходят ещё штуки три-четыре таких же.
– Другие меня не интересуют. Мне нужна «Принцесса». Она лучшая.
– А меня не интересуют ваши желания. Что будем делать?
– Договариваться. Сколько вы хотите за яхту?
– Хм, сколько… Думаю, порядка трёхсот тысяч евро, – продолжил Одинцов дразнить физика.
– Вы прекрасно поняли, о чём я говорю. – Кашин уже злился, но держал себя в руках, и голос его звучал по-прежнему бесстрастно. – Сколько вы хотите за отказ от яхты?
– Предлагайте, – великодушно разрешил Одинцов.
– Я компенсирую то, что вы заплатили капитану, и дам ещё столько же сверху.
Одинцов показал, что впечатлён:
– Ого! А зачем вам так нужна «Принцесса»?
– Этот вас не касается. Назовите сумму, – потребовал Кашин, но ему в собеседники достался крепкий орешек.
– Я жду ответа.
– Какая вам разница?
– Я жду.
– Мне надо съездить в клинику Шарлеманя, – после паузы нехотя признался Кашин.
– При чём тут яхта?
– Клиника на острове. Что вас удивляет?
Одинцова удивляла внезапная удача. Бутсма погиб, Чэнь исчезла, троице ещё предстояло сообразить, как подобраться к Шарлеманю и Кашину, – а тут оба сами шли в руки.
Одинцов быстро перебирал в уме последние события. Вчера вечером после нападения Шарлемань скрылся в своей клинике. Сегодня утром Кашин едет к нему в гости. С чего вдруг такая спешка? Видимо, эти двое связаны ещё чем-то, кроме участия в конгрессе.
О дружбе речи нет: в меморандумах говорилось, что Кашин и Шарлемань вообще ни с кем не общаются близко. Кашин мог сразу ответить, зачем ему понадобилась яхта, и упирался из принципа. Если поездка к Шарлеманю – не тайна, значит, у них есть деловые связи, которыми можно обосновать срочную встречу. Либо эти связи настоящие, либо они служат прикрытием, а в действительности учёных связывает Cynops Rex…
– Для поездки к врачу шикарная яхта не нужна, – сказал Одинцов. – Хотите подороже продать свою установку?
Кашин гордо выпятил подбородок.
– Шарлемань уже её купил. Вчера доставили прямо с выставки. «Велес» пятого поколения. Уникальный экземпляр… А вы довольно проницательны.
– Спасибо, это моя работа. – Одинцов коснулся бейджа с надписью «Эксперт по безопасности». – Вам повезло. Мы с коллегами как раз едем в гости к Шарлеманю, он приглашал. Можете составить нам компанию.
– Я не пою хором, – заявил физик.
– Дело хозяйское, – пожал плечами Одинцов. – Будем рады оказать услугу мировой знаменитости. Если надо, Шарлеманю скажем, что это вы нас привезли, а не мы вас. Капитан – мужик надёжный, в Иностранном легионе служил, так что с ним договоримся без проблем. – Он посмотрел на часы. – Моё предложение в силе до девяти утра. В девять старт… Или найдите себе персональную яхту из тех, что остались. Кстати, сэкономите кучу денег. Всего доброго.
Одинцов развернулся и пошёл обратно в ресторан.
Трюк с манипуляцией вернулся Кашину бумерангом. Физик догнал Одинцова.
– Я еду с вами, – буркнул он, сдаваясь, но последнее слово оставил за собой: – Только после завтрака у меня семинар. Старт не в девять, а в одиннадцать.
Троицу отсрочка вполне устраивала.
– Круто, – сказал Мунин, выслушав Одинцова, и поймал себя на том, что говорит в манере Клары. Он ждал, когда в Зимбабве тоже наступит утро. Надо было дозвониться до Клары и всё ей объяснить.
– Круто, – согласилась Ева, – но Кашин теперь злится на нас ещё больше.
– Не проблема. Есть кое-какие мысли, – загадочно произнёс Одинцов. Он позвонил Дефоржу, чтобы сообщить о новом плане, и тот распорядился:
– Обязательно дождитесь меня! Сердце в порядке, я потороплю врача с выпиской… Обязательно дождитесь!
Он приехал без четверти одиннадцать, когда троица уже погрузилась на яхту. С верхней палубы сквозь мокрое стекло за пеленой дождя Одинцов разглядел знакомый микроавтобус «Чёрного круга»…
…а когда Дефорж поднялся на борт, лимузин с золотыми логотипами Xihu Resort Hotel доставил к причалу Кашина. Шофёр обежал машину и распахнул дверцу перед пассажиром в тёмно-синем клубном пиджаке и белых брюках с идеальными стрелками. Кашин прошествовал на яхту в сопровождении шофёра, который прикрывал его от дождя огромным зонтиком и нёс на плече портплед – очевидно, со сменным костюмом.
Троица и Дефорж переглянулись. Физик был верен себе.
Глава XXXI
– Почему мне две рюмки? – строго спросил Кашин.
– Традиция, – сказал Одинцов. – Капитан – француз. А во Франции при встрече целуются дважды. Вы же знаете, наверное.
Леклерк стоял перед Кашиным, держа на блестящем подносе две запотевшие длинноногие рюмки с водкой и тарелку с десятком аппетитных канапе. Собеседники говорили по-русски, но капитан понимал, о чём речь: Одинцов его проинструктировал.
– Почему мне две, а остальным по одной? – продолжал спрашивать физик, с подозрением оглядывая компанию, но рюмку держала даже Ева.
– Мы уже ходили на «Принцессе», а вы здесь в первый раз.
Судя по меморандуму «Чёрного круга», физик был не дурак выпить, всем крепким напиткам предпочитал водку и после пары рюмок становился более коммуникабельным. Утром Ева сообразила, как этим воспользоваться. Мунин добавил пару ключевых соображений. Компаньоны наскоро составили план. Дефорж сделался участником заговора, а Леклерк – невольным орудием.
Одинцов продолжал настаивать:
– Первая колм, вторая соколм… Уже одиннадцать, нам пора. Но мсье Леклерк не двинется с места, пока мы не исполним ритуал. Тут я бессилен. Моряки – народ суеверный.
Леклерк пробасил что-то по-французски. Одинцов языка не знал и сказанного не понял, а Кашин посмотрел на бывшего легионера снизу вверх и аристократичным жестом взял рюмку с подноса.
– Наздров’е, – тщательно выговорил Леклерк.
Кашин пил маленькими глотками, слегка отставив мизинец. Рюмка была полноценная: не барный шотик на сорок граммов, а в доброй русской традиции – минимум граммов семьдесят, от души. Одолев первую порцию, физик шумно втянул носом воздух и потянулся за второй.
Манера Кашина смаковать водку покоробила Мунина. Кто ж так пьёт?! Сам он опрокинул напиток в рот единым духом и тут же закусил. Вся компания последовала его примеру. Когда Кашин справился с ритуалом, на тарелке лежало последнее маленькое канапе. Одинцов загодя напомнил компаньонам, что закуска градус крадёт, а у физика должен был развязатьсяязык.
– Что сказал Леклерк? – тихо спросила Ева, усаживаясь рядом с Дефоржем на диван, который опоясывал палубу.
– Что если бы он был из Парижа, гостю пришлось бы выпить четыре рюмки, – так же тихо ответил Дефорж. – В Париже целуются не два раза, а четыре.
Ева прыснула в кулак. Дефорж продолжал что-то нашёптывать, она смеялась и отвечала милой болтовнёй. Оба выглядели чуть навеселе, хотя беременной Еве подменили водку водой – как и Дефоржу, только-только перенесшему сердечный приступ. По-настоящему выпили только Одинцов и Мунин, который в ожидании Кашина заявил:
– Мне для куражу надо!
Одинцов согласился, видя, что историк с утра не в духе.
Леклерк занял капитанское место. Слева через проход, в почётном кресле, где прежде любила сидеть Ева, устроился Кашин…
Читать бесплатно другие книги:
