Восемь белых ночей Асиман Андре

Такая сдержанность, уклончивость. Маневрирование. С обеих сторон? Или только с моей?

Потом я пошел в свою греческую забегаловку и сделал все то, о чем мечтал вчера. Сел у большого заиндевелого окна. Сумел обменяться теми самыми словами с греческой «куклой», которая уже не была «куклой». Получил бездонную кружку безвкусного кофе, съел картофельные оладьи, прочитал газету, вчерашнюю тоже.

Потом пошел в музыкальный магазин, купил диски со всеми сюитами Генделя для пианино и всего Баха-Зилоти. Поставлю их, как только вернусь домой, и попытаюсь вспомнить, как лед трещал в такт той прелюдии, что окутала чарами весь наш день.

Зашел в «Старбакс», заказал тот же кофе с добавлением мокки, кторый она привезла вчера, стал вскрывать коробки с дисками одну за другой. Мне нравилась послерождественская суета – круговерть туристов вокруг Линкольн-центра и множество ньюйоркцев, ведь сегодня выходной. Мне все еще нужно было купить два подарка. Потом я понял, что на самом деле хочу купить подарок Кларе. «Зачем покупать мне подарок?» Затем. «Затем – дурацкая причина». Затем, что с твоим появлением все изменилось, что при первом твоем прикосновении к любому дню моей жизни он меняет цвет, подобно «кольцу настроения», затем, что, стоит тебе чуть дотронуться до моей кожи, на ней навеки остается ожог. Вот, видишь локоть? Когда мы шли от бара, ты один раз по нему стукнула. Он не забыл. Видишь ладонь? Она держала кончики твоих пальцев, когда ты плакала. А лоб – ты сказала, что он тебе нравится, с тех пор все мои мысли текут иначе. Затем, что рядом с тобой мне нравится моя жизнь, нравится, кто я такой, и если все на этом и завершилось бы, не встретиться с тобой означало бы жить в северной стране и ни разу не попробовать ни одного тропического фрукта. Аннона, манго, гуава, папайя – перечислю все, как остановки на Крестном пути, города на пути в Компостелу, остановки на местной бродвейской линии, включая станцию-призрак под Девяносто Первой улицей – именно там мы с тобой, Клара, упиваемся одной и той же кровью, словно две тени из загробного мира, которым нужно побыть вместе, прежде чем отправиться обратно к тем, кого называют живыми.

Тут меня как ударило: ты ведь забудешь и то, что была со мной знакома, да?

Ты не вспомнишь, что пути наши пересекались.

Я умру, а ты не узнаешь.

Я купил ей диск, на котором квартет Буша играет Пятнадцатый струнный Бетховена. Нестираемым маркером написал посвящение: «Heiliger Dankgesang[29] – для тебя. Это я».

Интригующе.

Тонко.

Мило.

Бессмысленно.

По делу.

Мне нравится.

Что-то подсказало: она посмеется и все же забудет.

В два пополудни, когда я подошел, Клара уже ждала меня внизу.

– Во вчерашнем фильме смысла ни на грош, – сказала она, едва другой Борис открыл перед ней двери. – Вовсе он не желал ее колено, он хотел ее, но знал, что никогда не получит, вот хитренький извращенец и согласился на коленку. Дешевая подмена. На деле он желал ее, но не хотел в этом признаваться. Или – так оно еще хуже – он ее не желал, но считал, что желать положено, вот и оказался в двусмысленном положении: желает ее, но не желает желать, вообще, наверное, никогда ее не желал…

– Как дела? – прервал я ее.

Она рассмеялась.

– Прекрасно. Тебе кажется, я не права?

– По-моему, у Ромера все мужчины… Да хрен с ним!

Она обмотала свой огромный цветной шерстяной платок вокруг головы, заправила под подбородок.

– Шарф! – И ни с места.

– Шарф, – повторил я, развязывая его и пытаясь соорудить узел, который ей нравился.

– Дай я, – вызвалась она.

А потом вложила свою руку в мою и внезапно зашагала к северу. Можно поймать такси, можно сесть в автобус – очень живописный маршрут, сказала она. Давай пройдемся, мне не холодно, сказала она. Я тут же расстроился, решив, что нас ждет очередная прогулка, требующая большого труда, а закончится она в ресторане, куда они регулярно ходили с Инки, где они с Инки делали то, ели сё, встречались с таким-то.

– Прекрасно знаю, что ты думаешь, ничего такого.

– Вот и хорошо, – сказал я.

– Мне все приходится продумывать, верно? Чтобы никто не дулся.

– Кто это дуется?

– Кое-кто, кого слишком легко рассердить.

– Тогда помолчу, – сказал я.

Шагая по совершенно безлюдным тротуарам Риверсайд-драйв, мы в конце концов вспомнили про баржи и гигантские танкеры.

– Вижу что-то вон там, впереди, – сказала она.

– Думаешь, это то, что я думаю?

– Возможно. Не более чем возможно.

Мы оба знали, что – нет. Просто таким образом мы воскрешали вчерашний день.

Мы шагали, и я то и дело поглядывал на дома вдоль Риверсайд-драйв. Сто лет не ходил по этому тротуару, а он совсем не изменился. На всех зданиях теперь было написано имя «Клара».

В какой-то момент зазвонил ее телефон. Она обшарила все карманы своего теплого пальто и в конце концов отыскала его.

– Очки не взяла, кто это? – спросила она, подавая телефон мне.

– Написано – Рикардо.

Она выхватила у меня телефон, отключила, спрятала.

– Кто такой Рикардо?

Мне всегда казалось, что вокруг нее множество мужчин, но почему она ни разу не упоминала этого Рикардо раньше?

– Инки. – Отрывистым тоном.

– Может, его в честь какого-то судна назвали?

– Нет. – В ее глазах это не выглядело смешным.

В ресторане оказалось пусто. За большим столом ближе к кухне уже устроился обедать персонал. Один из официантов сидел в одиночестве за отдельным столиком и читал Corriere dello Sport[30].

Как только Клара вошла, он поздоровался с ней по имени. Оказался совладельцем. Паста есть? Сколько угодно. Глаз он не поднял. Она пробралась за стойку, открыла какой-то древний холодильник, вытащила бутылку охлажденного вина и два бокала, попросила меня откупорить и отправилась на кухню, по дороге снимая пальто и разматывая сложные петли платка на голове.

Я смиренно откупорил бутылку, налил два бокала и тоже пошел на кухню. Вода, похоже, еще была горячей, так что она попросила Светонио «шваркнуть» туда пасту и разогреть соус. Есть еще курятина – можно обжарить, если она хочет. «Grazie, Svetonio»[31]. Она повернулась ко мне и, не представив нас друг другу, пояснила, что они знакомы давным-давно. Следует мне искать в этом особые смыслы? «Светонио позволяет мне приходить сюда и хозяйничать. Я весь год снабжаю его лучшими билетами в оперу. Уж поверь, не я в выигрыше от этой сделки, non vero[32], Светонио?» «Да кто будет спорить с Кларой?» – сказал он.

Она нашла сухую сковородку, которую искала, вытащила из большого холодильника нарезанную курятину в целлофане, налила на сковородку оливкового масла. Светонио принес нашинкованные овощи.

– Ты так и собираешься там стоять?

– Нет, просто наблюдаю, – сказал я.

– Валяй, наблюдай. Девять минут – и обед готов. Лучше любых твоих планов, верно?.. Теперь лимон и приправы. – Она обращалась к себе, не ко мне.

Я следил, как один из официантов накрывает столик вдали от всех остальных, зато у самого эркера. Я вытащил диск, положил его на столик с ее стороны.

– Что это? – спросила она, когда мы подошли проверить, что все готово.

– Ein Geschenk.

– Fr mich?

– Fr dich.

– Warum?[33]

Я посмотрел на нее и не удержался:

– Потому что.

Она забрала нераспакованный диск на кухню. Я снова пошел следом, стоял и смотрел, как Светонио сливает пасту, раскладывает по двум глубоким тарелкам. Соус, сыр и то, что она назвала «и-чуточку-перчика», подражая официантам в ресторанах. Светонио выложил обжаренную курятину на блюдо, накрыл его другим, вынул овощи, и через несколько секунд мы уже сидели друг напротив друга. Кто-то даже умудрился принести нам большую миску салата.

– И что это такое?

– Мое любимое музыкальное произведение.

Да, но что означает «Это я»?

– Мои настроения, мысли, надежды, все, чем я был прежде, чем услышал эту музыку, и все, чем стал после, – все это здесь. Только в лучшем варианте. Наверное, мне хочется, чтобы ты видела меня именно таким.

Мы выпили вина.

– А почему ты хочешь, чтобы у меня это было?

– Не могу объяснить.

– Не можешь или не хочешь?

– Этого я тоже не могу объяснить.

– Отлично продвигаемся, Князь. Давай тогда задам другой впрос.

Вдруг я почувствовал себя уязвимым, обнаженным, пойманным врасплох.

– Зачем дарить это мне?

– Потому что я сделал подарки на Рождество почти всем, кого знаю, кроме тебя.

– Это подлинная причина?

– Нет, не подлинная.

– Князь Оскар! – В голосе звучал деланый упрек.

– Клара Бруншвикг, тебе одинаково сложно и солгать, и сказать правду. Ты все заводишь в какой-то сложный лабиринт.

– Каким образом?

– То, что важно, мы с тобой произносим так, будто это неважно. Уходим в сторону по касательной, чтобы не застревать на тех вещах, которые действительно имеют значение. Но потом то, что имеет значение, возвращается снова, и мы вновь отправляемся в обход и по касательной.

Она смотрела на меня в упор. Молча.

– А что имеет значение?

Мог бы заранее догадаться.

– Ты действительно сама не знаешь?

– Под тобой лед, часом, не треснет?

Я покачал головой, давая понять, что нет. Но я действительно был на тонком льду, отрицать это бессмысленно.

– Сбил в кровь я ноги, и язык мой нем.

– Скажи, бога ради, и давай есть.

– Ну как бы это сказать? Вдруг это стало как-то непросто…

– Почему? – В голосе сквозила нежность, без всякого нетерпения.

– Отчасти потому, что я отродясь не был знаком с таким человеком, как ты. Отродясь не хотел никому открывать душу, как хочу открыть ее тебе. Мне хочется быть с тобой совершенно искренним, но при этом я, сам того не желая, в твоем обществе только и делаю, что виляю и выдумываю. И все же ты – как сестра-двойняшка, которой у меня никогда не было. Поэтому и такой подарок. Остальное – всякая Вишнукришну Виндалутина, не буду тебя утомлять.

– Нет, про виндалутину я тоже хочу послушать.

– Не за макаронами.

– Если хочешь, поужинаем в индийском ресторане.

– Так ты вечером свободна?

– А ты?

Я увидел, как она прислонилась правым боком к окну эркера. Я прислонился левым. Все было как и вчера, только еще лучше. Молчание меня не смущало. Оно воскрешало в памяти те минуты, когда мы вместе слушали Генделя и долго-долго глядели друг на друга в упор. Она подперла подбородок кулаком и, посмотрев на меня, попросила:

– Ну, давай дальше про виндалутину.

Я ощутил, как плечи сгорбились снова. Мне делалось сильно не по себе – будто я что-то скрываю, но сам понятия не имею что. Я даже не решался посмотреть ей в глаза. Мне швырнули в лицо нестыковку между нашими фразами, между ее откровенностью и моей скованностью. Почему я сам понимаю, что постоянно лукавлю в ее обществе, при том что до смерти хочу ничего от нее не скрывать?

– Касательно Бетховена-Виндалу, – начал я, как будто именно это и пытался сказать с тех самых пор, как она открыла мой подарок, – возможно, мне просто очень хотелось, чтобы кто-то сказал за меня…

– Сказал что?

– Клара, о чем бы мы ни заговорили, от судов до Баха и Ромера, от околичностей до strudel gteau, мы всякий раз приходим в одну и ту же точку, как будто заранее предрешено, чтобы все, что есть между нами, постоянно принюхивалось, скреблось, колотилось в одну и ту же дверь, причем эта дверь по нашему решению – по твоему решению – заперта. Верно?

– Придет моя очередь – отвечу.

– Бетховен – мой способ миновать эту дверь. Или, возможно, мне стоит поучиться у персонажей Ромера, ведь их разбирают до неприличия острые чувства, когда они с глазу на глаз поговорят о вещах, которые у большинства людей, недавно познакомившихся, вызовут смущение, и они предпочтут обойти их стороной.

Я бежал прятаться, не сознавая, что только что выдал, где намерен укрыться.

Она прервала:

– Так тебя это смущает?

Под «этим», насколько я понял, подразумевались мы. В вопросе ее было нечто жестокое, кровожадное – как будто она отвечала ударом на какие-то мои слова, которые ее обидели. Одновременно казалось, что она хочет одного: вывести меня на чистую воду, причем ради чистого извращенного удовольствия от самого действия. Две ночи назад она предупредила, чтобы я ни на что такое не намекал, – зачем же поднимать эту тему, если я явственно стремлюсь от нее уйти? Четыре отрывистых слова «так тебя это смущает?» прозвучали непререкаемым вердиктом относительно всего, что во мне есть; я почувствовал себя грязным шутом, которого надлежит наказать за то, что он ходит вокруг да около очередного куста, хотя ему велели не наступать на траву.

При этом я понимал, что она права. Она видела меня насквозь и выхватила именно ту вещь, которой я боялся больше всего: смущение, которое охватывало нас каждый раз после того, как она посмотрит мне в глаза, – делается невыносимо трудно говорить с ней, или, набравшись мужества, подтвердить, что мы действительно смущаемся в присутствии друг друга. Мне даже не хотелось, чтобы она видела, как легко я краснею, едва почувствовав, что начал говорить без околичностей. Может, я скрывал желание? Или не считал, что достоин желать?

Зачем она задала мне этот вопрос? Чтобы еще сильнее меня обескуражить – на случай, если я слишком много о себе возомнил? Подстегнуть меня в случае, если я возомнил слишком мало? Лишить момент блеска? Выведать правду? Заставить меня усомниться во всем, что касается нас? Или – это я принял бы с готовностью – все это происходит только у меня в голове?

Я посмотрел на нее. Знал, что, сказав что-то хоть сколько-нибудь остроумное или изящное, я поставлю под угрозу все. Клары этого мира не дают мужчинам второго шанса. Одно неверное слово – и пиши пропало. Промолчишь – тем более пиши пропало. Наденет темную юбку, алую блузку и, при ее-то сногсшибательной внешности, да еще если расстегнуть блузку пониже, подцепит любого на первой же вечеринке, на которую позволит себя пригласить. Я прямо сейчас таращился на ее расстегнутую светло-зеленую блузку. Понятно, зачем ей такой теплый платок. Под ним-то ничего нет. Зачем расстегивать блузку? А мне – смотреть или отвернуться? Буду смотреть.

– Вот теперь вы меня действительно смущаете, Князь. Очередная Вишнукришну-Виндалутина?

Хоть крышку и не поднимал, а колючки все равно вылезли, подумал я.

– Ты про мое молчание? – спросил я.

– Про то, как ты на меня таращишься. Но и про молчание тоже.

– Давай тогда сменим тему, – предложил я.

– То есть раз – и в кусты? Нет, расскажи про смущение. Хочу все знать.

Я прочистил горло.

Она сняла верхнюю тарелку с курятины, положила два кусочка мне, два себе.

– Тебе три картофелинки, и мне три, тебе еще одна, потому что ты мужчина, который сейчас скажет речь, это заслуживает картофелинки, пять стебельков спаржи тебе, три мне, потому что мне нужно место для того, что я сейчас от тебя получу, и, наконец, немного соуса тебе и немного мне – чтобы все это легче проскочило в горло. Ладно, я слушаю. – Потом, вспомнив, что выговорилась не до конца, прибавила: – И не испорти момент.

– Я думал о том, как повезло, что я пошел к Гансу на вечеринку.

– Да-а. – Сдержанное поощрение: продолжай.

– В смысле повезло мне, не тебе.

– Понятное дело.

Мы рассмеялись. И знали, почему смеемся. Делали вид, что не знали. Понимали, что оба делаем вид. Обычная история. Мне это по душе. До чего же мы с тобою умные.

– Похоже, я в твоем присутствии совсем не смущаюсь, однако чувствую, что должен. Похоже, легкое смущение, которое мы испытываем прямо сейчас, – это всего лишь отложенная близость. Или ожидаемая. Или несостоявшаяся.

– И?

– И что-то мне говорит, что мы оба чувствуем: возможно, это-то и есть самое лучшее, вот почему нам не хочется этому сопротивляться. Может, мы уже пришли в розовый сад. А дальше, возможно, ждут окопы.

– И?

Говорю ли я правду? Лгу ли? Почему мне не верится ни в единое собственное слово?

– И? – настаивала она.

– Вот здесь мне и хочется, чтобы на сцену вышел Бетховен и заставил мгновение длиться вечно: этот обед, этот разговор, даже эти припадки смущения. Я хочу, чтобы ничего не менялось, осталось как есть.

– И? – Теперь она явно меня дразнила, и мне это нравилось.

–  мысль у меня такая: через год, когда мы снова придем к Гансу на вечеринку, мы придем как чужие люди?

– Ну, лично я у Ганса не чужая.

– Я не про вас с Гансом.

Она пихнула меня локтем.

– Я знаю, про что ты. Скорее всего, у нас позади будет несколько ссор, возможно, серьезных разногласий, мы будем дуться друг на друга – в этом я почти уверена, – возможно, бросать трубку и давать себе слово больше никогда не звонить – но не держать обид и мириться с удивительной легкостью, так что козлом, который все испортит, будешь ты, а не я.

– Испорчу? Испорчу что?

Наконец-то я ее подловил.

– Видишь, ты уже начал – портишь все, на сей раз тем, что лицемеришь.

Ее попробуй загони в угол.

– Ну, допустим, я козел? И что дальше?

– В смысле, согласна ли я терпеть, проявлять понимание, влезать в твою шкуру, испытывать твою боль, смотреть на мир твоими глазами, а не со своей непроморгавшейся эгоистической точки зрения?

Зачем эти околичности?

– Давай так: а что, если всё внезапно умрет или начнет умирать, а с этой смертью умрет и желание поддерживать это всё в живых, – как ты тогда поступишь?

Я почувствовал, что снова ее подловил, сам того не желая.

– О том, что оно умирает, я тебе сообщу, а по прочим поводам не шевельну и пальцем.

– То есть совершенно не исключено, что когда мы встретимся у Ганса через год – да что я говорю, на следующей неделе – и будем стоять вот на такусеньком расстоянии, то все равно останемся чужими?

Это прозвучало задиристо.

– Зачем ты так?

Внезапно вся наигранность ушла из ее голоса.

– Мы едим великолепный обед – что до меня, один из лучших за целый год, и вот, полюбуйся: разыгрываем партию в шахматы – хуже, чем в шахматы, потому что шахматные фигуры двигаются, а ты пытаешься заморозить нас на одном месте, точно две льдины, застывшие под мостом. Идиоты обходят все наши препятствия, отыскивают короткие пути. Один-два сердечных друга умудряются все испортить, в результате виноватой оказываюсь я. Продолжать или переключить канал?

– Прошу тебя, продолжай, не надо ничего переключать.

– Ты хочешь сказать – в отличие от тебя. – Короткий выпад, стремительный и легкий. Стремительная и легкая – такой она мне нравится. Я не стал парировать. – Смотри: я знаю, чего ты хочешь, и самое смешное, что я могу тебе это дать, но и тебя я тоже знаю: обещания тебе важнее, чем то, что я могу тебе дать, а обещания – не по моей части. Да и не по твоей, если на то пошло, – по крайней мере, не сейчас. Давай не будем себя обманывать: никакой это не розовый сад.

Ее откровенность меня ошеломила.

– Я это некстати? – спросила она.

– Кстати. Как всегда, попала в самую точку. Мне иногда обидно, что я не умею так формулировать.

– Хочешь знать почему?

– До смерти хочу.

– Все очень просто, Князь. Ты мне не доверяешь.

– Почему я тебе не доверяю? Скажи.

– Вы действительно хотите, чтобы я вам это сказала, господин Виндалу?

– Да.

– Потому что ты знаешь: я могу сделать тебе боль-но.

– Тебе это известно доподлинно? – Я пытался спасти лицо.

Она кивнула.

Почему и я не могу быть таким же?

Я потянулся и взял ее руку в свою, потом опустил голову, раскрыл ее ладонь, поцеловал. Как же мне нравилась эта рука – именно такая, какой я ее чувствовал, какой обонял. Она подходила к этой блузке, которая подходила к этому лицу, к этой женщине, которая всегда была мной, но никогда не хотела меня. Я почувствовал, как рука обмякла в моей: она позволяла до нее дотрагиваться, но сама ничего делать не собиралась.

– Почему? – спросил я.

Она пожала плечами, имея в виду: «А кто его знает».

– Я не думаю, что всегда поступаю правильно. Но когда я про это говорю, другие лишь пытаются опровергнуть мои слова, и чем дольше они пытаются их опровергнуть, тем сильнее мне хочется их оттолкнуть, а чем сильнее я их отталкиваю, тем более виноватой себя чувствую, тем становлюсь любезнее, тем сильнее им кажется, что я изменилась. Но это ненадолго. Заканчивается все тем, что я начинаю ненавидеть и их, и себя за те вещи, которым длиться бы не дольше нескольких часов. – Она призадумалась. – Или нескольких ночей. Мы с Инки могли остаться друзьями.

– До сего момента это – самое запутанное из твоих высказываний.

– В смысле, что, проявив к людям доброту, я тут же начинаю испытывать желание сделать им больно? А сделав больно, хочу проявить доброту?

– И то и другое. Не стану спрашивать, зачем ты мне это говоришь…

Она не дала мне закончить.

– Возможно, мой ад – потребность высказывать все, постоянно думая, не стоило ли промолчать, а твой, если не ошибаюсь, – в том, чтобы слушать, не зная, всерьез я или нет.

– Амфибалентность?

В ее взгляде появилось нечто похожее на признательность.

– Именно, амфибалентность. Давай скажу напрямую, а ты не перечь мне, ладно?

Как обычно. Я кивнул.

– Я сказала, что ты мне не доверяешь. Уверена, что у тебя есть к тому основания, не стану спрашивать какие. Однако я тебя знаю: ты никогда не спросишь, что мы вместе здесь делаем. Хотя рано или поздно придется.

– И когда настанет этот день?

Она поджала губы, вновь досадливо передернула плечами, промолчала.

Нет ответа.

– Третья Дверь? – уточнил я.

Она кивнула.

– Это и есть мой ад, – сказал я.

– Нечестно. И мой тоже.

Мне казалось, я понял. Однако она была права. Рано или поздно я вынужден буду ее спросить, что она имеет в виду. И этот день – меня вдруг озарило – уже настал, это прямо сейчас. А мне не хватает мужества задать вопрос.

– За счет заведения, – объявил один из официантов-мексиканцев, который вместе с другими официантами и поварами давно отобедал и убрал с их стола посуду. Он поставил на стол два квадратика чего-то вроде тирамису и две чашечки кофе.

– Не скажете, который час?

Мы оба остолбенели. Половина пятого.

Она сказала, ей нужно пройтись. Мне было нужно тоже. Выпив кофе, мы надели пальто, она завязала платок в обычный замысловатый узел, попрощалась со Светонио – он снова углубился в спортивную газету, – и мы вышли навстречу холодному закатному солнцу. Все в ней, да и во всем этом дне было совершенно необычным. Не платить за обед, помогать повару в его собственном ресторане, входить куда угодно и начинать там командовать – в дом, кухню, ресторан, жизнь, – все это порывами ветра пролетало через на первый взгляд обыденные дни. Это был не просто стиль Клары, но мир Клары, жизнь, которая казалась бескрайней, экстравагантной, праздничной до последнего дюйма и совсем не похожей на мою. И тем не менее вот они мы, два существа, которые, несмотря на все различия, вроде бы говорят на одном и том же языке, любят одни и те же вещи, ведут почти одинаковое существование. Как мы можем находиться в двух разных комнатах, тем более жить на расстоянии многих улиц и кварталов, когда предназначены к тому, чтобы делить один стул? Потом я подумал об Инки и мельком увидел его ад. Он тоже, видимо, считал, что они два одинаковых существа, и вот он теперь вынужден существовать с невыносимым доказательством того, что сходство, единство мыслей, ощущение неразделимости – всего лишь один из тех многочисленных экранов, которые одиночество проецирует на четыре стены нашей жизни.

Я сказал ей: вряд ли мы успеем сегодня в индийский ресторан.

– Почему? – спросила она.

Мы рассмеялись. Она прекрасно знала почему.

До 19:10 оставалось чуть более двух часов. Когда мы шли по Бродвею, она остановилась у лавки, торговавшей благовониями и амулетами, и спросила по-испански, на месте ли хозяйка. Девочка вряд ли старше четырнадцати сходила внутрь и кликнула мать – та вскоре появилась. «Вместе или врозь?» – спросила она. «Сами решайте», – ответила Клара гадалке. Женщина попросила меня дать ей ладонь, я это проделал неохотно – никогда в жизни ничего подобного не пробовал. Вряд ли это ощущение сильно отличалось от того, что испытываешь, входя в подозрительную студию татуажа или притон для курильщиков опиума, – несколько неприятное, а вдруг выйдешь другим человеком. Стоит попробовать, подумал я. Жирная женщина схватила мою левую ладонь одной рукой, а мизинцем другой начала указывать на вещи мне незаметные. У кого-то очень мне дорогого серьезные проблемы с ногами, нет, только с правой ногой. У брата – и несколько секунд спустя – нет, у кого-то из родителей. Серьезные проблемы с ногой, добавила она, подняв голову и глядя на меня в упор. Конец делу, поправилась она. Я отдернул руку, чтобы она ничего больше сказать не успела. Но линии у вас хорошие, добавила она, чтобы смягчить дурную новость. Попросила Кларину руку. Ведро полно, но ничего нигде не вижу. Это метафора? Потом она что-то прошептала Кларе на ухо. Клара вздернула плечи, выражая то ли равнодушие, то ли «без понятия». Мы вышли присмиревшими, расстроенными.