Чёрная жемчужина Аира Зелинская Ляна

Глава 11. Подозрения

Эдгар открыл скрипучую калитку и остановился на дорожке, засыпанной листьями и мусором. Похоже, что в их доме на рю Гюар уже давно никто не бывал. Шарль с сыновьями, приезжая в Альбервилль, предпочитали останавливаться в «Гортензии» — гостинице на Высоком Валу, через дорогу от которой начиналась знаменитая Эспаланда Руж — улица борделей и увеселительных заведений. Венсан, пока был в своём уме, грешил тем же. А Эветт предпочитала пользоваться гостеприимством подруг, потому что содержать штат прислуги в городе было накладно.

Последним, кто жил в семейном доме, был Огюст Дюран — отец Эдгара, и очень странно, что после его смерти никто из семьи не подумал о том, чтобы этот дом продать. Всё-таки два этажа, двенадцать комнат, и район города вполне приличный, хотя дом уже обветшал, но даже и так его стоимость позволила бы покрыть хотя бы часть долгов.

Вместо этого в доме оставили жить старого ньора по имени Нил, который следил за тем, чтобы внутрь не забрались воры или бездомные. Но Нилу хватало одной каморки, вход в которую располагался с обратной стороны дома, у кухни. А сил его сил хватало лишь на то, чтобы варить себе нехитрую еду да сидеть на крыльце, изображая подобие жизни в этих стенах.

Фасад, крашеный в рыжий, давно выгорел, чугунное кружево решёток обвил плющ, и штукатурка местами сползла, как старая змеиная кожа. А ставни не открывались, кажется, уже лет сто. Дом и сам стал похож на старого Нила — усталого и немощного. Ветви деревьев, давно не знавшие руки садовника, занавесили окна второго этажа, а на балконе лежал толстый слой листьев и мёртвых мотыльков, что постоянно вились над входным фонарём. Уж непонятно зачем, но фонарь на балконе Нил зажигал исправно.

Эдгар обошёл всё, осмотрел полотняные чехлы на мебели, пыль на подоконниках, тронул штору на высоком окне и, чихнув, потёр нос. Работы тут, пожалуй, предстоит много. Но что поделать, его будущей жене полагается жить у мужа, и этот дом вполне подойдёт. Может, и хорошо, что его всё ещё не продали.

Помолвку пришлось разделить на два мероприятия, и первую часть отпраздновать здесь. Флёр хотела собрать перед заключительным балом своих альбервилльских кузин, родственников и подруг. И Эдгар подумал, что для этого достаточно будет привести в порядок первый этаж дома — торжество займёт от силы пару часов, а затем все поедут на бал в «Белый пеликан». Ну, а уж вторая часть торжества пройдёт на плантации — именно там соберутся соседи и родители. Эдгару на самом деле было всё равно, но раз будущая жена хочет два мероприятия — пусть будет два. Флёр Лаваль не желала медлить с помолвкой и не дала времени даже на то, чтобы всё здесь обустроить — ей хотелось стать официальной невестой мсье Дюрана как можно скорее.

Эдгар прислонился к косяку и посмотрел в окно, пытаясь на минуту представить, что это его дом.

Его и Флёр. Флёр Дюран — его жены.

Мягкие диваны, цветы в горшках, жена в домашнем платье и дети, бегающие по гостиной…

Плетёные кресла на галерее, гости по праздникам, весенние суаре на лужайке…

Но вместо этого в голове всплыла совсем другая картина: огонь, танцующий в чашах, запах лимонного сорго, его пальцы зарываются в пышные волосы девушки без имени… её губы… её ладони на его шее…

Всё это вспыхнуло так ярко, так сильно, воспламеняя кровь в жилах с такой скоростью, что он впился пальцами в штукатурку на стене, понимая, что будь эта девушка сейчас здесь, он бы её точно не выпустил из рук. Ему подошёл бы даже этот пыльный подоконник…

Он почти видел её перед собой…

…как она запрокидывает голову, подставляя шею для поцелуя, и притягивает его к себе…

…и дышит так часто, подаваясь ему навстречу…

Эдгар почти ощутил под пальцами вместо штукатурки биение пульса и тепло её кожи…

Твою же мать!

Он тряхнул головой, желая отогнать эту так некстати появившуюся картинку, оттолкнулся от стены, сжимая пальцы в кулак, и спешно вышел на крыльцо.

Что за наваждение? Кажется, ему и правда нужно поскорее жениться! Такие мечты сгодятся, когда тебе лет четырнадцать!

Почему он всё время думает о ней? Почему он ждёт с нетерпением, какие новости принесёт ему Бенье? Нет, всё-таки она ведьма! Настоящая ведьма!

Он махнул полной ньоре в клетчатом платье, что, сложив на животе руки, дожидалась хозяина у калитки. Её уступил ему Рене, сказав с усмешкой, что при рождении, видимо, ангел чистоты осенил её своим дыханием, и лучшей помощницы по дому ему не найти. Женщину звали Хлоя.

— Вот, первый этаж в вашем распоряжении, — развел Эдгар руками, — нужно всё тут отчистить, чтобы я мог привести невесту.

Хлоя покачала головой, обошла комнаты, в нескольких местах тронув пальцами пыль, и кивнула.

— Работы прорва, массэ Дюран, но не беспокойтесь: два дня — и всё будет сиять. Только помощники мне понадобятся. Уж не обессудьте, но тут столько грязи, будто сто лет никто не жил.

— Сто лет никто и не жил, — усмехнулся Эдгар, — берите помощников и приступайте.

Он отряхнул пыль с ладоней и отправился в каморку старого Нила.

Безуспешно пытаясь заснуть этой ночью, Эдгар перебирал в уме события последних дней и понимал, что перед ним лежит странная мозаика, из которой, как ему кажется, он видит только отдельные куски. И что ответ на его вопрос «кто же такая Та-что-приходит-по-ночам» находится где-то в далёком прошлом его деда Гаспара, потому что именно он был первым, кто её увидел.

Сейчас Эдгар с сожалением думал о том, что в детстве слишком невнимательно слушал его рассказы — ведь что-то в них наверняка было правдой. В тот момент он и вспомнил про Нила — старого ньора, что жил в их доме на рю Гюар. Нил служил ещё его деду и был рядом с ним, когда тот покупал землю под поместье «Жемчужина», и уж точно он знал Гаспара Дюрана дольше всех.

Эдгар принёс старому ньору подарки: сигары, ром и кусок хорошей свинины. Кажется, на его памяти Нил вообще всегда был стариком, но сейчас, глядя на его полностью седые волосы и подёрнутые белёсой плёнкой глаза, Эдгар подумал, что ему, наверное, уже не меньше девяноста лет. Он был подслеповат, но при этом оказался вполне ещё в своём уме, и на осторожные вопросы Эдгара об их с дедом прошлом, ответил напрямик:

— Уж простите, массэ Дюран, я стар, видать, совсем стал, и не помню всего, так что вы уж скажите напрямки, что вам надобно узнать.

Эдгар усмехнулся и спросил:

— Что ты знаешь о Той-кто-приходит по ночам? Дед мне рассказывал, но я не верил как-то, а вот теперь…

— …теперь она пришла и к вам? — продолжил за него старый ньор, кладя мясо на стол.

— Да, — Эдгар посмотрел на Нила, взявшегося за нож и оселок, — ты знаешь, кто она? И как от неё избавиться?

— Как избавиться — я не знаю. А кто она? Хм… Ведьма, массэ Дюран, та, что прокляла вашего деда. А теперь, видать, что она злой дух. Даппи.

— Прокляла? Но… За что?

— Видать… было за что, — пожал плечами Нил. — Не знаю я.

— Ты когда-нибудь видел эту даппи?

— Нет, не видел, массэ Дюран. Видеть её может только тот, на ком проклятье — только тот, кто владеет поместьем.

— Но я не владелец, — ответил Эдгар, — «Жемчужиной» владеет моя мать. Так почему она приходит ко мне?

— Не знаю, массэ Дюран….

— И как её убить?

— Да как убить духа? Уж точно не с помощью ружья, у него и тела-то нет…

Эдгар хоть и умел быть настойчивым в расспросах, но то ли старый ньор чего-то опасался, то ли и на самом деле не знал правды, а может — не помнил, но на вопросы он отвечал неохотно и как-то уклончиво. И весь бы этот разговор был бесполезен, если бы под конец Нил не произнёс то, что заставило Эдгара иначе посмотреть на всю эту историю.

— Погоди, Нил, ты сказал, что у неё нет тела, а как же те следы, что нашли на берегу рядом с телом отца? Явно же это она его убила. Так и в заключении полиции было написано — нападение животного.

— Не думаю, массэ Дюран. Думаю, что ваш отец помер всё же не от того… что она к нему приходила.

— И почему ты так думаешь?

— Потому что даппи не оставляют следов, массэ Дюран. Они лишают разума, высасывают душу, а уж точно не топят никого в болоте. Топятся-то уж сами… Или пулю в голову пускают, как ваш дед Гаспар.

А ведь действительно! В то утро, когда даппи приходила к нему во второй раз, Эдгар долго бродил по кромке болот, но никаких следов на земле не обнаружил, и собаки спали мирно.

Так что за следы нашли вокруг тела его отца? Странно… Болотных ягуаров не видели на плантациях уже полсотни лет. Да и ни разу собаки не почуяли зверя, а уж их в «Жемчужине» приличная свора. Будь это настоящий ягуар, они бы спуску не дали…

И впервые в душу Эдгара закралось сомнение, а действительно ли Та-что-приходит-по ночам виновна в смерти Огюста Дюрана?

Оставив старого ньора, он написал записку Бенье с просьбой проверить в полиции отчёт о смерти Огюста Дюрана на предмет всяких странностей и отправил её сыщику с извозчиком. В этой истории тоже стоило разобраться.

Но кроме этого сегодня Эдгара ждало ещё множество дел, которые необходимо успеть, не считая приготовлений к помолвке. Нужно посетить скобяную лавку, заехать к портному, и просмотреть бумаги, которые он взял у мсье Бланшара. Но слова старого ньора засели в его душе червём сомнения и не давали покоя. В итоге Эдгар бросил все дела и, поймав извозчика, направился прямиком на Высокий Вал в «Гортензию», где обретался всё это время его дядя Шарль с сыновьями.

Садясь в коляску, Эдгар непроизвольно обернулся. Показалось, кто-то смотрит ему в спину, да так, что даже под палящим альбервилльским солнцем у него холодок пробежал по позвоночнику. Но улица была пуста. В саду соседнего дома слуга монотонно орудовал граблями, убирая старую траву, и больше никого не было видно. Эдгар мысленно ругнулся: слишком уж многое стало казаться ему подозрительным, совсем, как его отцу. И это начинало раздражать.

Дядю Шарля он нашёл в борделе через дорогу от гостиницы. В сигарном дыму, за столом, залитым ромом и сарсапариллой*, тот резался в карты с сыновьями и ещё двумя мсье, по виду — завсегдатаями заведения.

*сарсапарилла — слабоалкогольный газированный напиток, популярный в Северной Америке. Что-то среднее между пивом и квасом.

— Что? Дубина ты! — орал дядя Шарль, швыряя карты так, что они падали на стол со щелчком. — Сожри меня аллигатор, но твоя опять взяла!

— Да ты, поди, мухлюешь, братишка, — кузен Грегуар стукнул ладонью по столу и, навалившись грудью, потянулся вперёд, глядя на то, как Марсель — его младший брат — вскрывает карты.

— Сам ты мухлюешь, — криво усмехнулся Марсель, выкладывая тузов.

Эдгар окинул взглядом своих родственников. Сколько они уже здесь? Казалось, они неделю не выходили из-за этого стола: красные глаза, подёрнутые безумием, хриплые голоса и щетина на лицах…

Бордовые шторы прятали дневной свет, а от дыма Эдгару и вовсе показалось, что он попал в ад — аж глаза щипало. Девицы, завидев нового посетителя, двинулись, было, навстречу, нацепив обольстительные улыбки, но резкий жест отказа быстро охладил их пыл.

— Мне надо с тобой поговорить, — Эдгар наклонился к дяде.

— Ну так говори, — бросил Шарль коротко.

— Не здесь. На улице.

Дядя встал неохотно, прихватил бутылку с ромом, и они вышли на свежий воздух. На улице внешний вид Шарля показался Эдгару ещё более удручающим. Мятый костюм, всклокоченные волосы, впалые щёки и пистолет, торчащий из кобуры…

От яркого солнца дядя Шарль прищурился, потёр слезящиеся глаза, а затем приложился к бутылке, как к единственному лекарству от всех болезней. Он достал из кармана засаленный кисет, и Эдгар, было, подумал, что это снова «чёрная пыль», но нет, это был всего лишь толчёный табак. Шарль засунул его в обе ноздри, шумно втянул воздух и чихнул так, что на коновязи всполошились лошади.

— Мозги прочищает, — пояснил он, тряхнув кисетом.

Эдгар молча наблюдал за дядей — если так дальше пойдёт, то не нужны никакие злые духи, чтобы их семейство окончательно спятило. Шарль вынул сигару и принялся шарить по карманам в поисках спичек.

— Может, не стоило спускать последнее здесь? — спросил Эдгар, кивнув на красные двери, и протянул ему спички.

— А ты мне не святой отец.

— Ну… Дело, конечно, твоё.

Эдгар пожал плечами и подумал, что это странно: он печётся о делах плантации, которая ему даром не сдалась, а дяде плевать на всё, хотя это его дом. Шарль раскурил сигару и, выпустив облако дыма, спросил наконец:

— Так чего ты хотел?

— Расскажи мне, как умер отец, — спросил Эдгар, отступая в тень навеса и разглядывая облупившийся фасад гостиницы напротив.

— Сто раз же рассказывал, или ты всё перезабыл?

— Что-то не сходится, — коротко бросил Эдгар. — Кто точно его нашёл? Ты?

Шарль отшвырнул носком сапога пустой кокосовый орех и ответил:

— Томми его нашёл, когда погнал ньоров на плантацию. Тот лежал прямо у пирса, в воде, лицом вниз. Утонул. Он пил ночью там — рядом бутылки были пустые и ружьё, — Шарль вздохнул, — вот эта тварь и пришла за ним. А он с ней и не совладал…

— Так он утонул или она его задушила? Загрызла? Она его топила? На теле были какие-нибудь следы? — спросил Эдгар, засунув руки в карманы и внимательно глядя на дядю. — Что сказала полиция? Сыщика, вообще, приглашали?

— Нет, на теле ничего не было, только вокруг: лапы, лапы, лапы… здоровенные кошачьи лапы, мать их! — Шарль отхлебнул из бутылки. — А сыщика? Толку от этих легавых — только отчёты и умеют писать. Сыщик-то был, плюгавенький такой, потыкал пальцами в ил, настрочил свой отчёт да и уехал. И толков? Не-ет, тут дело семейное…

— А ты сам её видел? Ту-что-приходит-по-ночам?

— Эк Балам.

— Что?

— Эк Балам — так зовут её ньоры. По-ихнему это значит «чёрный ягуар». Но я не видел её. Ни разу. Хоть Гаспар и таскал меня по болотам сызмальства, но ягуара я вообще видел только один раз далеко от плантации на разливах в Панчаке. Да и тот кошак мелкий был, на те следы, что мы видели у пристани, уж точно не похож.

— А что говорил дед Гаспар про неё? — Эдгар принялся жевать спичку, разглядывая идущих мимо людей.

— Гаспар-то всё молчал, если что и говорил, то только Венсану, а мне всегда только одно — не лезь в это дело. Оно и понятно — кто я такой? Младшенький! — хмыкнул Шарль и опять приложился к бутылке.

И Эдгар вспомнил, что из трёх своих сыновей Гаспар Дюран именно к Шарлю всегда относился пренебрежительно, не любил его, называя за глаза «морвё» — сопляк.

— Сам-то что думаешь об этом? — спросил Эдгар.

— А я думаю, что всё это не просто так, — Шарль сплюнул на мостовую, — может, что и видел Венсан, может, и твой отец что видел — кто там разберёт, но вот я ничего не видел. Может, потому, что я уважаю вот это — старый добрый ром, — он потряс бутылкой, — а не ту чёрную дрянь, что нюхали Венсан и мой папаша. Но уж одно могу сказать точно: не обошлось тут всё без проделок старого пирата Бернара, мать его! Потому что аккурат перед тем, как твой отец отдал Богу душу, приезжал этот лощёный сучёныш, и они здорово поругались.

— Погоди, «лощёный сучёныш» — это, вообще, кто? И к кому он приезжал? — Эдгар посмотрел непонимающе на дядю и принялся жевать спичку.

— Да сынок Бернаров — Готье, напомаженная морда, — раздраженно ответил Шарль, — сперва прислал записку, а потом и сам явился. Да только мы с ребятами встретили его ружьями и собаками, но твой отец сказал, что им надо поговорить. Они говорили на границе плантации, у оврага, уж не знаю о чём. Огюст пришёл злющий и сказал, чтобы мы пристрелили поганца, если он ещё раз явится.

— И он не рассказал, чего хотел этот Готье? — спросил Эдгар, выбрасывая спичку.

— Да сказал, что какое-то у него было предложение. Хотел о чём-то договориться.

— И о чём?

— Да почём я знаю! Что-то насчёт той спорной земли на меже, что по соседству с его фермой, то ли купить хотел, то ли в аренду взять, то ли договориться ещё как. На кой она вообще ему сдалась? Я даже и не спрашивал подробнее, чего там ловить — комарьё да лихорадку? Но даже если ему и понадобилось это неугодье — тут дело принципа. Сам подумай — водить дружбу с Бернарами? Да я лучше ногу отдам аллигатору! — и дальше дядя ругнулся совсем уж непотребно. — Мои ребята в ту ночь послали ему «красного петушка» с весточкой — подпалили сухую осоку в том болоте, за которое он торговаться решил. В отместку. Получи, мол, свою землю, гадёныш! И вот тут… — Шарль оглянулся, и понизив голос, добавил хрипло: — …вот тут я подумал: может, это Бернар приложил руку к смерти Огюста? Потому как он, считай, через два дня после этого-то и утоп.

— Не хочешь же ты сказать…

Эдгар встретился глазами с мутным взглядом Шарля.

— А что, если Эк Балам вовсе никакой не ньорский дух, а настоящий зверь? — хрипло прошептал дядя Шарль и прищурился. — Со старого пирата станется — держать у себя такую зверюгу. Поговаривают, что он совсем сбрендил и колдовством промышляет. Ты видел его головорезов? Уж не знаю, откуда он притащил этих ньоров, но у каждого из них рука толще моей башки будет, а рожи-то у них, как головёшки, будто только что из ада повылезли. Так что ставлю сто к одному — тут старый пират точно приложился. Спалить бы к нечистому его со всеми потрохами!

— Ты знаешь, что Готье Бернар подал на нас в суд? И хочет отсудить тот спорный участок?

— Вот змеёныш пронырливый! Говорю же: спалить пирата вместе с его черномазыми ублюдками — и вся недолга! — рыкнул Шарль и отхлебнул из бутылки.

— А ты не думал, что, может, наоборот, стоит бросить всё это? — задумчиво произнёс Эдгар.

— Что бросить?

— Вражду, — Эдгар перевёл взгляд на дядю. — Помириться с Бернарами.

— Тебе, племяш, солнце башку напекло, что ли? — глаза Шарля налились кровью, и он выпустил дым из ноздрей, точно разъярённый дракон. — Да чтоб я сдох! Помириться с Бернарами? Да в аду я их видел, укуси меня кайманова черепаха!

Двери борделя распахнулись от удара, и на мостовую вывалились, сцепившись, Грегуар и Марсель, а следом высыпали зеваки.

— Подкинул туза, гнида! — орал Грегуар, оседлав Марселя сверху и дубася его кулаками.

— Ах ты, собака страшная! — Шарль отшвырнул бутылку и сигару и бросился в гущу событий.

Эдгар развернулся и пошёл к коляске, что дожидалась его у гостиницы — пожалуй, на сегодня хватит с него общения с родственниками.

Он думал о том, что сказал Шарль, но его предположение, касающееся гибели отца, выглядело горячечным бредом. Чтобы Анри Бернар натравил какого-то неведомого зверя, которого даже собаки не учуяли…

Что бы там ни говорил дядя, а всё-таки мсье Бланшар прав — идея помириться с Бернарами не так уж и плоха. Судебные издержки сейчас им совсем ни к чему. И, может, в качестве жеста доброй воли и стоит продать им ту гнилую топь и кусок косы, которую они хотят отсудить?

Эдгар взялся за борт коляски и подумал, что Рене Обьер мог бы устроить ему встречу с Бернарами где-нибудь на нейтральной территории. Рене прекрасно ладит и с Дюранами, и с Бернарами, он вообще — голубь мира, пожалуй, стоит его сегодня об этом попросить.

И снова показалось, что кто-то смотрит в спину. Эдгар непроизвольно обернулся. На драку собрались поглазеть завсегдатаи Эспаланда Руж: моряки, шлюхи, торговки, даже святой отец затесался. Но никого, кто бы привлёк его внимание, Эдгар не обнаружил.

Эта паранойя начинала порядком его раздражать — она была глупой, но где-то внутри, на краю сознания, он впервые подумал о том, что неплохо бы обзавестись пистолетом.

Глава 12. Тучи сгущаются

Летиция была в тупике.

Попытка втайне съездить на пристань с мсье Фрессоном и разрешить ситуацию с отъездом на плантацию привела к тому, что ситуация запуталась совсем. Теперь Аннет, ясное дело, будет люто её ненавидеть за эти общественные чтения. А Филипп, похоже, решил приударить за ней, видимо, считая её легкодоступной. Ведь вся его забота о ней выглядела насквозь фальшивой. А может, таким образом он просто хотел защитить сестру или насолить Фрессону?

Но что теперь делать ей?

Ясно только одно — она попала в крайне неприятный треугольник, из которого нужно выбраться как можно скорее, иначе всё это закончится плохо. Бабушка велела подружиться с родственниками, вести себя тихо и скромно, не привлекая излишнего внимания.

Бабушка была права! И вот как же так вышло, что за три дня она умудрилась сделать всё наоборот?

Летиция бродила по комнате из угла в угол, пытаясь найти правильное решение, но ничего умного в голову так и не приходило.

Но, может, всё-таки бабушка была неправа?

Может, не стоит ей притворяться и пытаться понравиться родственникам во что бы то ни стало? Может, и не стоило держать язык за зубами? Она же хотела начать здесь новую жизнь, но вместо этого увязла в каком-то хитросплетении лжи, пытаясь понравиться людям, которым она и нравиться-то не хочет. Да и они оказались не больно-то рады кузине с сомнительной родословной.

А вот она пойдёт и выложит дяде Готье завтра всё, как есть!

Эта мысль почему-то принесла неимоверное облегчение. В самом деле, она не обязана здесь жить и тайком ездить на пристань — тоже. В конце концов, её пригласил дедушка, и она вольна поступать, как захочет. А Бернары предложили своё гостеприимство — что же, спасибо им за это, но и злоупотреблять им она не собирается. Завтра она скажет дяде, что хочет познакомиться с дедушкой как можно скорее, да и про мсье Жильбера тоже не станет скрывать. Пусть знает, что не хочет она переходить дорогу кузине. Плевать на бал, на карнавал и наряды, ей вполне хватит трёх купленных платьев, она просто соберёт чемодан и уедет.

С этой мыслью Летиция, наконец, заснула, решив завтра же, не таясь, отплыть на плантацию.

Но ночь прошла беспокойно. Ночью ей снова приснился незнакомец с рынка.

Весь предыдущий день она гнала от себя мысли об этом колдуне и шептала молитвы. Впрочем, ей и некогда было о нём думать: мсье Фрессон с Филиппом Бернаром постарались не дать ей заскучать. Но как только она осталась одна — всё опять вернулось.

Лёжа в кровати и едва отпустив дневные дела, она снова подумала о нём, о его тёмных глазах, об улыбке… и том поцелуе…

…а потом это воспоминание плавно перетекло в сон. И дальше уже никакая воля и никакие молитвы не могли сдержать то, чего она хотела.

А она хотела…

…снова почувствовать...

…его прикосновения, его поцелуй, его пальцы в своих волосах. И эту жажду, названия которой она не знала. Она хотела увидеть его опять, услышать его голос, и не могла понять, почему при мысли о такой встрече всё внутри у неё сладко замирает.

Летиция проснулась прямо среди ночи, чувствуя, как ей жарко, и как колотится сердце. Встала, выпила из кувшина воды и села на кровать, сцепив пальцы.

Что с ней такое? Что за непристойные желания?

С Антуаном Морье всё было не так. Даже, наверное, всё было совсем наоборот. Пока он ухаживал за ней и был внимателен, он ей нравился. Не то, чтобы она была влюблена, просто он нравился больше остальных кандидатов бабушки Жозефины. Но после свадьбы…

Всё изменилось почти сразу.

Антуан стал груб. Безразличен. Исправно брал своё и уходил на рассвете на фабрику, приходил вечером злой, молча ел и листал газету. Говорил с Летицией редко, не обсуждая ничего, как принято между супругами. И поначалу она думала, что нужно просто потерпеть и всё наладится — перед свадьбой бабушка посвятила её в тонкости супружеской жизни, сказав, что у женщин такая доля — терпеть то, что мужчинам необходимо. А уж потом стерпится — слюбится и может стать даже приятно. И что супружество приносит женщине радость.

Она и терпела. Не бабушке же жаловаться на свой собственный выбор? Но это «потом» так и не наступило. И приятно не стало. С самой первой ночи, когда Антуан заснул, отвернувшись к стене, и до того дня, как в их дом пришла полиция, Летиция так и не смогла понять, какая во всём этом может быть радость для женщины? Ведь после свадьбы с её мужа будто спала маска, а у Летиции — розовый флёр с глаз.

С каждым днём Антуан Морье приходил домой всё более мрачным, раздражался по мелочам, нередко возвращался ближе к полуночи, будучи сильно пьян, и однажды впервые её ударил. С тех пор ночи с ним стали для неё сущим кошмаром. Она стала их бояться. Стала бояться поцелуев. Прикосновений. Даже взглядов.

Летиция понимала — что-то не так. Что-то происходит. Но в ответ на её вопросы муж только отмахивался или советовал не совать нос в мужские дела. Тогда она поняла, как жестоко ошиблась. Думая сбежать от жёстких рук бабушки, попала в ещё более жёсткие, вернее, даже жестокие руки. И когда садилась на пароход, идущий в Новый Свет, то решила для себя, что с мужчинами покончено, если не навсегда, то на очень долгое время.

А вот теперь…

Ну что она за глупая курица?

Ведь всё снова так же. И этот колдун ничем не лучше Антуана Морье, один его взгляд чего стоит!

Только каждый раз, как она вспоминает этот взгляд, сердце будто замирает. И при воспоминании о том поцелуе оно бьётся, как сумасшедшее. И губы горят, и ей страшно…

Бойтесь своих желаний…

А что, если это всё — колдовство? Может, он уже покусился на её душу, и эти греховные мысли и есть результат непристойного обряда на кладбище?

Она вспоминала рассказы бабушки об адской смоле и демонах, приходящих в обличии мужчин, чтобы совращать души доверчивых женщин, и не знала, что ей делать со своими снами и этими мыслями. Только молиться, а ещё — убраться отсюда поскорее.

И утром, проглотив наскоро завтрак, Летиция пошла к дяде Готье.

Они снова оказались в библиотеке, и дядя тщательно закрыл двери. В этот раз он сидел за столом, переплетя пальцы, внимательно слушал племянницу, и когда она замолчала, посмотрел куда-то в окно и произнёс негромко:

— Боюсь, поездка на плантацию сейчас невозможна.

— Невозможна? — удивлённо спросила Летиция. — Но почему?

— Что же, пожалуй, я должен тебе кое в чём признаться, — ответил дядя, беря в руки карандаш. — Я рассказал тебе не всю правду об Анри Бернаре. Но поверь, это не со зла. О таком не принято говорить, да и не хотелось, чтобы вся эта история вышла куда-то за пределы узкого семейного круга. Но раз ты теперь здесь, пожалуй, тебе стоит знать всю правду. Но я вынужден просить оставить этот разговор строго между нами, надеюсь, ты понимаешь? — серые глаза дяди смотрели пронизывающе.

— Да, конечно, — ответила Летиция, чувствуя внутри неприятный холодок, — я ведь тоже часть семьи. И как бы ни была ужасна правда — мне нужно её знать.

— Дело в том, что Анри Бернар, как бы выразиться поделикатнее… окончательно сошёл с ума. Не знаю уж, что тому причиной, возможно — ром, возможно — «чёрная пыль», которую он нюхает. Он перестал узнавать семью. Нанял каких-то ньоров-головорезов, вооружил их до зубов, и теперь они живут на плантации и никого даже близко не подпускают. Стреляют в любого приходящего. В прошлый раз они едва не застрелили Филиппа и Аннет. И Анри не пустил их на порог — своих собственных внуков! Моему отцу мерещатся призраки, якобы они приходят с болот и говорят с ним. Он занялся колдовством — приносит в жертву петухов и повсюду рисует глаза. И пока он признаёт только двух человек: мою жену Селин и нотариуса Жака Перье, да и то через раз. Поэтому я отправил Селин в Реюньон за моим братом Алленом — нам понадобятся помощники. А когда они вернутся, мы поедем на плантацию и попробуем поговорить с отцом. Именно поэтому я просил бы тебя подождать. Плыть туда одной для тебя сейчас очень опасно. Да я и не возьму на себя такую ответственность — отпустить тебя туда без всякой охраны. Ты даже не представляешь, что там происходит, — он вздохнул, положил руки на стол и, постукивая карандашом по его поверхности, продолжил: — Ты прости, что я не сказал тебе всего этого сразу, но о таких вещах не слишком легко говорить. Я решил подождать, пока ты осмотришься, привыкнешь, а потом уже можно будет вываливать на тебя мрачные семейные тайны. Теперь нужно дождаться приезда Аллена и Селин — мы проведём семейный совет и решим, что делать дальше. И ты должна на нём присутствовать, ты же понимаешь? Надо подписать бумаги…

— Да, конечно, — ответила Летиция бодро, а у самой сердце упало. — А что за бумаги, вы хотели, чтобы я подписала?

Готье встал и отошёл к окну, засунул руки в карманы, и произнёс, глядя куда-то в заросли цветущих азалий:

— Если наши переговоры с Анри окажутся безуспешными, то боюсь, выход только один — придётся признать его невменяемым. А у Анри три наследника: я, твой дядя Аллен и ты — дочь Жюльена Бернара. Мы должны будем подать совместное прошение в суд.

— И?

— И суд признает его таковым, разделит имущество между наследниками и назначит из их числа опекуна для Анри. Это, конечно, займёт некоторое время…

— Но… может быть, я смогу с ним попробовать поговорить? Он же написал мне письмо, он вспомнил обо мне…

— Послушай, Летиция, он просто сумасшедший. Он постоянно что-нибудь заставляет писать Жака Перье, не стоит верить всему, что он писал.

— А его завещание? Вы полагаете, что его он тоже написал, будучи не в своём уме? — спросила Летиция, внимательно глядя на дядю.

Готье отвёл взгляд, предпочтя рассматривать карту на стене, и ответил:

— Это станет понятно, когда мы его увидим. Но ты же понимаешь, что не можешь поехать туда одна? А я не могу тебя отпустить.

В словах дяди ей послышалась категоричность, больше похожая на угрозу.

— А когда приедут тётя Селин и дядя Аллен? — осторожно спросила Летиция.

— Завтра, вечерним пароходом. Селин нужно успеть к балу — моя жена входит в попечительский совет, — сдержанно улыбнулся Готье.

Летиция вышла из кабинета дяди, поспешно направилась в сад и упала на скамью, смахнув платьем белые лепестки азалий. Она ожидала чего угодно — только не такого поворота событий.

Дед Анри безумен? И что же ей теперь делать?

Все страхи, как ей казалось, оставленные в Старом Свете, внезапно вернулись к ней с новой силой. Ведь где-то в глубине души она очень надеялась, что раз дед Анри вызвал её сюда, то он и его наследство в какой-то мере защитят её от всего. Позволят укрыться от прошлого и начать новую спокойную жизнь. А вот теперь оказалось, что её надежда на эту защиту — всего лишь иллюзия. И что она опять одна, застряла в доме родственников, для которых она не в радость, если не сказать хуже. И будущее у неё теперь очень и очень сомнительное.

Хотя после объяснений дяди Готье ей стало понятно, с чего это дед, не желавший знать Летицию столько лет, вдруг решил ей что-то завещать. Сумасшествие Анри Бернара многое объясняло. Как и то, зачем зазывал её сюда дядя Готье: чтобы признать Анри Бернара невменяемым нужно заявление в суд, подписанное всеми его прямыми наследниками. Вот к чему всё это гостеприимство и внимание. Вот что им от неё нужно на самом деле…

Дядя Готье мог бы и написать в письме в Марсуэн всю правду! Но, видимо, у него были совсем другие планы на её счёт.

Но самое главное, что Летиция понимала — и это пугало её больше всего — что она здесь совсем одна, совершенно беззащитна, и к тому же — помеха. Кому нужна внезапно возникшая наследница трети поместья? Ведь признай суд деда невменяемым, поместье придётся делить на три равные части, одна из которых по закону отойдёт ей. И это явно больше, чем просто какая-то ферма. А судя по словам дяди, даже её право на ферму теперь ставится под сомнение.

А вдруг в своём безумии дед передумает и напишет другое завещание? Или Готье Бернар по суду признает завещание деда недействительным? Дядя ведь адвокат, и уж во всяких бумагах разбирается в тысячу раз лучше неё. И это ох как плохо!

Если история с Антуаном Морье чему её и научила, так это разбираться в делах наследования, когда выяснилось, что всё её деньги муж проиграл и, как оказалось, имел на это полное право.

Сразу вспомнилась карта, висевшая в кабинете дяди. «Утиный остров» — одна из самых больших плантаций в низовьях Арбонны. Кому захочется расставаться с третьей частью такого поместья добровольно?

Летиция была почти в панике. Пока не вернулась тётя Селин, пока она не подписала те бумаги — она нужна Бернарам, а что потом?