Чёрная жемчужина Аира Зелинская Ляна

Глава 14. Загадочный портрет

Эдгар ехал к сыщику уже на закате, размышляя о том, что случилось в храме. В коробке лежал новенький пистолет, а рядом — бутылка отличного бурбона, которую ему вручил мсье Бланшар вместе с папками бумаг, которые принадлежали деду. Эту ночь Эдгар решил провести в собственном доме на рю Гюар, а не у Рене. Не хотелось слушать, как друг будет распекать его весь вечер, пусть и за дело. Завтра чёртова помолвка, а сегодня ему хотелось побыть одному, понять, что с ним произошло, подумать о той девушке... И ему не нужны сейчас собеседники и нравоучения, ему просто нужно отвлечься, и для этого бумаги деда Гаспара как раз и сгодятся. А если их разбавить одиночеством и бутылкой бурбона…

Бенье крепко пожал ему руку, достал носовой платок, тщательно вытер лысину, а затем, другим платком — пенсе, и, торжественно водрузив его на переносицу, полез в потёртый кожаный портфель.

— Итак, мсье Дюран, что мы имеем…

Он достал из портфеля тот рисунок, который ему набросал Эдгар в прошлый раз. Рисунок девушки-без-имени. И у Эдгара даже сердце пропустило удар, насколько похожей она всё-таки получилась. Он взял рисунок в руки и некоторое время смотрел на него, а потом бросил на стол и, усмехнувшись, рассказал Бенье о том, как встретил её сегодня в храме.

— Могу сказать точно, — произнёс Бенье, укладывая рисунок обратно в папку, — что я обошёл весь Верхний Вал и Эспаланду Руж, опросил все местных «maman», там её никто не узнал и никто никогда её не видел. Значит, она не чья-то пассия. Но поскольку в обществе её тоже никто не знает, я предположил, что, она просто чья-то гостья и в Альбервилле совсем недавно.

— То есть — у вас ничего нет?

— Не совсем. Я был в лавке «мадам» Лафайетт… А вот тут интересно… Самой «мадам» я не нашёл, зато побеседовал с её дочерью, и хотя я купил у неё и глаз морского угря, и притирки от мозолей, и настойку водяного перца, но даже это не заставило «мадмуазель» Лафайетт признаться в том, кто такая эта девушка. Она лишь взглянула на рисунок, пробормотала «экбалам» и наотрез отказалась говорить.

— Эк Балам? Она так сказала? — переспросил Эдгар, подавшись вперёд.

— Да. Именно так. Вы знаете, что это значит? — сыщик поправил пенсе.

— Ну, теперь знаю. Это чёрный ягуар. Самый страшный зверь этих болот, — Эдгар усмехнулся. — Что-нибудь ещё?

— По девушке пока всё. Но я завтра же утром наведаюсь в храм, где вы её видели, и поговорю со священником и служками. Я её найду, не переживайте. А теперь по вашему отцу…

Бенье выудил из портфеля тонкую бумажную папку и, положив на стол, пододвинул к Эдгару.

— Как вы и просили, я ознакомился с отчётом полиции и попросил даже переписать для вас копию, и хочу сказать, что обстоятельства его смерти мне кажутся довольно странными.

— И в чём странность?

— Его нашёл Томми Барренс? Управляющий, верно? Я прочитал протокол допроса, где этот Томми Барренс заявляет, что нашёл мсье Огюста Дюрана на рассвете, когда повёл рабов на поля.

— И что в этом странного?

— А то, что ваш дядя Шарль, я с ним побеседовал, кстати! Так вот, месье Шарль сказал, что ваш управляющий накануне вернулся вечерним пароходом из Альбервилля. А ваш кузен Грегуар сказал, и с ним я тоже беседовал, кстати! — Бенье многозначительно поднял указательный палец. — Так вот он сказал, что у пристани живёт некая мадам Броше, к которой ваш управляющий питает нежные чувства, и что в ту ночь он, оказывается, ночевал у неё, а не на плантации. И от мадам Броше он утром приплыл на лодке через протоку. Так он сказал вашему кузену за игрой в покер. А значит, если он приплыл к вашему пирсу на рассвете, то никак не мог пройти мимо тела Огюста Дюрана, лежавшего там в воде, и уж точно затоптал бы все следы, вытаскивая лодку на берег. А значит, нашёл он вашего отца не когда повёл ньоров на плантацию, а раньше, когда приплыл. И выходит — он соврал. А зачем? Странно ведь...

Бенье открыл папочку и подвинул её Эдгару ещё ближе.

— …Но допустим, он не врёт. И в те полчаса, что прошли между прибытием Томми Баренса на лодке и тем моментом, когда он повёл ньоров на поля, Эдгар Дюран пришёл на пирс, выпил три бутылки рома и дождался странного зверя, который на него напал. Странно, да? Вы, вообще, поверите в такое? Воот! И я не верю. Кстати… В отчёте написано, что на теле были раны, нанесённые когтями, и причина смерти — нападение животного. А ваш дядя говорит, что никаких ран не было. И ваш дядя, кстати, подписал этот отчёт, даже не читая. Очень опрометчивый поступок! Да и отчёт подписан неделей позже от того момента, когда приезжала полиция. Что тоже странно. Вот, смотрите…

И он указал толстым пальцем на самый низ листа, туда, где была проставлена дата и закорючка подписи Шарля, похожая на след от куриной лапы.

— …Я хотел побеседовать с тем следователем, что приезжал на плантацию, но мсье Мориса Жерома не оказалось в Альбервилле. Говорят, он полгода как ушёл в отставку и пока ещё не вернулся из Старого Света. А теперь самое странное…

Бенье снова полез в портфель и достал книгу. Раскрыл её на том месте, где торчала плетёная закладка, и положил перед Эдгаром.

— …К отчёту прилагался рисунок лапы зверя. Довольно необычный рисунок. Не буду вдаваться в зоологические подробности, которые мне поведал один мой друг из географического общества, главное, что вы должны знать — это вовсе не след ягуара. Отпечаток этой лапы, скорее всего, принадлежит животному, которое живёт за пять тысяч льё отсюда, на другом континенте. Это роундалский лев. И скажите: откуда ему взяться в вашем поместье?

«А что, если Эк Балам вовсе никакой не ньорский дух, а настоящий зверь? Со старого пирата станется — держать у себя такую зверюгу».

Слова дяди Шарля сами собой всплыли в голове. Эдгар взял рисунок и принялся его изучать.

Домой он возвращался уже затемно, проведя с Бенье целый час и строя разные теории. В голове крутились противоречивые мысли, но сейчас слова дяди как никогда казались реальными. А если это, и правда, настоящий зверь? И Анри Бернар держит его у себя на плантации? Не зря же все зовут его пиратом. Когда-то он владел кораблём, который перевозил контрабандой рабов. А что, если вместе с рабами он привёз и льва из Роундалы?

А ещё по возвращении надо вышибить дух из управляющего. Если Бенье прав, и Томми Баренс врал, то, пожалуй, стоит разобраться, что именно он хотел скрыть.

Дом на рю Гюар сиял чистотой, и сегодня его было не узнать. Исчезли чехлы для мебели, на окнах появились свежие портьеры, цветы, и Нил повсюду зажег свечи, ожидая хозяина. Эдгар всё обошёл, поблагодарил старого ньора — дом теперь выглядел почти жилым. А затем он сел на диван, налил себе бурбона, положил на стол бумаги мсье Бланшара и пистолет. Долго возился, впервые его заряжая, а после открыл папку, лежавшую сверху.

Как оказалось, она принадлежала вовсе не его деду, а Огюсту Дюрану — его отцу. Он нашёл письма матери вперемешку с его собственными письмами из тех времён, когда он жил в Вале-де-Мэй, какие-то расписки, настолько выгоревшие, что на них почти не осталось чернил. Эдгар пролистал папку веером. Похоже, что это всё просто следует отправить в камин — зачем отец хранил их у мсье Бланшара? Среди писем и расписок мелькнула какая-то картинка, и он, подцепив её пальцами, вытащил из стопки бумаг.

Бурбон попал не в то горло, обжёг, и Эдгар закашлялся, едва не подавившись.

Как это вообще понимать?

Это был рисунок, выполненный карандашом на очень хорошей плотной бумаге и отлично сохранившийся. Его отец прекрасно рисовал, и этот талант по наследству передался и Эдгару. К тому же в углу листа стояла собственноручная подпись Огюста Дюрана.

Эдгар поставил стакан и, взяв в руки канделябр, поднёс его к листу. Он долго разглядывал нарисованную на нём девушку — прекрасную юную квартеронку, искусно изображённую рукой его отца. В изящном платье, в шляпке и с зонтиком, чуть склонив голову, она улыбалась задорно и лукаво.

— Да не может этого быть! — произнёс он, наконец, поставив свечу и потерев рукой лоб.

Эдгар её узнал. И хотя на рисунке она была лет на двадцать моложе, но, вне всяких сомнений, это была она — Мария Лафайетт, хозяйка лавки на рю Верте.

Но не может же это быть и в самом деле она?

Рисунок крупно выделял лицо, лиф платья, воротничок из кружев и руку в ажурной перчатке, держащую зонтик… Эта девушка выглядела, как воспитанница дорогого пансиона из Старого Света, а Мария Лафайетт, или как там её зовут на самом деле, носила кричаще-яркий тийон и платье богатой вольноотпущенной ньоры, гагатовые бусы и кольца — украшения, присущие, скорее, торговке или горничной.

Может, это всё-таки не она? Но, Боже! Какое поразительное сходство! Может, это сестра, племянница… дочь, наконец? И, выходит…

— Ну разумеется! А я-то, дурак, поверил! — Эдгар налил себе ещё бурбона и откинулся на спинку дивана.

Если они с отцом были знакомы, то вот откуда эта Мария могла знать историю его семьи, и то, что он потерял жену и дочь. Тогда в лавке она спросила его имя, и он похож на отца — всё сходится! Она просто его узнала и догадалась.

— Значит, ты всё-таки шарлатанка? Проклятье! — он хлопнул ладонью по подлокотнику.

Он так надеялся на то, что сможет получить от неё хоть какие-то ответы. Но, видимо, нет. А значит и та девушка… она тоже шарлатанка? Так вот почему она так испугалась, увидев его, и убежала из храма. Они просто надули его, опоили, обчистили, а он… а он просто дурак!

Почему-то мысль о том, что девушка оказалась обычной шарлатанкой, была особенно неприятна. Но, как ни странно, желание найти загадочную незнакомку от этого только усилилось. Он смотрел на пламя свечи и понимал, что с того момента, как вышел из храма, где-то в мыслях он всё время прокручивает варианты её поиска — куда сходить, с кем поговорить… И это становилось почти наваждением.

Эдгар перевернул рисунок и на обратной стороне увидел надпись, сделанную рукой отца: «Эк Балам».

— А это что ещё значит?

Он долго смотрел на эту надпись, пытаясь сложить картинку в голове, а потом просто бросил его на стол, откинулся на спинку дивана и даже не заметил, как задремал.

Окна в доме на рю Гюар темны, лишь огарок свечи дрожит на окне в каморке верного Нила. Бледный язычок пламени почти неотличим от тех светлячков, что летят на его свет, ударяясь в стекло…

Трава на газоне пострижена, и лапы мягко утопают в ней…

Нил дремлет на стуле у окна, и она замирает на мгновенье рядом, глядя на его седые волосы.

Как же он постарел!

Лёгкий вздох… Шелест платья…

Она проходит мимо тенью, дуновением ветерка, и скользит вверх по лестнице в пять ступеней. Но даже если бы старый ньор не спал, ему всё равно её не увидеть… И она всё равно ничего не сможет ему сказать...

Окно в холле приоткрыто…

На диване спит мужчина, и стол завален бумагами.

Скрипнули половицы…

От окна отделилась тень…

Эдгар проснулся внезапно.

Дышать было нечем. Хищные пальцы кошмарного сна спазмом сдавили горло.

Он сел на диване рывком, протирая ладонями глаза. Свеча на столе давно угасла, а остальные, похоже, погасил Нил. Но густую темноту ночи разбавлял свет фонаря, висящего над входом. Он падал сквозь окно размытым квадратом, и сотни светлячков вились вокруг него призрачным облаком. И на фоне этого пятна света Эдгар совершенно отчётливо увидел силуэт, стоявший напротив.

Чёрное на чёрном. И глаза — две ониксовые бусины, ещё более чёрные, чем окружающая их тьма. Мгновенье — они вспыхнули золотистыми искрами, и, не отдавая себе отчёта в том, что делает, Эдгар нашарил на столе пистолет и выстрелил в самую гущу тьмы.

Ему послышался стон, тень метнулась к окну, а Эдгар — следом, но спросонья и в темноте запнулся о стол, налетел на кресло и упал.

— Проклятье! — прорычал, вскакивая и распахивая дверь.

Но снаружи уже никого не было. Эдгар перемахнул стриженый куст и, как был босиком, бросился к дороге с пистолетом в руке. Ему показалось, или чёрная тень мелькнула, исчезая за углом?

Он снова выругался, постоял, озираясь, и вернулся в дом.

В комнате пало пороховым дымом. С причитаниями ввалился Нил и принялся снова зажигать свечи. Эдгар забрал у него фонарь и посветил вокруг. Пуля вошла в край косяка у двери, оторвав от него щепки, и он склонился, рассматривая их на полу. Дотронулся пальцами до тёмного пятна на паркете, а затем поднёс пальцы к фонарю.

— Так значит… у тебя есть кровь? — произнёс он с почти хищной усмешкой, разглядывая окровавленные пальцы. — Вот видишь, Нил, а ты говорил, что даппи не оставляют следов, потому что у них нет тела. А выходит, что тело-то у них есть. А раз есть тело, значит… его можно убить!

— Да что же это, массэ Дюран! — запричитал старый ньор. — Может, это просто лихоимцы какие забрались? Грабители? Увидели, что тут люди живут теперь, вот и залезли в надежде, чем поживиться! Давайте поглядим, может, что пропало?

Нил принялся осматривать комнату, бормоча под нос что-то невнятное, ощупывая на ходу всё: канделябры, часы, посуду в шкафу… Эдгар тоже обошёл дом, но вещи были на своих местах. Он поставил фонарь на стол и только теперь обратил внимание, что одной вещи всё-таки не хватает. Портрет девушки-квартеронки исчез.

Глава 15. Семейные советы

В этот раз Аннет не радовали даже два новых платья, привезённые матерью из Реюньона, ни веер из страусовых перьев, ни новые серьги…

Дом уже погружался в сон, но Аннет видела, что родители ещё не легли. Она слышала, как её мать, проверив служанок, отправила записку мадам Фрессон и коробку с украшениями к завтрашнему балу, а затем удалилась с отцом в кабинет.

Аннет знала, что там сейчас и будет решаться её судьба. Ведь что бы ни говорил отец, в их семье всё всегда делалось так, как хотела мадам Селин. И хотя в обществе утончённая и хрупкая Селин Бернар обычно играла роль послушной жены, но её милая улыбка, сочувствие и сладкий голос никого обмануть не могли. Все знали, что характер у этой женщины всё равно что ружейный шомпол, только завёрнут в розовый атлас.

Аннет прокралась под лестницу в каморку, туда, где в стене была щель, через которую можно услышать, о чём говорят в кабинете, и замерла в темноте посреди хозяйственного инвентаря, вся превратившись в слух.

За закрытыми дверями кабинета сегодня будет обсуждаться её будущее и ситуация с кузиной Летицией и Жильбером Фрессоном. И ей обязательно нужно знать, что решит мать.

— …и уж, конечно, вовсе не о такой невестке я мечтала! — услышала Аннет голос матери. — Но, если у нас уж совсем ничего не получится, то… с другой стороны, смотри, если поместье будет разделено на три части и Филипп женится на Летиции, то, сам подумай, дорогой, — голос Селин стал тише и мягче, — для нас это даже выгоднее, чем делить «Жемчужину» напополам с твоим братом Алленом. Две трети поместья перейдут к нам, и это лучше, чем половина, и уж точно лучше, чем всё отдать этой полукровке. Конечно, ты рассчитывал породниться с Шарби, но за свою Нинель они ведь дают гораздо меньше, чем стоимость доли Летиции в «Жемчужине».

— Вряд ли Аллен этому обрадуется, — раздражённо ответил Готье.

— Браку Филиппа и Летиции?

— Он ведь уверен, что мы избавимся от притязаний племянницы на наследство и всё подели пополам…

— Пусть и будет уверен. Ему пока не следует об этом знать, — мягко ответила Селин. — К тому же у нас сейчас другая забота: как я поняла, ухаживания Филиппа не увенчались успехом?

— Наш сын, к сожалению, в этом вопросе оказался не на высоте, а чёртова племянница положила глаз на Жильбера Фрессона, — раздражённо ответил Готье. — И вот что нам со всем этим делать?

— Аннет сказала, что они уже выяснили этот вопрос с кузиной, и Летиция больше не будет давать поводов месье Фрессону…

— Да? — Готье коротко усмехнулся, прервав речь жены. — А наш кучер сказал, что они виделись сегодня вечером — обменивались цветочками! И знаешь, Жильбер Фрессон напросился ко мне завтра утром на разговор. Сдаётся мне, что беседовать мы с ним будем не о векселях.

— Вот как?

Сердце у Аннет упало, и даже руки затряслись.

Жильбер виделся сегодня с Летицией? Вот же дрянь! Подлая лицемерка! Наглая тварь! Да как она могла? Сидела за ужином как ни в чём не бывало! Расспрашивала мать про столицу! Врала прямо в глаза! Прощения у неё просила!

От осознания того, что подлой кузине удалось её провести, Аннет едва не сделалось дурно в затхлом воздухе каморки, и она принялась обмахиваться подолом платья, пропустив часть разговора родителей.

Когда она вновь приложила ухо к щели, они уже говорили о другом.

— …Рене Обьер выступил посредником, так что — аллилуйя! Дюран готов уступить нам землю, и это радостная новость, дорогая! — воскликнул Готье.

— Вот так просто уступить? — удивилась Селин.

— Ну да, цена будет вполне приемлемой. Теперь там хозяйничает Эдгар, сын Огюста. А насколько я знаю, он вообще не в курсе никаких дел своего отца. И похоже, что он человек разумный, раз решил не лезть в судебную тяжбу. Так что завтра мы ударим по рукам, и земля будет нашей, и к чёрту Фрессона с его спесью! Рене решил устроить нам мировую прямо на балу. Я ради этого даже презентую Эдгару Дюрану вот эту бутылку своего самого лучшего бурбона, которую берег для другого торжества, но думаю, такая жертва стоит того. А там, глядишь, мы тихо-мирно выкупим и все их долги. Это очень удачно, что безумный Шарль решил доверить управление плантацией племяннику. У нас не будет с ним проблем.

— А это, и правда, хорошая новость, — голос мадам Селин потеплел, — пожалуй, пора идти спать, дорогой. Я так устала с дороги. Завтра я займусь нашей племянницей, а ты — Дюранами, и главное, пусть Аллен остаётся в неведении… пока что. Всё уладится — вот увидишь…

Голоса удалились, закрылась дверь в кабинет, но Аннет ещё некоторое время сидела в темноте, обуреваемая противоречивыми чувствами. Хотелось взять ножницы и пойти изрезать все платья вероломной кузины, вцепиться ей в волосы и отхлестать, как Жюстину, букетом прямо по лицу — всё рожу ей расцарапать, жаль только, что нельзя. Будь её воля — сама бы выпорола эту мерзавку на конюшне. Там ей самое место!

Дрянь! Нечистая кровь! Лгунья! Что и взять с той, у кого в роду были черномазые! И ей ещё достанется треть поместья? Нет уж! Не бывать такому! И уж точно не стоит Филиппу на ней жениться! И даже на балу нечего с ней танцевать! Пусть останется ни с чем!

Наконец, она успокоилась, и вместо горячей ярости её душу постепенно заполнила холодная ненависть. А вместе с ней и понимание того, что орудие мести находится прямо в соседней комнате. Аннет выбралась из каморки, тихо вошла в кабинет — на столе лежала деревянная коробка с бутылкой бурбона, которую приготовил отец для подарка Дюранам. Аннет знала эту бутылку — отец хранил её для особых случаев и раньше держал за стеклом в буфете.

Она открыла коробку, провела пальцами по пузатому боку, по горлышку, добралась до пробки — та была залита зелёным воском.

У Ноэль найдётся такой воск.

Аннет, прихватив с собой бутылку, бесшумно поднялась в спальню и открыла сумочку, в которой прятала свои покупки, сделанные в лавке мадам Лафайетт.

Ты сама напросилась, Летиция! Вот пусть Дюраны всей семьёй тебя и ненавидят! Надеюсь, они разорвут тебя на части, как аллигаторы!

Она ножом для фруктов безжалостно содрала воск и вытащила плотно сидящую пробку — откуда только силы взялись?! Отлила немного бурбона в стакан, а взамен долила зелье из нужной бутылочки, оставив ещё немного и для Филиппа.

Пусть её брат тоже ненавидит эту дрянь, пусть никто на аукционе ни даст и луи за её маску! Пусть стоит там одна в своём мерзком жёлтом платье! И пусть Филипп будет всеми силами против женитьбы на ней, что бы там ни говорила мама!

Аннет посмотрела на оставшиеся две бутылочки и прищурилась. В одной из них любовь для неё, в другой — для кузины.

Отец сказал, завтра приедет мсье Жильбер? Поговорить об этой дряни? Отлично! Помнится, он любит лимонад…

Оставалась только одна бутылка — та, что обещала Летиции любовь. И Аннет всё никак не могла придумать кому же её подлить. Ненависть к кузине заставляла перебирать в уме самые мерзкие варианты, и в голову приходили то маклер из хлопковой биржи, толстый и вонючий, с большой коричневой бородавкой на носу и пятнами пота на рубашке, то длинный нескладный адвокат из конторы отца, с сальными волосами и язвой желудка. Но они были женаты, и Аннет понимала рассудком, что для достижения её цели ей нужен тот, кто может составить кузине партию и увезти её куда подальше — с глаз долой. Или кто-то с такой скверной репутацией, что от Летиции все будут бежать, как от чумы.

Аннет спрятала бутылочку в сумку, решив, что не стоит торопиться, и завтра на балу она обязательно найдёт нужную кандидатуру. Она победно улыбнулась и, прихватив бурбон, отправилась к Ноэль.

***

Утром Аннет появилась на завтрак как ни в чём не бывало. И хотя сохранять невозмутимое лицо ей стоило всех душевных сил, но ненависть к подлой кузине питала её хладнокровие. За столом сегодня собралось всё семейство, и тон задавала мадам Селин. Как хороший дирижёр управляет оркестром одним мановением тонкой палочки, так и жена Готье Бернара управляла этим домом одной лишь силой своего сладкого голоса. Служанки мелькали тихо и незаметно, как тени: тонко позвякивали фарфоровые чашки, исчезали грязные тарелки, словно из воздуха появлялись блюда с круассанами, кофейник и изящные вазочки с апельсиновым джемом. За столом никто не ругался, не спорил и не перечил, и даже Филипп был скромен и вежлив и не выглядел так, словно кутил перед этим всю ночь.

Аннет было любопытно, как подействовало зелье — сегодня с утра она велела Ноэль поменять кувшин с водой в комнате брата. Но Филипп за столом был странно молчалив и сдержан, и у Аннет закралось в душу нехорошее предчувствие — а что, если зелье не подействует? Или, может, оно действует не сразу? Или только после того, как кто-то выпьет и вторую часть? Ту, что про любовь?

Летиция была рассеяна и бледна и почти ничего не ела, и Аннет подумала, что вот и отлично, может, её подлая кузина тоже сляжет с кишечной лихорадкой? Было бы здорово. И Аннет даже участливо поинтересовалась, хорошо ли Летиция себя чувствует, но в ответ получила лишь холодный взгляд и короткое «Да».

Мадам Селин вела непринуждённую беседу со всеми, рассказывая о том, как прекрасно провела время в столице, о новых постановках в театре и цветении дикой вишни в королевском саду. И как будто невзначай раздавала задания всем присутствующим. Аннет после завтрака должна была ехать к мадам Фрессон, чтобы помочь с подготовкой к балу, Готье — проследить, чтобы доставили счета и бумаги на оплату оркестра и факиров, а Филиппа с Летицией отправили в кондитерскую мадам Брие за сладкими подарками и украшениями для торта.

— Этот бал — одни только заботы! И каждая пара рук на счету. Ты же поможешь мне, дорогая? — проворковала мадам Селин, обращаясь к Летиции.

— Конечно! — ответила та. — Но я могу съездить и одна, возьму в помощь Жюстину или кого-то из слуг. Думаю, кузен Филипп будет вам полезнее здесь, у вас ведь столько дел!

— Ну что ты, я, разумеется, помогу! — воскликнул Филипп с готовностью, отбрасывая салфетку.

— Но это всего лишь шоколадные фигурки, — попыталась возразить Летиция.

— И это отличный повод безнаказанно посетить лавку мадам Брие, — Филипп улыбнулся Летиции, — обожаю шоколад! Не бросай меня, кузина, иначе маман отправит меня к этим старухам наряжать зал или ещё что похуже.

— Но, ты мог бы помочь мне, — запротестовала Аннет.

— Ты и без меня разберёшься, — отрезал Филипп, не глядя на сестру, — а кузину не стоит бросать одну — у неё такое хрупкое здоровье. Вдруг ей опять сделается дурно?

Он воскликнул это с таким участием, что за столом повисла странная пауза, а затем мадам Селин улыбнулась мягко и подытожила:

— Раз никто не возражает — вот и чудесно.

***

— Я был у Бернаров ещё вчера, и обо всём договорился, — Рене Обьер стоял у окна во фраке и крахмальной рубашке, как и полагалось гостю на помолвке. — Они согласны. И если согласны вы, то дело в шляпе.

В это утро в доме на рю Гюар гости появились рано. И в первую очередь — Рене, дядя Шарль и кузены Грегуар и Марсель, потому что перед помолвкой предстояло провести семейный совет.

Разумеется, совет был для Эдгара формальностью. Независимо от того, что скажут его родственники, он всё равно решил помириться с Бернарами, но стоило оказать родне дань уважения, позволив высказаться, и убедить их вести себя прилично на сегодняшнем балу. Рене договорился, что акцию торжественного примирения между семьями там и проведут. Бернары были не против, и сам Готье готов был обсудить с Эдгаром вопрос по спорному участку земли. Эветт возражать против перемирия не стала. Осталось только убедить дядю Шарля и его сыновей не набрасываться на Бернаров прямо на балу. И последнее было, наверное, самым сложным. А дальше Эдгар планировал лично вести с ними дела в Альбервилле.

Дела понемногу налаживались. Банк Фрессонов обещал снизить ставку, отец Флёр — помочь с поставками сахара нынешней осенью под кабальный контракт, Бернары готовы были уступить и отказаться от суда. Оставалось купить рабов, выгнать управляющего и убедить дядю Шарля и кузенов не убивать Готье прямо на балу.

Дядя Шарль нервными шагами мерил комнату, заложив руки за спину. Его тощая фигура во фраке напоминала гигантскую серую цаплю, что бродит по болоту в поисках лягушек. Он то и дело хватался пальцами за галстук, который, по всей видимости, его душил, а, может, его душила злость на Бернаров, но он был категорически против предстоящего примирения.

— Да ни в жисть! Что бы я с этими сучатами мировую пил? — хрипел дядя, и его лицо, и так красное от похмелья, краснело ещё больше.

— Да не надо пить с ними мировую, — ответил Эдгар спокойно, — вернее… надо. От одного бокала вина ничего тебе не сделается. А дальше я всё возьму на себя, ты просто не вмешивайся.

— Ты говоришь так, племянничек, будто это я тут всему мешаю!

— Я говорю так потому, что если мы этого не сделаем, то судебные издержки сожрут всё то, что ты ещё не прокутил со шлюхами на Эспаланда Руж, — резко оборвал его Эдгар.

— Так это я, по-твоему, ещё виноват во всём? — дядя остановился, вперив в племянника горящий взгляд.

— Нет, я такого не говорил. Я просто предлагаю сделать перерыв в этой войне, пока я не улажу все финансовые вопросы.

— «Пока ты не уладишь»?! А ты уладишь?

— Ну а за каким чёртом я тогда здесь? — вспылил Эдгар.

— А я бы грохнул старого пирата, да и вся недолга! — пробасил Грегуар, наливая себе бурбон. — Я слыхал, что Готье последнее время с ним на ножах, так, может, самое время сделать адвокатишке подарок и отправить старого пирата в пекло?

— И спалить всё к чертям! — хрипло рассмеялся Марсель и щёлкнул пальцами.

— Никто ничего палить не будет. И убивать никого — тоже, — Эдгар потёр рукой лоб и посмотрел на Рене с видом мученика.

Переговоры шли уже битый час, а предложения всё крутились вокруг двух тем: поджога и убийства Анри Бернара.

— Мсье Дюран, — Рене мягко обратился к Шарлю. — Я, как человек со стороны, вижу ситуацию немного по-другому. Готье пытается обойти вас законным путём с этой землёй, но по сути ведь — обмануть, просто через суд, ну так будьте хитрее. Обманите и вы его, да так, чтобы он не понял. Сделайте вид, что согласны, помогите Эдгару решить ваши проблемы, а уж потом… Никто же не заставляет вас жить с Бернарами в мире вечно?

— А он дело говорит! — воскликнул Грегуар.

— Ты предлагаешь обдурить сучёныша Готье? — прищурился Шарль, замерев посреди комнаты.

— Если уж совсем грубо, то да, — развёл руками Рене. — Помиритесь сейчас, оформите дела с участком, а потом уж стреляйте в кого хотите.

— Ну так это другое дело! А то мой племянник-святоша, поди же ты, и землю ему хочет отдать, и мировую с ним пить, и тёплым воздухом дуть в задницу клятым Бернарам! — прохрипел Шарль, отхлебнув бурбона. — Но и я не прочь сначала подуть, а потом приложить горячей кочергой!

Марсель и Грегуар расхохотались.

— Так, значит, мы договорились? — устало спросил Эдгар, посмотрев на дядю исподлобья. — Вы сегодня изображаете мир, потом все разъезжаются, я решаю вопрос с бумагами, а дальше посмотрим. Такой вариант всех устраивает?

— А дальше поглядим-поглядим, — усмехнулся дядя Шарль, — набросим петлю на шею старому козлу!

Эдгар глянул на часы и тихо выругался. Он совсем забыл, что ему надо заехать в кондитерскую за тортом — Флёр попросила его об этом вчера. Такая уж тут традиция, что жених выбирает торт сам. Флёр, конечно, подсуетилась и велела кондитеру изготовить то, что нужно, а Эдгару оставалось только сделать вид, что он его выберет и вручит невесте, но он так много времени потратил на семейный совет, что теперь уже повсюду опаздывал.

Рене увязался за ним — кому захочется слушать битый час планы мести семье Бернар, которые строили дядя и кузены Эдгара. Вчера к мсье Обьеру приехала жена, и поэтому в кондитерскую лавку они покатили с удовольствием: Рене хотел чем-нибудь побаловать свою Полин. И глядя на их счастливые лица, на то, как они потихоньку воркуют, держась за руки, Эдгар думал о том, что вот он сейчас испытывает прямо противоположные чувства, не смотря на то, что праздник то как раз у него. Он долго пытался понять, что же с ним не так, и пришёл только к одному выводу — всё потому, что он несчастлив, в отличие от четы Обьер. И осознание этого сделало сегодняшний день ещё тяжелее.

Он вздохнул и отвернулся от счастливой пары, разглядывая улицу.

Кондитерская мадам Брие находилась на рю Верте — изящный двухэтажный домик с фисташкового цвета фасадом и двумя ажурными балконами. Длинные нити папоротника свисали зелёным кружевом, и витрины-окна украшали пряничные чудеса: фигурки из марципана и башенки шоколадных конфет. Коляска остановилась на мощёной булыжником мостовой, и, выбравшись наружу, Полин принялась рассматривать в окне украшения для праздничного торта — ангелочков в белой глазури, показывая их мужу. Эдгар восторгов четы Обьер не разделял и сразу направился в лавку.

Но так и не вошёл…

Он замер у другого окна, глядя сквозь стекло поверх пряничного замка, обсыпанного крашеным сахаром.

Она была там. Стояла внутри, рассматривая на прилавке какие-то шоколадные фигурки, и откладывала выбранные в сторону. Платье в мелкий цветочек, маленькая шляпка, из-под которой видны уложенные валиком волосы…

Девушка стояла боком, и Эдгар видел, как она улыбается, разговаривая с продавщицей в белом переднике, как рисует что-то в воздухе руками — то ли сердце, то ли круг…

Именно в это мгновенье он абсолютно точно понял, как сразу всё изменилось. С ней всё вокруг иначе… Он ведь совсем её не знает, но…

…ему нравится на неё смотреть. Видеть, как она улыбается, как стоит, как касается рукой волос. Ему нравится её платье и скромная шляпка, и даже эта чёртова лавка с её пряничными ангелочками. Она здесь — и всё изменилось. И он больше не был несчастлив. Вернее, был…

Вернее, он был счастлив от того, что снова её увидел. И несчастен от того, что сегодня у него помолвка… И кажется, он стал ещё несчастнее от этой встречи.

И всё запуталось окончательно.

Единственное, чего он не мог допустить в этот раз — чтобы она ушла просто так. Он стремительно открыл дверь и шагнул в лавку.

Надтреснуто звякнул колокольчик, и девушка обернулась.

В её глазах застыл ужас, и лицо вмиг побледнело, а Эдгар замер на ступеньке, не зная, что делать дальше. Вся его решительность куда-то вмиг испарилась.

— Доброе утро, мсье! — воскликнула продавщица. — Чего изволите?

— Я… должен выбрать торт, — он снял шляпу и шагнул со ступеньки вниз, глядя совсем не на продавщицу. — Заказ на имя Дюран.

— Ах, да! Мсье Дюран, торт к помолвке, минутку! — продавщица расплылась в улыбке и исчезла за ширмой.

— Простите, я заеду чуть позже, — пробормотала девушка, спешно отодвигая шоколадные фигурки и беря с прилавка бумажные пакеты.

— Постойте! Погодите! — Эдгар шагнул ей навстречу, но, кажется, испугал ещё больше, и она отпрянула, ища глазами путь к отступлению. — Не убегайте, прошу вас!

Он видел, что она сейчас бросится к выходу, и поэтому шагнул назад и взялся за ручку двери. Нет, сегодня она просто так от него не сбежит!

— Что вы делаете, мсье! — воскликнула девушка полушёпотом.

— Вам не кажется, что мы должны… объясниться? — ответил он, не сводя с неё глаз.

— Объясниться? — воскликнула она, оглядываясь. — Это ещё с какой стати?

— Признаться, у нас с вами была странная встреча не так давно…

— Не было у нас никакой встречи! И нам не о чем объясняться! — отрезала она строго. — Мсье Дюран, пропустите меня немедленно!

— Не о чем? Вот как? А тот поцелуй на кладбище? — он прищурился. — Вы меня поцеловали, помните?

— Что? Не была я ни на каком кладбище! — выпалила Летиция, заливаясь краской. — И уж точно я не целовала вас! Как вы вообще смеете говорить такие гнусности?

— И ваш танец… — Эдгар не слушал её возражений, он видел только эти глаза. — Разве не вы, мадмуазель, соблазнили меня им, а затем обчистили? Подсыпали дурман в масло… Или это сделала ваша подруга, мадам Лафайетт? — он усмехнулся.

Он хотел сказать совсем не то и не так, но просто не знал, что вообще сказать, не знал, как удержать её здесь, и что сделать, чтобы она говорила с ним. И понимал, что это глупо и грубо, но и отпустить её просто так он тоже не мог.

От его слов она вся покраснела густо, совсем как вишнёвая помадка на пирожных, что стояли на полке, но её глаза при этом блеснули недобро, и в них словно вспыхнули золотые искры.

— Да как вы смеете говорить мне такие мерзкие вещи! Я вас не знаю и знать не желаю! — выпалила она. — Я вас вообще впервые вижу! Вы бестактны, мсье! Пропустите меня немедленно! — но он даже не двинулся с места. — Я… я закричу! — добавила девушка грозно и бесстрашно шагнула ему навстречу, но он так и не уступил.

— Как вас зовут? Скажите, кто вы? — спросил Эдгар, продолжая преграждать путь и жадно разглядывая её лицо.

— Я… очень громко закричу! — повторила она, озираясь. — И вам… не поздоровится!

— Ну так закричите, — упрямо ответил он, — или, может, позовём полицию? Ей интересно будет послушать о том, чем мы занимались на кладбище. Колдовство ведь наказуемо, мадмуазель… А уж воровство и подавно.

Твою мать! Да что он такое говорит!

— Да как вы смеете! — в глазах девушки уже почти полыхал золотой пожар. И Эдгар снова их узнал, эти глаза Той-что-приходит-по-ночам. — Это всё ваших рук дело! И ваше колдовство! Это вы заманили меня обманом на это кладбище!

— Так значит, вы всё-таки были там? — спросил он почти радостно.

Она была смущена и зла, и так красива в этот момент, что Эдгар забыл обо всём на свете и не мог оторвать глаз от её лица.

Она была там! И это был не сон! Слава Небесному Отцу!

— Пропустите меня немедленно! — она даже топнула ногой.

— А если нет? — прищурился он с усмешкой.

Пощёчина была хлёсткой. И неожиданной. Девушка ударила наотмашь, да так сильно, что у него в ушах зазвенело, и он даже отпустил ручку двери.

Девушка и сама испугалась, отступила, прижав руки к губам, и выронила пакеты. А затем бросилась их поднимать, присела так спешно, что юбка колоколом взвилась вокруг её ног. И Эдгар тут же наклонился, чтобы помочь. Их руки соприкоснулись невзначай и лица оказались так близко, что они едва не столкнулись лбами.

— Святая Сесиль! Да что же вы делаете! — воскликнула девушка, пытаясь забрать у него пакет.

Но Эдгар удержал его, от этого усилия тонкая бумага с треском разорвалась, и крашеный сахар разлетелся в стороны, обсыпав их разноцветным дождём.

Звякнул колокольчик — это вошли мсье Обьер с женой и замерли на пороге, пытаясь понять, что происходит.

— А вот и ваш торт, мсье Дюран! — раздался позади довольный голос продавщицы. Из-за ширмы выплыл огромный торт — трёхъярусное сооружение в белом креме с розовым цветком на вершине. — Посмотрите, какая красота!

Но на красоту никто смотреть не захотел. Воспользовавшись возникшей заминкой, девушка выскользнула за дверь, протиснувшись между Полин и Рене и зацепившись за ручку кружевом манжеты.

И Рене едва успел сделать шаг в сторону, потому что Эдгар бросился следом, держа в руках ещё один пакет.

— Да постойте же! Погодите! — исступлённо крикнул он, подбегая к коляске и хватаясь за низкую дверцу.

— Оставьте меня в покое! — воскликнула девушка.

— Как вас зовут? — снова спросил он, протягивая оброненный ею пакет. — Просто скажите ваше имя!

— Мсье Дюран, для человека, у которого сегодня помолвка, вы удивительно бестактно и нагло себя ведёте! — выпалила она, выхватывая пакет.

И чуть склонившись над дверцей коляски, добавила негромко, но чётко:

— Забудьте всё, о чём вы говорили мне только что! И то, что вы вообще меня видели! И вообще… всё! Всё что было! — взмахнула она руками. — Забудьте меня!