Беременна от мажора Мельникова Надежда
— Не можешь?
Еще пауза. Дальше она, кажется, бросает трубку, а я вхожу в комнату, плюнув на правила приличия, на то, что не разулся и что вообще меня никто не приглашал.
— Иванка, внизу ждет моя машина с водителем. Я договорился насчет лучшей частной клиники в городе, ему моментально окажут помощь. Бери документы, одевай малого и поехали.
Она с опаской озирается, смотрит на меня с недоверием и ненавистью.
— Нет! Мы поедем на такси! — Кидается к шкафу, достает какие-то носки. Малой лежит на старом диване и стонет. В углу раскладушка и собранное кресло-кровать.
— Иванка, не дури. Там помогут нашему….
— Не смей! Даже мысленно этого не произноси, Красинский! — Рыча, кидается она на меня, словно тигрица, тоскующая по раненому тигренку.
Она очень переживает, впала в истерику. Такая молоденькая девочка, а уже самоотверженная мать. Мне не по себе, я не привык переживать за других и сейчас будто рождаюсь заново. Понимаю, как сильно виноват перед ними и что все уже не будет, как прежде. Я просрал хорошую девушку и сына.
Осматриваюсь по сторонам, испытывая нестерпимый приступ стыда. Обстановка убогая, убитая, площади микроскопические. В гардеробе моей дизайнерской квартиры-студии в центре поместится весь этот чулан, где проживают Иванка с сыном, еще и место останется.
Потеряв ко мне интерес, Иванка снова возвращается к шкафу, что-то оттуда вытряхивая.
К комнате примыкает засаленный множеством предыдущих жителей закуток, который, судя по кастрюлям и поварешкам, служит им кухней. Слева обшарпанная прямоугольная дверь в санузел. И все, даже балкона нет.
— Вань, мне кажется Дима прав. — Пролезает в комнату подруга. — Если у него есть знакомые, то Василю быстрее…
— Ну, давай доверим жизнь моего ребенка первому встречному придурку, который понятия не имеет, что такое ответственность!
Ее слова неприятно поражают, словно после всего происшедшего это является каким-то особенным откровением. Права Иванка, но все равно досадно. Несколько секунд просто тупо смотрю на них, поглощенный отчаянием и карябающей болью внутри. Затем, будто отмерев, понимаю, что она уже успела одеть вялого пацана и зашнуровывает ему кроссовки.
Не спрашивая ее мнения, подхожу и беру его на руки, выношу в коридор и спускаюсь по ступенькам. Иванка что-то кричит мне в спину. Машка ее успокаивает, а она бросает ей в ответ:
— Этот негодяй без своего вонючего теста не имеет права даже трогать моего ребенка!
Я не обращаю на нее внимания, меня больше поражает, с каким ужасом на меня смотрит сын. Не зная меня, малой начинает из последних сил истошно орать, захлебываясь и едва сдерживая новые позывы рвоты.
— Тише, пацан, тише! Я тебе помочь хочу и ничего плохого не сделаю, — успокаиваю и аккуратно засовываю в машину на заднее сиденье своего серого внедорожника марки «Мерседес». — Мама с нами поедет, не бойся. Она все время с тобой рядом будет. Без нее к тебе ни один дурак в белом халате не прикоснется.
Подмигиваю, щелкаю языком.
Но пацан стремительно дует щеки, зеленея еще больше. Даю прихваченный с кухни целлофановый пакет, и его снова выворачивает наружу. Когда немного легчает, пристегиваю к детскому креслу, чудом добытому Степаном в кратчайшие сроки.
— Зивот болит, — скулит мальчонка.
— Понимаю, малыш, поэтому мы и едем в клинику. Все будет хорошо.
Слышу грохот металлической двери о стену и оборачиваюсь. Иванка вылетает из подъезда все в тех же офисных юбке и пиджаке, с горящими глазами и растрепанными волосами. Она тяжело дышит, видно, так и бежала за нами, успев лишь схватить сумку и напялив на ноги обычные белые кеды. Девчонка выглядит обезумевшей и очень-очень испуганной. Я поворачиваюсь к сыну, поправляю ремни и смотрю в карие глазенки напротив.
Все это время, как узнал о существовании Васьки, боялся, что при встрече ничего не почувствую. У меня нормальной семьи не было: все как-то сами по себе, отец и вовсе больной на всю голову. А тут сын…
Мамкам найти связь с детенышем проще, они их в пузе таскают и грудью кормят. А я что? Все пропустил и рядом не был. И вот смотрим мы друг на друга. Я и Василий. Глазки его шоколадные блестят недоумением. Он часто моргает, губки забавно дует, носиком шмыгает.
И я понимаю, что пробрало… Еще как пробрало, прошибло до костей, аж до самого сердца.
Дима
Это оказалась кишечная инфекция, которую малой получил, съев детский творожок и облизав банку. Машка ее, конечно, перед этим мыла и после почти сразу отобрала, но, видимо, этого было недостаточно.
Малого чистили капельницами, Иванку кололи успокоительными, а меня, как очевидный источник денег, угощали литрами кофе с шоколадными маффинами.
Пацану нашему под утро стало лучше, он перестал блевать, начал улыбаться. Хотя лежать с иголками в руке и трубочками, ведущими к металлической стойке, все равно категорически отказывался. Он — хоть и смотрел мультики, недовольно зыркая в огромную плазму на стене палаты, — периодически возмущался. Надутыми губами и насупленными бровями он очень напоминал меня самого в детском возрасте. Если моя сестра послушно «умирала» во время болезни, жалея себя, то я выливал все микстуры в унитаз, грозно объявляя себя здоровым.
Где-то около шести утра в коридор клиники врывается Игорек. Даже не знаю, что раздражает меня в этот момент больше: то, что он даже домой не забежал, примчавшись сюда после смены и переживая за пацана как за своего, или то, как радуется ему Иванка. Он проносится мимо меня, не заметив, прямым рейсом попадая в ее распростертые объятия.
Внутри разливается серная кислота, даже сглотнуть комок, скопившийся в горле, не получается. тою возле стойки дежурной медсестры и смотрю на них, будто оглушенный. Видимо, эти двое созванивались, а может, милыми посланиями обменивались, и Иванка рассказала Айболиту, куда конкретно положили нашего сына.
Они беседуют с врачом, обнимаясь, он заботливо трет ее ладошку, нежно перебирая пальцы, притягивая к себе ближе, поддерживая. А я, глядя на эту идиллию, мечтаю только об одном: переехать его мусоровозом. Если бы взглядом можно было убивать, я бы давно изрешетил его до состояния эмалированного дуршлага в мелкую дырочку, до такой степени меня бесит этот помятый гандон в белом халате.
— Дмитрий Егорович, — отвлекает меня медсестра, — мы с утра еще раз возьмем анализы — понаблюдать динамику.
— Делайте, что нужно, — бурчу, не глядя.
— Вы, может быть, отдохнете? У нас для родителей все предусмотрено, если хотите позавтракать, то все принесут в лучшем виде.
— Лечите ребенка. По оплате вопросов нет?
Медсестра просматривает что-то в компьютере, после чего снова улыбается, да так широко, будто ей спички в рот вставили.
— Да, все хорошо. Спасибо, что воспользовались услугами нашей клиники.
Даже не смотрю в ее сторону. Меня распирает от желания пойти и наехать на «сладкую парочку», аж нутро выжигает каленым железом. Перед глазами красные точки, а в ушах жужжат противные мухи. Это впервые, когда я понимаю, что по сути ничего от меня не зависит и деньги мои ничего не значат. И чей бы сын ни был Василий, он сейчас обнимает их обоих, а не меня.
Мне же пора заехать домой и переодеться, подготовиться к новому рабочему дню. Это лучше, чем устроить скандал и в очередной раз выставить себя полным идиотом. Пацану я помог, а мои эмоции — это только моя проблема.
Взяв себя в руки, ухожу. И после того, как покидаю стены клиники, на меня накатывает невыносимая усталость. Ночь не спал, разнервничался, а впереди еще куча дел. Забираюсь на заднее сиденье и, закрыв глаза, приказываю Степану двигаться.
Неделю спустя
Переступив высокий порог, я оказываюсь в теплом влажном оазисе. Дышится здесь тяжело, сразу становится жарко, зато листья зеленые, и со всех сторон летят капли от орошающих растения поливалок.
— Сейчас наше царство находится на пороге «большого рывка», Дмитрий Егорович, — перекрикивает шум разбрызгивателей Долматов, мой главный человек на производстве. — Совершить его не позволяет целый ряд проблем, доставшихся в «наследство» от предыдущих владельцев тепличного хозяйства, — смеется, придерживая для меня ветки. — Старая база работы с рассадой и семенами, дороговизна ресурсов и чрезмерное внимание со стороны государства.
Прохожу сквозь ряды, обвешанные гроздьями спелых красных и желтых томатов. Сделанная специально для теплицы почва, приятно пахнет землей, без сторонних запахов.
— Вот здесь у нас самые популярные и редкие сорта. Мы в этом году планируем увеличить показатели обеспечения города нашими вкусняшками, выращиваемыми в закрытом грунте, аж на сорок процентов относительно предыдущего. И никакая Польша нам не указ. Пусть сами едят свои нитраты. У нас все натуральное. Сами знаете.
— Сорок меня не устраивают, — кричу ему в ответ. — Куда еще шестьдесят-то делись? Законы поменялись. Чужого на рынке в разы меньше, и дырку, образовавшуюся после ухода «иностранцев», надо закрыть.
— Понимаю, Дмитрий Егорович, но я ведь не волшебник. Учился в аграрной академии, а не в Хогвартсе.
— Знаю, — киваю, усмехнувшись. — Но мне нужен результат.
— Так-то оно так, но денег не хватает. Вы же знаете, что на строительство наших новых тепличных объектов уменьшились субсидии. А сами мы покрыть такие расходы, естественно, пока не в состоянии. Прибыль не та. Вы же не хотите лезть в семейные деньги.
Отрицательно качаю головой.
— Ну вот. Правда, удалось выбить льготы на строительство теплиц нового поколения.
— Со светокультурой?
— Да, с возможностью круглогодичного освещения теплицы. Такие теплицы дают необходимую экономику для банка и для бизнеса. Мы на них рванем вперед. Но сейчас их доля в общем объеме только двадцать пять процентов, все остальное — старые теплицы.
— Понятно.
Мы проходим через ряды грядок и, пригнувшись, выбираемся на улицу через низкую заднюю дверь.
— Плюс нужно покупать землю, Дмитрий Егорович, у нас острый дефицит площадей под тепличные производства.
— Составьте отчет и положите мне к пятнице на стол, будем разбираться по порядку.
— А еще до кучи у меня проблема с водой. — Провожает Долматов меня к калитке, параллельно здороваюсь с другими работниками. — Я не могу просто взять воду из-под земли. Город не позволит. Нужно ставить осмотические установки, а осмос — это еще рассол, который куда-то надо пристроить. Его сливают, что ухудшает экологическую обстановку. На нас уже наехали зеленые.
Потерев переносицу и попрощавшись с Долматовым, жму ему руку. Озадаченный и доверху набитый информацией, направляюсь к своей тачке. Открыв дверь, сажусь за руль мерса, выдохнув и швырнув папку с документами на соседнее сиденье.
— Нормально все, — уговариваю сам себя, — никто и не говорил, что будет легко.
Завожу мотор, планируя вернуться в офис, когда установленный на панели смартфон разрывается входящим звонком.
— Да, отец, — отвечаю как можно безразличнее.
Хотя все равно не по себе. Сложно изо всех сил ненавидеть родного по крови человека.
— Привет, сынок, разговор есть. Срочный.
Дима
К отцу в офис я, конечно же, не поехал. Ему надо разговаривать, вот пусть жопу оторвет и в мой кабинет сам притащится. Сидеть на одном месте в его возрасте вредно: геморрой можно заработать. И вообще, пусть радуется, что я о его здоровье забочусь. А мне необходимо до конца дня просмотреть участки земли, представленные на рынке.
— Доброе утро, сынок, — заглянув в проем, улыбается отец, но при этом брезгливо осматривается.
Видно, что заметил: мой кабинет гораздо меньше его собственного — но мнение родителя мне давно неинтересно.
Слышу, что, не дождавшись приглашения, отец проходит через мой кабинет и садится на место посетителя. Вот это он рванул! Обычно брезгует. Не царское дело сидеть там, где размещают пятые точки обычные смертные. Как бы невзначай поднимаю на него глаза. Все такой же холеный и моложавый, за полгода, что я его не видел, даже помолодел немного.
— Я прошелся по твоему офису, — надменно приподнимает бровь, ерничая, — кто чай пьет, кто смеется, кто ноготки точит. Ты с ними построже. Вваливай им каждое утро — пусть боятся. Неожиданно входи и орать начинай, чтоб аж вздрагивали, а еще увольняй за каждую минимальную провинность. За место пролетариат должен дрожать, только так наш капиталистический класс может удержать власть в своих руках. Камер натыкай. Девок, особенно бухгалтерию, раком…
— Достаточно! Зачем пришел? — устаю от его трепа.
Мне его советы ни разу не упали.
— Как твои помидорчики? Зреют? — пакостно усмехается. — Лучше бы инфотехнологиями занялся, а то как колхозник, ей-богу. Вроде на грядки я тебя никогда не таскал. Ненормальная тяга к земле у нормального современного пацана проснулась. — Он перекидывает ногу на ногу, прислоняется к спинке стула, расстегивает пиджак. — Вот у Сидоренко сын уже владелец дочерки «Макларен техно-центр», там стоимость предприятия в миллионы фунтов оценивается. А мне в бане перед мужиками стыдно. Чем сын твой занимается? Кабачки с огурцами выращивает. Новые сорта, блин, выводит. Мичурин мой доморощенный.
Планирую выгнать папочку к чертям собачьим, но в кабинете звонит стационарный телефон.
— Да, я просмотрел несколько вариантов на южной окраине, по оценкам технологов, там отличная почва, ну и цена адекватная, сейчас скину тебе на почту, можешь звонить и договариваться.
Вешаю трубку и, несмотря на бурлящее внутри негодование, изо всех сил стараюсь сдерживать раздражение.
— У меня много дел. Новые сорта огурцов и помидоров я могу послать тебе по почте, корзиной, там расписано количество витаминов и минеральных веществ, содержащееся в каждом продукте. Выберешь себе наиболее подходящие, в твоем возрасте пора считать это дело.
— Мать мне все рассказала, — мрачнеет батя, перебивая.
Так я и думал. Один монстр, другая — слабохарактерная, у нее на подкорке записано: все рассказывать отцу, иначе конец света наступит, и небо разразится огненным дождем. Досталась ему такая на его счастье. Можно херню творить и не напрягаться.
Отец цепко смотрит на меня несколько секунд, затем скалится, бросив на стол бумагу формата А4.
— Читай.
Я к ней не прикасаюсь, на расстоянии пробегаю глазами, автоматически сопротивляясь происходящему.
— Сказал же, что мне некогда.
Но буквы, собранные в слова и написанные черным по белому, всю душу переворачивают, истина жаркой кровью ударяет в голову.
«При анализе трех образцов: мать — Иванка Игоревна Александрова, ребенок — Василий Игоревич Александров, предполагаемый отец — Дмитрий Егорович Красинский — гарантируемое минимальное значение вероятности отцовства — 99,9 %. В отсутствие матери исследуются только образцы отца и ребенка, минимальное гарантированное значение несколько меньше — 99,75 %. То есть ошибка возможна лишь в одном случае из 10 000. Отрицательный ответ точен на 100 %. Ответ: отцовство подтверждаю на 99, 9 %.»
Васька мой, ошибки быть не может. Я этот тест делать не собирался, по крайней мере, не так, не у нее за спиной. В голове шумит, язык наливается тяжестью, тело каменеет.
— Где ты взял материалы для теста? — выдавливаю из себя слова, шумно захватывая воздух, и дыхание переходит в один сплошной хрип.
Желание вломить собственному отцу достигает критической отметки, и я, подорвавшись, хватаю его за лацканы пиджака.
— Ты же знаешь, я ловкий, — подмигивает и тут же орет: — Витя!
В кабинет вбегает какой-то хрен в спортивном костюме. Где, черт возьми, моя охрана и секретарша?
— Как это на тебя похоже, — горько смеюсь, испытывая отвращение. — Еще бы оружие на сына направил.
— У меня есть, — чеканит чоповец, хлопая по карману красной мастерки.
— Не сомневаюсь.
— Учитывая наши сложные отношения.
— Учитывая, что ты больной на всю голову.
— В общем, Димочка, пока ты радуешься своему новому положению, я тебе кое-что объясню. Вариантов у нас несколько: либо ты ее полюбовно уговариваешь отдать нашего ребенка, либо мы натравливаем на нее соцслужбу и, ввиду хреновых жилищных условий и аморального поведения матери…
— Иванка очень хорошая мать.
— Дима, — кривится, как будто я полный идиот, — я тебя умоляю. Подбросим что-нибудь, бутылок наставим, соседей правильно опросим, с работы опять же правильную характеристику получим, и суд решит, как нам надо. Ты в какой стране живешь?
— Не смей!
— Ну, или она просто пропадет.
— Куда пропадет?
— Насовсем, — играет бровями, — нам она не нужна, Дима. На хрена? И, кстати, я ей говорил: избавься и живи себе спокойно, но нет, заупрямилась, родила, а раз наш пацан, то сам посуди. Вырастим мужика, как нам нужно, в лучших традициях семьи: здорового, крепкого наследника Красинских. Гувернантку наймем лучшую, выучим в частной школе. Привьем ему здоровый цинизм и сделаем из него не жука-огородника и маменькиного сына, а настоящего лидера, который может постоять за честь семьи.
У меня даже просто слов нет. Ниже он опуститься уже просто не мог.
— На хер отсюда пошел!
Отец, оскорбившись, медленно поворачивается к Вите, который упорно делает вид, что его не существует.
— Вот так я и знал, — злится, — что ты заупрямишься. Хотел же все по-тихому, за твоей спиной провернуть. Ты бы и знать не знал, куда она делась. Но нет же, решил по-честному. Ты же сын мой единственный, родная кровь. Ну должно же хоть что-то от меня передаться, хоть капля рационального мышления. Хочешь, чтобы завтра она начала требовать с тебя алименты? Претендовать на наше имущество? Чтобы всю жизнь перед лицом маячила? Ты скоро нормальную телочку, нашего уровня, встретишь. На хрена тебе эта девка затрапезная, второго сорта? Сын — наша кровь, его не бросим. Ее судьба — не наше дело! Ты эту козу сколько знаешь, Дима? Шалава она подзаборная, как и все остальные бабы. На коленях передо мной стояла, как миленькая. Делала все, что попрошу, и даже больше, быстро надоела мне и бросил я ее за ненадобностью.
Я из-за стола шаг делаю, толкаю его в грудь кулаком. Не могу с собой справиться. Но Витя отвести душу не дает: хватает меня за руки.
Отец пафосно поднимается с кресла, поправляет одежду.
— Пошел вон, гнида! Кусок говна, только посмей ее тронуть! Только посмей!
— Вот так вот, Виктор, смотри и учись! Роди, выучи, выкорми, — плюет слова мне в лицо. — И родной отец гнида, а телка третьесортная — золушка в золотистом веночке.
— Убью! — дергаюсь, рыча, краснею, лицо кровью от напряжения наливается.
Родитель гордо покидает мой кабинет.
Но Витя держит крепко, давит на болевые точки. Очень профессионально, умеючи, видимо, мент бывший или спецназовец.
Глава 16
Дима
Несколько дней спустя
Как ни стараюсь, работать я больше не могу. Папаше таки удалось выбить меня из равновесия. Может, он, конечно, и блефует, но ждать, пока что-то случится, и делать вид, что его угрозы меня не задели, как-то совсем не по-мужски.
Набираю Иванку, она ожидаемо не берет трубку. Бумагу о том, что сын — мой, отец забыл на столе. Я озадачен. Хотелось же с Иванкой наладить по-хорошему. Найти подход, но настало время действовать. Мой пошаговый план включал в себя постепенное сближение, заботу и присутствие в ее жизни, но отец, как обычно, все испортил.
— Здравствуйте. — Захожу в кабинет переводчиков. — Девочки, — улыбаюсь, — не могли бы вы нас оставить ненадолго? С Каруговым я договорился.
— Девочки, пожалуйста, не надо. — Привстает Иванка, пыхтя и сжимая в руках шариковую ручку, тоже улыбаясь.
«Девочки», зная, что я на короткой ноге с их шефом, слушают меня, а не ее. Иванка щелкает колпачком, явно нервничая. Мой пыл по поводу ее соблазнения очень сильно гаснет, похоже, я ее только раздражаю. А сейчас и вовсе случится трагедия.
Я сажусь возле ее стола. Подбирать слова нет смысла. Одна хрень, как ни выбирай красивые фразы. Смотрю в стену перед собой, чувствую, что Иванка пялится на меня.
— Как сын?
— Василию гораздо лучше, спасибо. Но ты ведь и сам это знаешь, наверняка звонил в клинику.
— Звонил и не один раз.
— Его сегодня выписывают.
— Знаю.
— Спасибо за помощь и ежедневные обеды. Девочки рады. Но это большие деньги, и ты должен понимать, что тебе не на что рассчитывать…
Без лишних прелюдий кладу бумагу на стол, толкая ее к Иванке. Она молча садится обратно.
— Ты, ты, ты… Да как ты посмел? Как ты умудрился? Как, черт тебя дери, ты это провернул?
Она идет красными пятнами, злится, очевидно планируя убить меня.
— Тихо! — Бью ладонью по столу, перебивая ее истерическую брань. — Отец знает. Сейчас именно это главное.
Иванка смотрит мне в глаза и, поджав губу, все никак не может успокоиться.
— Знаешь, за что я простить тебя не могу? Даже не за то, что ты нас с сыном бросил. А вот за папочку твоего озабоченного, за то, что ты тогда поверил ему, а не мне. Ты ведь знал, что он за человек, и все равно поверил. Уходи, Дима. Это ничего не меняет. Раз уж ты в курсе, что Вася твой сын, мы как-то договоримся. Допустим, что ты будешь иногда с ним видеться. Под моим присмотром, разумеется, но…
— Нет! — резко прерываю ее сопли. — Вопрос сейчас не в этом. Отец намерен забрать у тебя ребенка.
Иванка бледнеет, прижимает руки к губам. Затем встает, ставит сумку на стол, роется в ней, ничего не находит и садится обратно. У нее трясутся руки, она боялась этого. Сколько их таких, похожих друг на друга историй? Где у бедных матерей забирают детей властные папаши. Выиграв дело, состоятельные отцы и их родственники не слишком балуют отпрысков вниманием. Они воспитываются нянями, почти не видят родных. Таким образом при живых родителях ребятишки растут сиротами. Я покопался в этой теме, юристу нашему позвонил, и тот признался: суды стали больше обращать внимание на финансовое положение родителей и предпочтение отдают тому, кто богаче.
— Понимаешь, Иванка, в законодательство не вносили значительных изменений с тех пор, как был создан Семейный кодекс. Тем не менее тенденция неутешительна, все чаще детей оставляют с отцами. Хотя такое решение принимают, если женщина не может дать детям все необходимое, а отец более успешен. Бывают также случаи, когда дети сами больше тянутся к отцу. Каждый случай индивидуален, и суд учитывает все субъективные факторы. Но бывают ситуации, которые можно объяснить только с материальной точки зрения.
— Ты хочешь забрать у меня сына?!
— Состоятельные родственники нанимают дорогостоящих высокопрофессиональных адвокатов, которые легко могут дискредитировать в глазах судьи мать, — не обращаю внимания на ее вопрос, просто объясняю, сейчас мне надо, чтобы до нее дошло.
— Нельзя просто взять и забрать ребенка у матери. Ты? Ты хочешь забрать у меня Васю?
— Я — нет. Но он попытается тебя уничтожить. И ты должна помочь мне.
Иванка смотрит на меня, затем падает на руки и начинает плакать.
— Позвоню Игорю, мы уедем в другой город, я увезу Василия. Твой папаша просил меня сделать аборт, он угрожал мне. Зачем ему сейчас Вася?
— Потому что это его внук.
Упоминание доктора неприятно шкрябает внутренности. Игорь то, Игорь се.
— Внук? — Иванка смеется сквозь слезы. — Где он был, когда у меня кончилось молоко на нервной почве и мне смесь было не за что покупать? Где? Когда от недосыпа и переводов онлайн я падала в обмороки? Так же, как и ты, — катался на яхте и жрал в элитных ресторанах.
Чувство вины разъедает меня изнутри.
— Послушай меня, Иванка, я на твоей стороне. Я тебе помогу, я не позволю ему, слышишь, я что-нибудь придумаю. Но и ты должна быть на моей стороне.
— Ты уже придумал свалить от нас на три года в Лондон.
Иванка резко начинает собираться, переобувается, наклонившись и заглянув под стол.
— Куда ты сейчас направляешься?
— За сыном в клинику, заберу его оттуда. Я там была утром. Сказали, после обеда можно.
Мне нужно спасти их. Сын должен быть с мамой. И насрать мне на отца с его властью, деньгами и бредовыми идеями воспитания идеального Красинского.
Иванка накидывает пиджак и, минуя лифт, со злостью глянув мне в глаза в последний раз, бежит вниз по лестнице. По дороге она звонит своему доктору. Игорек что-то советует. Мне это неинтересно и снова хочется убивать.
Она сломя голову врывается в холл и опрометчиво вылетает на улицу. Следую за ней, сокращая расстояние широким уверенным шагом. Взгляд сам собой падает на тонированный внедорожник, припаркованный возле офиса Каругова.
Мне не нравится, что у него нет номеров. Я чувствую, что здесь что-то не так. И пока Иванка, переходя дорогу, запихивает телефон в сумку, мешкая, внедорожник резко срывается с места. От мгновенного ужаса меня прошибает холодным потом, и уже ничего не имеет значения, кроме единственной вещи — спасти ее. Выбежав на дорогу, я со всей силы толкаю Иванку в спину. А сам не успеваю. Слышу визг тормозов и чувствую резкий, очень болезненный удар.
Никто не виноват. Только я сам. Три года назад я должен был ей поверить.
Дима
Лежу на спине, смотрю в небо и начинаю виртуальную диагностику: левая рука, правая рука, нога одна, нога вторая… болит, но не сильно; голова — окей; вроде ничего не течет и не хлюпает; складываю два плюс два в уме, вспоминаю, как меня зовут и что делал сегодня утром.
В этот момент ко мне подбегает плачущая Иванка и плюхается прямо на асфальт. В юбке же была — коленки обдерет, вот дурочка.
— Дима, Дима, Димочка! — повторяет как молитву и при этом выглядит неожиданно сильно обеспокоенной.
Мне льстит. Она трясется, трижды телефон из рук роняет, плачет, по голове меня гладит, жить уговаривая. Ни фига себе!? Вот это я понимаю — метаморфоза. Давно надо было так сделать. Как я сразу не догадался? Ну вот, на юмор силы есть. Значит, еще поживу, не сдохну.
Отовсюду подбегают люди, спрашивают, звонить ли в скорую. Я кивком подтверждаю: скорую и полицию нужно. И прошу убрать меня с дороги, чтобы еще кто-нибудь не переехал. Какой-то парень на моцике меня прикрывает, другой, который оказывается свидетелем(ехал по встречке), — взывает службы и помогает перенести на обочину. Хотя я знаю: ментов вызывать бесполезно — тачка скрылась, номеров на ней не было. Ну а вдруг? Лежу на асфальте, дожидаясь скорой. Иванка на вызове сосредоточиться никак не может. Так испугалась, что ничего у нее с телефоном не получается.
— Повезло вам, девушка, — обращается к ней чувак в мотоциклетном шлеме, — такого храброго мужика отхватили, он же вас спас и сам подставился, — смеется, — а сволочь эта скрылась. Урод конченый.
— Ты в порядке, Димочка? Не шевелись, ладно? Ничем не двигай даже. Зря перенесли, опасно это, — подвывает Иванка, у нее по щекам текут слезы, оставляя дорожки туши для ресниц. — Дима, — добавляет шепотом, как будто до нее вдруг доходит: — это что же получается? Это хотели меня? Специально?
Я на нее просто смотрю. Ничего не отвечая. Начинаю подозревать, что, когда я ее оттолкнул с пути следования внедорожника, она все же головой стукнулась, иначе как объяснить, что еще десять минут назад она меня активно ненавидела, а тут как за родного переживает.
Глаза у нее в этот момент просто огромные, красивые. Она сейчас такая открытая, на эмоциях и чувствах — очень сильно прижать ее к себе хочется. Не могу я признаться, что мой отец настолько фуфел конченый, что хотел ее машиной переехать. Просто даже вслух этого не могу сказать.
— Позвони Машке, пусть сына нашего увезет в неизвестном направлении, — хриплю Иванке.
Та сразу же подчиняется, подвывая, звонит подруге.
А ко мне подходит девушка, говорит, что раньше работала фельдшером и будет наблюдать за моим состоянием. В это время мимо меня, не останавливаясь, проносится скорая. Я еще удивляюсь, что так быстро, но, оказывается, она возвращалась на базу — пустая. И остановиться не пожелала.
Я это узнал позже от тетеньки в «моей» скорой, она высказала нелестные слова в адрес того экипажа: им, мол, плевать, что стоит куча народа, машины, явно же происшествие. Могли бы узнать. В общем, мне одевают ошейник и распинают на доске-переноске, где я потом провожу следующие пять часов в агонии. Иванка, назвавшись моим близким родственником, запрыгивает в микроавтобус, чем порядком меня шокирует.
— Может, в частную клинику какую надо, Дим? — Легонько трясет, наклоняясь и на ухо нашептывая. — Давай позвоним кому-нибудь, Дима! Ну ты же знаешь, кому нужно! Где хорошие доктора? Сейчас в травму городскую повезут, а там мясорубка. Ну же, Красинский, скажи, чей номер набрать, я тебя умоляю!
Об этом я вообще не думаю. Я улыбаюсь, наслаждаясь тем, как она за меня переживает. И, несмотря на аварию, ощущаю себя счастливым. В такие минуты вся жизнь проносится перед глазами. Слава богу, с Иванкой все в порядке.
— Ты не пострадала? — хриплю, едва шевеля губами.
— Нет, вообще нет, — улыбается Иванка и снова гладит по голове.
— Давно мне надо было под машину.
— Дурак, — злится она, но тоже как-то забавно, по-доброму.
Вот это она стрессанула. Аж на душе тепло становится.
Тут как раз приезжает полиция и, записав номер экипажа скорой помощи, нас везут в приемник «страдания». Там каждый санитар спрашивает, что со мной случилось. Видимо, им мало впечатлений, вот они у любого встречного пострадавшего его кошмарной историей интересуются.
Затем ожидание, ожидание и опять ожидание… а дальше УЗИ, где смотрят мои печенки-селезенки, затем МРТ шеи и головы, ну и кровь на алкоголь.
Первые тридцать минут я лежу, потом начинает покалывать в шее и спине. И из-за неестественного положения фиксации ремни не позволяют нормально вдохнуть полной грудью. Потом все немеет и жжет, и я точно осознаю, что это не из-за аварии. А из-за этих дурацких ремней, но снимать их нельзя, пока не пришел результат МРТ. Я бы сказал, от удара машиной и падения на землю я испытал боль на три балла, а от этих фиговин в больнице — на крепкую восьмерку.
После девяти часов вечера меня выписывают, дают бумажки, выставляют счет и отправляют на все четыре стороны. И выходя на улицу, я рад, что жив и отделался очень легко. Конечно же, жалею что пропустил «Модный приговор» по телевизору, но думаю, как мне теперь жить с тем, что по приказу моего папаши кто-то пытался наехать на Иванку автомобилем, а в итоге сбил меня.
— Куда тебя везти? — спрашивает, а сама аж трясется от страха.
Мы в такси, я даже Степану не звонил.
— Туда, где наш сын. — Утыкаюсь лбом в холодное стекло.
— На автовокзал, — громко сообщает Иванка водителю и тише поясняет для меня: — Машка увезла его в Волошино, к своей бабушке. — Через паузу: — Думаешь, это он?
— Думаю, что да, — бесцветно отвечаю ей.
Дима
В Волошино нас с Иванкой ждет настоящая деревенская изба с печным отоплением. Добротный бревенчатый дом стоит на самой окраине, почти в лесном массиве.
— Здесь связи нет. — Провожает нас в хату сгорбившаяся старушка.
Тем лучше. У отца будет меньше шансов обнаружить нас сразу же. Хотя я не думаю, что он будет нас преследовать. Скорее всего, перепугавшись, что чуть не угробил собственного сына, сделает вид, что это вообще не он. И что отношения к ДТП не имеет. Но маховик уже запущен. Все уже не станет, как прежде. Точка невозврата пройдена.
Машку и Василия мы обнаруживаем в одной из маленьких спален, играющими в карты. Иванка долго целует сына, обнимает и журит подружку за азартные игры, хотя какие там игры, если Василий карты просто разбрасывает. Смотреть на этих двоих очень приятно. Иванка просит подругу уложить ребенка спать.
Обмывшись из умывальника и посетив удобства во дворе, я возвращаюсь в кухню. Бабуля, несмотря на сгорбленный вид, оказывается очень шустрой. На столе перед нами моментом возникают тарелка вареной, пышущей жаром картошки, щедро нарезанные ломти сала, зеленый лук, хлеб и чарки с какой-то странноватой, но очень бодрящей жидкостью.
После того, как мы приезжаем в дом Машиной бабушки, Иванка становится совсем тихой. Мне даже кажется, что она стыдится того, как сильно перепугалась за меня. Чего-то подобного я в принципе и ожидал.
— Спокойной ночи, — шепчет она, когда мы в кромешной тьме сталкиваемся на тропинке к туалету.
Кивнув, пропускаю ее, уступая дорогу. Сегодня я чуть было не оказался на том свете, и мне очень хочется лечь с ней, прижать к себе, обнять и просто чувствовать тепло ее тела и запах. Но вряд ли наши отношения продвинулись настолько далеко. Она по-прежнему девушка доктора.
Машка, Иванка и Василий ложатся в комнате, где две кровати с аккуратными горками из подушек и кружевные занавески ручной работы, а мне предлагается переночевать в бане. Может, и к лучшему: нужно подумать.
То, что я собираюсь сделать, уничтожит мою семью. Не будет больше благотворительных балов для жен олигархов, организованных матерью. Не станет именных выставок с ее не слишком годными, но дико пафосными акварелями, закроется, ввиду отсутствия клиентов, подаренный отцом на годовщину свадьбы салон красоты, а самое главное — исчезнут звездные подружки.
Если она и знала о похождениях папаши, то не догадывалась о масштабах трагедии и, скорее всего, ее это уничтожит. Возможно, она начнет пить. У нас уже были подобные прецеденты, когда отец прижучивал ее разводом. Я собираюсь выполоскать в грязи имя Красинских, и это единственный выход, чтобы оставить моего сына с его родной матерью.
Для сестренки это станет шоком: ее любимый идеальный папочка на деле окажется животным, не способным держать свои плотские желания под контролем. От нее отвернется большинство друзей, с которыми она привыкла кататься по курортам, а те, что останутся, будут смотреть на нее с жалостью.
Даже если отца не посадят, то от него наверняка пожелает избавиться большинство партнеров, фирму ждет крах, и, возможно, мы останемся без денег.
Я мог бы пойти к деду и не выносить сор из избы, просто позволить отцу матери сжечь Егора Валентиновича на костре возмездия. Дать развестись, отобрать контрольный пакет акций, выгнать из трехэтажного особняка в районе миллиардеров. Но этого уже недостаточно, потому что, пока мы с Иванкой развлекались в травмпункте, а Машка собирала ребенка в деревню, к ней уже приходили из социальной службы осматривать жилищные условия.
Конечно, еще есть я — биологический отец, но после внедорожника без номеров уверен: Егор Валентинович что-нибудь придумает, обманет, поставит меня в такое положение, что я вынужден буду подписать отказную от сына, как вариант, чтобы спасти жизнь его матери.
Поэтому я должен действовать первым. И не позволить ему отобрать сына у Иванки. Придется лишить нас нашего славного имени. Это будет великий позор, от которого мы никогда не отмоемся. Это как быть внуком Чикатило или кузеном Теда Банди. Подобные вещи не забываются. Где сейчас великий Вайнштейн, после того, как дела предали огласке?
Отец всегда думал, что я не решусь рискнуть своими же деньгами, не стану пилить сук, на котором сижу. Возможно, Иванка выйдет за Игорька, а я прогорю со своими теплицами, но мне давно стоило помочь сломленным моим отцом девчонкам.
Читать бесплатно другие книги:
