Странствия Шута Хобб Робин
- Она сказала нам, куда ехать. Мальчик держал нас спрятанными. Скоро мы перестали переживать из-за этого. Украли сани и упряжку. Бледный народ точно знал, где все это найти. Мы невидимками проходили сквозь города: богатые, большие города. Перед нами было столько возможностей, но мы не могли ничего сделать. Женщина всегда говорила: «Нет». И: «Нет». И еще раз: «Нет». И каждый раз своим людям я говорил: «Нет». И они подчинялись. Но все хуже и хуже думали обо мне, а я чувствовал себя…странно.
Он остановился и некоторое время молчал, шумно дыша через нос.
- Я замерз, - снова сказал он.
- Говори.
- Мы могли взять что угодно. Могли войти в Баккип и забрать корону с головы вашего короля, если бы мальчишка управлял нами. Могли бы вернуться в Калсиду и убить шлюху, забравшуюся на мой трон. Если бы мальчишка благоволил к нам, а не к ней. Мои люди знали это. Мы говорили об этом. Но я не мог сделать ничего. Мы делали все, как она приказывала. Так мы пришли в то место, тот большой дом. - он перевел на меня взгляд. - Это был твой дом, верно? Твои земли? - он облизал губы, и на мгновение его глаза алчно вспыхнули. - Дом был богатым. Много добычи. Сколько всего мы не взяли. Хорошие лошади, бочки с бренди. Она велела брать только мальчика, и мы слушались, как рабы. Забрали мальчишку и его служанку и повернули обратно к кораблю. Мы ехали по твоей земле и прятались, словно трусы.
Он моргнул, лицо у него совсем побелело, но мне это было безразлично.
- Тогда я понял. Она использовала мальчишку против меня. Туманила рассудок, делала меня слабым, порабощала! И я стал ждать и готовиться. Бывали периоды, когда мой рассудок оставался ясен, а парень использовал свою магию на других. Так я дождался момента, когда мальчишка-колдун был далеко от нее и от меня. Я знал, что рано или поздно это произойдет. И когда он был далеко и не мог меня контролировать, я выступил против женщины. Поставил ее на место и забрал мальчишку-колдуна. Это было легко. Я сказал своим людям - что именно они должны говорить ему, и он поверил всему. На следующий день мы испытали его. Мы ворвались в город средь бела дня, и никто из жителей не воспротивился нам. Мы сказали Винделиару, что такова воля женщины. И ему надо наслаждаться этим днем, взять в городе все, что ему понравится, есть все, что захочется. Он спросил - в этом ли был его истинный путь на данный момент? И мы сказали - в этом. Было легко. Он был глуп и поверил нам.
Он закашлялся.
- Все могло быть так хорошо, если бы не эта тупая баба. Глупая девка. У нее был реальный козырь – мальчишка, затуманивающий разум. Но она не использовала его так, как могла бы. Она хотела…твоего сына.
Я не стал поправлять его.
- Что стало с пленными? С женщиной и ребенком, которых вы забрали?
- Непочтительный мелкий крысенок. Я сбил его с ног. Уродливый маленький ублюдок. Он пялился на меня своими глазенками. Это его вина, что все развалилось.
Потребовался весь мой контроль, чтобы не вонзить нож ему в глаз.
- Ты причинил ему боль?
- Сбил с ног. И все. Надо было сделать больше. Никто никогда…так…не смел разговаривать…со мной.
Внезапно он начал задыхаться, губы потемнели.
- Что с ним случилось?
Он засмеялся.
- Не знаю. Той ночью все пошло не так. Этот чертов Хоген. Ныл и клянчил женщину, как болонка, которую кормят со стола. Я дал ему одну, ту, что он заслужил. Она громко визжала. Кто-то привел мальчишку-колдуна, и он все увидел. Мы спросили, хочет ли он дождаться своей очереди. А потом та женщина, Двалия, она прибежала с воплями, что у нас нет чести. Что мы не мужчины вовсе. - он перевел глаза на меня. - Я не мог больше выносить ее. Двое моих людей схватили ее, но она бросилась на меня, дралась, царапалась. Я смеялся над ней, глядя, как ее груди и толстый живот трясутся, будто пудинг. Сказал, что мы сможем доказать ей, что мы мужчины. Мы начали срывать с нее одежду. И все пошло…плохо. Страх. Думаю, это все мальчишка. Он был связан с ней теснее, чем мы предполагали. Он погрузил нас в собственные страхи. Ужас охватил всех нас. Бледный народ начал кричать и разбегаться, будто кролики. Эта Двалия кричала на них, кричала на мальчишку-колдуна. Говорила ему забыть все, что мы наобещали, забыть нас и вернуться на путь.
Он повернул голову, разглядывая меня, седеющие волосы вывалились из-под шапки, потные пряди налипли вокруг лица.
- Мои люди забыли меня. Я стоял, раздавая приказы, но они бегали вокруг меня, будто я не существую. Они отпустили Двалию. Возможно, ее они тоже не могли видеть. Она позвала мальчишку-колдуна, и он пошел к ней, как побитая собачонка.
Он покачал головой и лег на снег.
- Никто не слышал меня. Один из моих людей врезался в меня, упал, поднялся и снова побежал. Они бегали за белым народом. Все словно обезумели. Лошади вырывались. Потом…потом мои люди начали сражаться друг с другом. Я выкрикивал приказы, но они не подчинялись мне. Не слышали меня, не видели меня. А я смотрел. Мои люди, избранные воины, братья по оружию в течение многих лет… Они убивали друг друга. Некоторые. Другие убегали. Мальчишка свел их с ума. И сделал меня невидимым. Возможно, Двалия и парень не подозревали, что я единственный мог сдерживать своих парней. Без меня… Двалия сбежала, бросив других на произвол судьбы. Вот что я думаю.
- Женщина и ребенок, которых вы забрали из моего дома. Что они делали? Бледный народ забрал их?
Он улыбнулся, я поднял лезвие к его горлу. - Говори, что знаешь.
- Что я знаю…что я знаю очень хорошо… - он взглянул мне прямо в глаза. Его голос упал до шепота, и я наклонился ближе, чтобы услышать. - Я знаю, как умереть воином, - внезапно он рванулся навстречу моему ножу, попытавшись насадить свое горло на лезвие, но я успел отдернуть нож и убрал его в ножны.
- Нет, - ласково сказал я. - Сейчас ты не умрешь. И ты не умрешь, как воин.
Я встал и повернулся к нему спиной, оставив валяться связанным, как свинью перед бойней.
Я услышал, как он глубоко вздохнул и проревел: «Хоген!». Я поднял меч Верити и пошел прочь с мечом наперевес. Пусть кричит, сколько захочется. Я погрозил ему пальцем, пока он орал, а затем повернулся ко второй цели. Меч или топор? Внезапно показалось, что меч Верити был единственно правильным вариантом.
Хоген смотрел в лес в сторону дороги, откуда должны были появиться остальные. Нет смысла дожидаться, пока они приедут. Годы практики тихого ремесла научили меня, что лучшей тактикой была неожиданность. Опустив меч, я тихо подкрался к нему. Что заставило его обернуться? Возможно, то чувство, что развивается у многих воинов, основанное одновременно и на Скилле, и на Уите. Это не имело значения, мой сюрприз не удался.
Возможно, не худшей тактикой было бросить вызов человеку, который едва мог стоять без опоры. Хоген увидел меня, отбросил топор и схватил меч, который валялся в снегу неподалеку. Я ждал, глядя как он балансирует на здоровой ноге, держа меч наготове. И улыбался ему. Он не будет драться, пока я сам не начну бой. Из-за ранения он не мог ни нападать, ни отступать, не используя меч для опоры. Я стоял и смотрел, пока он не опустил меч, уперев его в снег. Он старался не опираться на него слишком уж явно.
- Что? - требовательно спросил он.
- Вы кое-что забрали у меня, и я хочу вернуть это обратно.
Он уставился на меня, а я разглядывал его. Красивый мужчина. Белые зубы, ярко-голубые глаза, пшеничные волосы заплетены в две косы. Волосы у меня встали дыбом, когда я понял - кто это. «Красивый мужчина», который насиловал женщин в моем доме. Тот, кто напал на Шайн, а потом был атаковал бледным народом. А теперь он был мой.
- У меня нет ничего твоего.
Я покачал головой.
- Ты сжег мои конюшни. Вы разгромили мой дом, ты забрал мой меч, ты изнасиловал женщин, и когда ушел, ты забрал девушку и ребенка. Я хочу их вернуть.
Мгновение он просто смотрел, я шагнул вперед, и он поднял клинок. Боль, проступившая у него на лице, очень обрадовала меня.
- Как долго ты сможешь простоять на одной ноге, удерживая меч? Думаю, мы сейчас это выясним.
Я начал медленно обходить его по кругу, как волк, загоняющий лося. Он вынужден был прыгать и одновременно пытаться устоять, не сводя с меня глаз. Кончик его меча дрожал все сильнее, а я говорил, продолжая движение:
- Мы мило побеседовали с командиром Элликом. Ты не помнишь его, не так ли? Не помнишь человека, который привел тебя сюда. Человека, убедившего вас помогать Служителям, пробраться в мой дом и похитить женщину и ребенка. Эллик. Это имя ничего для тебя не значит? Человек, который считал, что однажды станет Герцогом Калсиды?
Каждый раз, когда я произносил имя Эллика, он вздрагивал, будто его ударили. Я загонял его, словно собака пастуха Лина овцу. Шаг за шагом он отступал от огня и утоптанного снега в сторону нетронутых лесных сугробов.
- Ты помнишь налет на мой дом? Женщину, которую ты пытался изнасиловать, красивую, с зелеными глазами, в красном платье? Ты ведь помнишь ее, не так ли?
Вспышка настороженности в глазах, дрогнувшие губы.
- Я пришел взять кровь за кровь, Хоген. О да, я знаю твое имя. Командир Эллик сказал его мне. Я пришел взять кровь за кровь и причинить боль за боль. И помочь тебе вспомнить. Ты ранен твоими же друзьями-наемниками. Они клялись тебе, клялись друг другу и клялись Эллику. Командиру Эллику. Тому, который хотел стать Герцогом Калсиды.
Дрожь и потеря концентрации – я вновь видел это. И в третий раз, произнеся имя Эллика, я ударил. Он опустил острие меча, пока поворачивался ко мне, я резко отступил и взмахнул мечом, отрубив ему сразу три пальца. Его меч упал в снег, он закричал, прижав искалеченную руку к груди. В следующее мгновение он наклонился, чтобы схватить меч здоровой рукой, но я пинком отправил его в глубокий снег. Подобрал упавший меч и подержал его в руках. Оба моих меча теперь были со мной. Я, не задумываясь, променял бы их на моих девочек.
- Поговори со мной, - вежливо предложил я. - Расскажи о заложниках, которых вы забрали. Что с ними стало? С женщиной и маленькой девочкой?
Он смотрел на меня из сугроба.
- Мы не забирали маленькую девочку, - он судорожно держался за запястье искалеченной руки, прижимая к груди и укачивая, как ребенка. Сквозь стиснутые зубы он выдавил. - Трус! У тебя нет ни чести, ни мужества, ты напал на раненого!
Я воткнул оба меча в снег, достал нож и присел перед ним. Мужчина попытался отползти, но глубокий снег и перевязанная нога не пустили его. Я улыбнулся, махнув лезвием в сторону его промежности. Он побледнел, мы оба знали, что он был полностью в моей власти. Я стряхнул кровь с перчатки ему в лицо и тихо сказал по-калсидийски:
- Ты пришел ко мне в дом, украл мой меч. Ты насиловал женщин в моем доме. Я не убью тебя, но когда я закончу, ты никогда и никого больше не изнасилуешь.
Его рот приоткрылся. Я коснулся пальцем своих губ.
- Тихо. Я собираюсь задать тебе вопрос, и на этот раз ты ответишь на него. Понял меня?
Он задыхался.
- У тебя есть единственный шанс остаться мужчиной, - это была ложь, в которую ему очень захотелось поверить, я увидел растущую надежду в его глазах. - Вы забрали ребенка из моего дома. Я пришел, чтобы забрать ее обратно. Где она?
Он уставился на меня, широко распахнув глаза, а потом отрицательно покачал головой. Ужас овладевал им, и он едва мог говорить.
- Нет, мы не забирали никакой девочки.
Я смотрел на него, оправляя лезвие ножа о свою ногу. Он наблюдал, покрываясь потом от страха.
- Ты сделал это, тебя видели. Я знаю, что это правда, - ох, я тупица. - Ты думал, что это мальчик. Ты забрал женщину и мою маленькую девочку. Где они?
Он заговорил медленно, возможно от боли, а возможно, чтобы я лучше понимал его.
- Был большой бой. Многие спятили, у нас были заложники... - в его глазах нарастала неуверенность. - Они сбежали. Остальные преследовали их, они вернутся, как только поймают беглецов.
Я улыбнулся.
- Сомневаюсь. Держу пари, они даже не помнят командующего Эллика. Думаю, каждый из них ищет и хватает все, что может забрать для себя. Зачем возвращаться и делиться с тобой? Какая от тебя польза? А, возможно, лошадь. Они могут вернуться и забрать у тебя лошадь. А потом бросят тебя здесь. Расскажи о ребенке, что вы похитили. И о женщине, которую ты хотел изнасиловать.
Я тщательно проговаривал каждое слово по-калсидийски. Он потряс головой.
- Нет, здесь нет маленькой девочки. Мы только…
Я наклонился вперед и улыбнулся.
- Думаю, насильник должен выглядеть как насильник, незачем тебе быть таким красивым.
Я приставил нож к его нижнему веку под глазом. Он затаил дыхание, видимо надеясь, что это лишь угроза. Глупец. Я разрезал его лицо от глаза до челюсти, он заорал и дернулся. Кровь заливала его лицо и шею. Я увидел, как его глаза на мгновение закатились, но он не потерял сознание от боли. Обморок не имеет ничего общего с храбростью. Нужное количество сильной боли, и любой может лишиться чувств. Я не хотел, чтобы он потерял сознание, только чтобы он боялся меня. Я наклонился еще ближе и упер острие ножа ему в пах. Теперь он знал, что некоторые вещи не были угрозами.
- Нет! - закричал он и попытался вырваться.
- Рассказывай о девушке в красном платье и о ребенке с ней.
Он мелко задышал.
- Правду, - предложил я и медленно надавил на нож. Свои ножи я держу в отличном состоянии, острие тут же прорезало ткань его брюк.
Он пытался уползти глубже в сугроб, я надавил на нож сильнее, и он затих.
- Расскажи мне все, - снова передоложил я.
Он скосил глаза на свой пах, часто и мелко дыша.
- В доме была маленькая девочка. Пандо любит таких. Он изнасиловал одну, может и больше. Не думаю, что он убил кого-то из них. Мы не взяли ни одну из них с собой, - вдруг он нахмурился. - Мы очень мало забрали из того дома. Я взял меч. Но пленных было всего двое. Мальчик и его служанка. И все.
Я видел, какая путаница творится в его голове, он пытался вспомнить все и при этом не мог вспомнить Эллика.
- Где мальчик со служанкой? - мой нож расширил дыру в его штанах.
- Мальчик? - проговорил он, будто припоминая свои собственные слова. - Мальчик ушел. С остальным беглецами. Они все, вопя, разбежались во все стороны.
- Стоп, - я поднял руку. - Расскажи подробно, что произошло, когда вы потеряли пленников. С самого начала.
Я поднял лезвие ножа, и он облегченно всхлипнул. Но я со скоростью кошки ткнул нож под его второй глаз. Защищаясь, он вскинул окровавленные руки.
- Не надо, - предложил я и заставил его лечь на спину в снег. И слегка надрезал кожу, неглубоко, но так, чтобы он вскрикнул.
- Тише, - сказал я. - Начинай.
- Это было ночью. Мы были пьяны, мы праздновали, - внезапно он остановился. Неужели он вздумал утаить что-то от меня?
- Праздновали что?
Он несколько раз вдохнул.
- У нас был пленник, который мог колдовать. Который мог заставить других людей не видеть нас… - его голос затих, очевидно, он пытался разобраться в обрывках воспоминаний.
- Я ненавижу тебя, - дружелюбно сказал я. - Мне нравится причинять тебе боль. Ты должен дать лишь повод, чтобы я заставил тебя сильнее истекать кровью. Насильник не должен быть красивым. Насильнику не нужен нос. Или уши.
Он быстро заговорил:
- У нас был бесхребетный парень. Мужчина, который выглядел как мальчик. Винделиар – тот, кто мог заставить забыть о чем-то. Мы увели его от бледного народа и убедили наслаждаться жизнью. Использовать магию для того, что ему хотелось делать. Мы хотели, чтобы он стал таким, как мы, и думал, что мы друзья. И это сработало. Он стоил больше, чем остальные, больше, чем все, что они предложили нам. Мы собирались взять их обратно в Калсиду и продать на рынке как рабов, оставив себе лишь мальчишку-колдуна.
Здесь была еще одна история, но мне это было неинтересно.
- Вы праздновали. Что произошло?
- Я хотел женщину. Я считал, что мне не нужно спрашивать разрешения. Они были частью добычи, и у меня есть право на долю. Но нам не дали их… - снова он неуверенно замолчал. Забыв Эллика, он не мог понять, почему работал на женщину, и что удерживало его от насилия над пленницами. Он нахмурился. - Мне пришлось взять самую уродливую. Ту, которую никто из наших и не посчитал бы за женщину. Но была одна… - он снова остановился в недоумении. Я дал ему возможность собраться с мыслями.
- Она начала кричать прежде, чем я прикоснулся к ней. И так яростно боролась, когда я пытался раздеть ее. Если бы она не… мне бы не пришлось… я бы не сделал с ней ничего, кроме того, что можно сделать с женщиной. Не сделал бы ничего такого, что бы убило ее! Но она все визжала и визжала. И кто-то привел Винделиара, чтобы он тоже встал в очередь… наверное. Не знаю. Что-то произошло. А! Женщина, старше и жирнее, и мы собирались взять ее тоже. Но потом… Все посходили с ума. Мы бегали за ними, охотились на них… а потом мы пошли друг на друга. Братья по оружию. Мы вместе ели, дрались бок о бок последние четыре года. Но это тот, кого она привела с собой, который делал нас невидимыми для других людей. Он пошел против нас, заставил забыть наше братство. Все, что я мог вспомнить - это обиды, когда они обыгрывали меня в кости, забирали женщин, которых я хотел, или ели больше, чем была их доля. Я хотел убить каждого. Убил двоих. Двоих моих напарников-воинов. С которыми мы вместе принимали обеты. Один ранил меня в ногу, прежде чем я убил его. Риддик. Это он сделал, а я знал его пять лет. Но я сражался с ним и убил.
Слова слились воедино, я не обращал внимания на боль, что причиняю ему, и не прерывал. Где в безумии этой ночи была моя малышка? Где сейчас Пчелка и Шайн? Где-то за пределами лагеря, истекая кровью в снегу? Захвачены сбежавшими наемниками?
- Те, кто нас нанял, эти бледные... Они не могли сделать этого с нами, они никогда не боролись. Они слабые, не умели обращаться с оружием, почти не выносили холода и походов. Они всегда умоляли нас идти медленнее, больше отдыхать, найти больше еды. Мы так и делали. Почему? Почему воинами командовали хныкающие женщины и слабые мужчины? Из-за темной магии, которую они применяли. Они сделали нас слабаками, посрамили, а потом натравили друг на друга, - из его груди вырвалось нечто среднее между воплем и рыданием. - Они забрали нашу честь!
Неужели он надеялся пробудить во мне сочувствие? Он был жалок, но не настолько, чтобы быть к нему милосердным.
- Меня не волнует твоя потерянная честь. Вы забрали женщину и ребенка. Что с ними стало?
Он снова заартачился. Мой нож двинулся по лицу, надрезав ему нос. Носы сильно кровоточат. Он откинулся от моего ножа назад, защищаясь руками, я порезал и их, и он завопил:
- Ублюдок! Ты трусливый ублюдок! У тебя нет воинской чести! Ты знаешь, что я не могу с тобой сражаться, иначе не позволил бы вести себя так.
Я не смеялся. Я приставил нож к его горлу и снова толкнул на снег. Я едва не рычал:
- Разве женщины моего дома видели твою воинскую честь, когда ты их насиловал? Моя маленькая кухарка думала о чести, когда пыталась убежать от твоего друга Пандо? Когда вы перерезали горло невооруженному конюху - это и была твоя честь?
Он пытался отползти от ножа, но я следовал за ним, с его раненой ногой он не мог убежать, как не могла убежать и маленькая кухарка. Он поднял окровавленные руки, а я коленом надавил ему на рану на ноге. Он задохнулся от боли, неразборчиво бормоча:
- Они не были воинами! У них не было воинской чести. Все знают, что у женщин нет чести. Они слабы! Их жизнь не имеет смысла без мужчин. А остальные, те люди, они были слугами, рабами. Не воинами. Она даже не похожа на женщину. Такая уродина, что не похожа на женщину.
Он кричал, когда мой клинок входил глубже, открывая рану на шее. Осторожно. Еще рано.
- Странно, - сказал я, когда он заткнулся. Снова поднес нож к его лицу, он поднял руки, я покачал головой. - Мои женщины научили меня причинять боль тем, кто сделал больно им. Без учета их мнимой чести. Воины, убивающие и насилующие беззащитных, не имеют чести. Они не обладают доблестью, когда бьют детей. Если бы ты не причинил боль женщинам из моего дома и моим слугам-мужчинам, было бы бессчетным делать то, что я делаю с тобой. Но ты сам виноват. Говори. Как долго ты насиловал моих женщин? Столько же по времени мой нож играет с твоим лицом?
Он снова дернулся от меня, нож чиркнул по щеке. Я встал и вытащил меч Верити. У него больше не было информации, пора заканчивать. Он посмотрел на меня и все понял.
- Той ночью, тогда они все убежали. Керф может знать. Он влюбился в женщину в красном и мечтал о ней, как ребенок о своей мамочке. Мы смеялись над ним. Он не сводил с нее глаз. Прятался в кустах, чтобы видеть, как она мочится.
- Керф, - еще один кусочек мозаики. - Мальчишка-колдун и женщина, что командовала им. Что с ними сталось?
- Я не знаю. Все это безумие, бой, кровь. Может, их убили. А может, они убежали, - он внезапно зарыдал. - Я умру здесь, в Шести Герцогствах! И я даже не помню, зачем пришел сюда!
Две вещи произошли одновременно. Я услышал ржание лошади, которому вторили привязанные кони. И ворона закричала: «Береги спину!». Мой заглушенный Уит не предупредил меня. Старая аксиома – никогда не оставляй врага у себя за спиной. Я перерезал горло Хогена и пригнулся, поворачиваясь.
Я недооценил старика. Он как-то освободил руки от моей пращи, в его руке был украденный у меня меч. Он смотрел на меня, мокрые волосы налипли вокруг лица, зубы скалились в ярости. Скользящий удар камня из пращи пришелся ему в лоб, и один глаз был залит кровью. У меня был нож против его меча. Я видел позади него меч Верити, торчащий в сугробе, где я так самонадеянно его оставил. Старик хмыкнул, наши клинки встретились и разлетелись, он вздохнул и замахнулся снова. Я парировал, но не без труда, шагнул вперед и ткнул его ножом, затем отпрыгнул. Он улыбнулся и шагнул вперед. Я должен был умереть, преимущество было не на моей стороне.
Я резко пригнулся, и он ухмыльнулся, предугадав это. Эллик был стар, но он был воином, а попранная гордость и жажда мести придавали ему сил. А когда он снова меня атаковал слишком рьяно, я понял, что он еще и собрался умереть как воин. У меня не было желания помогать ему. Я снова уклонился. Старому, оглушенному, с залитым кровью лицом, скорее всего, будет достаточно просто дать атаковать, пока он не выбьется из сил. Скорее всего. Но не наверняка. Я попытался подобраться к мечу Верити, но он не пустил меня. Его улыбка стала шире. Он не тратил дыхание на слова и удивил внезапным прыжком вперед. Мне ничего не оставалось, кроме как отбиваться и отступать.
Послышался звук копыт, приглушенный снегом. Много лошадей. Я совсем не был уверен, что смогу устоять против такого количества всадников. Это могли быть как калсидийцы, так и стражники Рингхилла, но я не смел оборачиваться, чтобы посмотреть. Однако крик на калсидийском: «Держите лошадей!» не оставлял мне надежды.
Эллик на мгновение отвлекся.
- Ко мне! - закричал он своим людям. - Ко мне!
Я заставил себя поверить, что они, как и Хоген, не слышат его. Мне необходимо было сделать что-то неожиданное, что-то, показавшееся бы глупым в любой другой ситуации. Я быстро шагнул к нему, с силой обрушив свой клинок на его меч, и почти разоружил его, но он рванулся вперед и отбросил меня с силой, которой я не ожидал. Это так удивило меня, что на мгновение я потерял ориентацию, голова закружилась, и не оставалось ничего, кроме как отскочить от него подальше. Он проводил меня насмешливым оскалом и закричал:
- Люди! Ко мне! Ко мне!
Но калсидийцы проскакали мимо, не думаю, что кто-либо из них увидел своего командира хоть на мгновение. Один всадник пронесся так близко от Эллика, что едва не растоптал его. Однако, пусть они не видели его, но должны были видеть меня. Но они мчались так, будто кто-то за ними гнался. Я услышал отдаленный крик и понял, что так оно и было.
- Сюда, они поехали сюда! - Видимо все-таки подоспел отряд Рингхилла.
Калсидийцы рассчитывали лишь на свежих лошадей. Они подъехали к привязи, спешились и бросились к стоявшим там животным, видимо каждый надеялся, что именно ему удастся первым отхватить себе новую лошадь. Но привязанные кони испугались внезапной суеты и шума, они рвались с привязи и гарцевали, едва не топча людей. Свежих лошадей для всех не хватало.
- Фитц Чивэл! Принц Фитц Чивэл! - долетел до меня крик, и я узнал голос. Персиверанс несся ко мне на своей лошадке.
- Персиверанс, стой! - в голосе Риддл была паника.
- Отойди! - закричал я, на мгновение отвлекся, и Эллик использовал эту возможность. Он открыто прыгнул ко мне с равными шансами убить или умереть самому. Я попытался отступить, но шагнув назад, оказался в снегу и зарослях обледенелых кустов. Страшная волна головокружения охватила меня. Я с трудом удержался на ногах и, шатаясь, отступил вбок, еще больше увязнув в глубоком снегу. Усталость, которую я так долго отодвигал в сторону, наконец, настигла меня. Все мышцы обессилели и превратились в тряпки. Нож выпал из руки, а колени безвольно подогнулись. Снег и ежевичные заросли приняли мое тело, когда я опрокинулся навзничь.
Эллик не задавал вопросов удаче. Он прыгнул вперед, и мой меч полетел к моей груди.
- Милорд! Фитц Чивэл! - с этим криком рядом с нами оказался Персиверанс. Он все еще был верхом, но каким-то образом сумел выхватить из сугроба меч Верити. Мальчик держал меч, как кочергу, и я понял, что раньше он никогда не прикасался к оружию.
- Назад! - заорал я, потому что Эллик обернулся, чтобы встретить замах мальчишки. Меч Верити был слишком тяжелым для подростка из конюшни. Вес потянул лезвие вниз, а сила лошади придала импульс движению. Клинок как копье пронзил Эллика. Несостоявшийся Герцог схватился руками за торчащий в груди меч. Персиверанс закричал, и я увидел ярость и ужас на его лице. Он завалился на лошади, не в силах отпустить меч, и упал вместе с оружием и раненным Элликом.
Семена карриса окончательно победили меня. Сердце в груди дергалось, как рыба на крючке. Я задыхался, барахтаясь в снегу. Слышал крики людей, но едва ли понимал смысл происходящего. Оставалось лишь одно, бросив нож, я потянулся к поясу, где в кошеле должны были остаться еще семена. Развернув сверток, я нашел их, застрявших в складках бумаги, высыпал несколько штук в рот, едва не растеряв, и сжал зубы. И вздрогнул от накатившего приступа ужасной тошноты. Мир вокруг побелел и завращался, а затем вдруг все стало ярко, четко и понятно.
Я вскочил, схватил Персиверанса за шиворот и оттащил от умирающего Эллика. Наклонился, нащупал нож в снегу и убрал его в ножны. Потом развернулся, пытаясь понять, что происходит. Я увидел Ланта, отбивавшего удары калсидийского меча. Еще более шокирующим было то, что Риддл лежал на земле. Калсидиец выволок Риддла из седла и, видимо, хотел забрать коня. Лант защищал его.
Я наклонился и выдернул меч Верити из груди Эллика. Он застонал, все еще живой. Мой удар исправил это. Персиверанс смотрел на меня, раскрыв рот и тяжело дыша. Я побоялся, что он сейчас расплачется.
- Возьми меч! - рявкнул я на него. - За мной, парень!
От удивления он повиновался, схватил мой второй меч, который выронил Эллик, и побежал к Риддлу и Ланту. Они все еще были заняты калсидийцем. Пер на бегу присвистнул, кажется, к мальчику возвращался боевой дух. Присс скакала за ним, широко распахнув глаза и раздувая ноздри.
- Охраняй лошадей! - приказал я ему и повернулся к Ланту. - Помоги ему. Нельзя, чтобы этим ублюдкам достались свежие лошади.
Я услышал дикие крики и, обернувшись, увидел своих роустеров, въезжавших в лагерь вслед за стражниками Рингхила. Отставая на два корпуса, за ними следовала Фоксглов с остальной частью моей гвардии.
- Берите живыми! Не убивайте! - закричал я во всю мощь легких. Но один из калсидийцев уже лежал на земле, разрубленный надвое солдатами Рингхилла. Прежде, чем я набрал воздух для повторного крика, двое других тоже упали. Последнему калсидийцу удалось освободить лошадь, но он едва не попал под копыта животному. Я рванулся к нему, но добежать не успел - он все-таки рухнул под копыта.
- Остановитесь! - закричал я. Если кто-то и услышал, то не обратил внимания. Женщина из роустеров спрыгнула с лошади и пронзила мечом двух упавших калсидийцев прежде, чем я добежал до нее. Третьего не надо было добивать – он и так уже был мертв.
- Остановитесь! - вскричал Риддл, - Это принц Фитц Чивэл! Стража! Опустите мечи!
Я никогда не слышал, чтобы он так кричал. Он вновь заполучил свою лошадь и занял позицию между мной и людьми, разгоряченными боем, который я так неосторожно устроил.
- Принц Фитц! - закричал кто-то еще, и вдруг мои роустеры начали оборачиваться ко мне, улыбаясь и потирая окровавленные мечи, такие же гордые, как щенки, только что разорвавшие амбарную кошку. Я смотрел на них. Дрожь усталости, головокружения, наркотического дурмана и отчаяния прошила мое тело. Я схватился за бедро Риддла и заставил себя устоять на ногах.
- Пчелка здесь? Она спасена? - голос Персиверанса был по-мальчишески высоким от тревоги.
- Нет, - сказал я. - Ни Пчелки, ни Шайн. Здесь их нет, - я собрал каждую крупицу силы, что еще оставалась во мне. Колени дрожали. Я перевел дыхание, ощутив некоторый прилив сил от съеденных только что семян. - Мы организуем поиск. Сейчас же!
Глава двадцать шестая. Перчатка
О кандидате по имени Любимый, который родился в естественных условиях, у нас сохранились лишь обрывки сведений. Это оплошность Служителей, встречающих ребенка по прибытии. Хоть он и говорит, что подробно рассказал о своих родителях, братьях и сестрах, но записи или вовсе не сделали, или они затерялись во время его приема и размещения. Некоторые утверждают, что кандидат сам выкрал и уничтожил их, но мне кажется, что это маловероятно. Многие из попечителей Любимого слишком переоценивают его сообразительность.
Родные убедили ребенка, что Клеррес – его новый дом, где о нем позаботятся. Поначалу он был послушным и жизнерадостным, но со временем замкнулся и потерял ко всему интерес. Он неохотно делился чем-либо с теми, кто пытался узнать больше о его семье. Лишь с относительной уверенностью мы можем сказать, что он прожил со своими родными более двадцати лет, и что все трое его родителей состарились и не могли больше заботиться ни о себе, ни о Любимом. Изначально он утверждал, что у него есть две сестры, по которым он сильно скучает. Позднее же отрицал, что у него есть братья или сестры. Мы не нашли ни его родных, ни их потомков и не смогли воспользоваться отпрысками этой семьи, чтобы скрестить с ними Белых из нашего резерва.
Таким образом, Любимый – единственный из его рода, о ком у нас имеются сведения. Все попытки получить потомство от Любимого для нашего собственного фонда Белых оказались тщетны. Он упрям, временами жесток, склонен спорить, и подстрекает к подобному поведению других Белых, если ему позволяют с ними общаться. Было решено заклеймить кандидата, чтобы его могли с легкостью узнать где угодно, однако он сопротивлялся и даже пытался выжечь готовую татуировку со своей спины.
Хоть это и крайняя мера, но я считаю, что его нужно устранить. А записи о его снах изъять из общего доступа и хранить отдельно, поскольку полагаться на них нельзя. Его своеволию нет предела, уважение ему не знакомо. Я твердо убеждена, что для нас он бесполезен. И даже напротив, его присутствие пагубно, подстрекает к неповиновению и нарушает порядок и мир в Клерресе.
- Служитель Яриэль
Следующие сутки после побега от Двалии, нам с Шун пришлось тяжело. В первую ночь мы примостились под деревом, содрогаясь от холода и страха. Вокруг ствола огромной ели снежные сугробы создали подобие колодца, внутри которого землю устилала толстая подстилка из опавшей хвои. Согнутые вниз ветви укрывали нас, как шатер. Мы не могли скрыть следы, которые вели в наше укрытие, оставалось только надеяться, что никто не станет нас искать.
Издалека доносились вопли, гневные крики и странные звуки, которые я поначалу не могла распознать.
– Неужели это звон мечей?
– У бледных мечей не было.
– Может, они их украли.
– Сомневаюсь. Сюда. Постели на землю свой плащ, чтобы мы на него сели, а сама залезай ко мне на колени. Я укрою нас обеих своим плащом. Так нам будет теплее.
Я удивилась не только великодушию Шун, но и тому, что эта мысль вообще пришла ей в голову. Когда мы устроились, я спросила:
– Где ты этому научилась?
– Однажды, когда я была совсем маленькой, мы с бабушкой возвращались из гостей. Колесо кареты попало в выбоину и сломалось. Была зима, ночь, а наш кучер ускакал за помощью. Она укрыла меня своим плащом, чтобы я не замерзла, – проговорила Шун мне в макушку.
Что ж. В детстве у нее были добрая бабушка и карета.
– Значит, не вся твоя жизнь была ужасна.
– Да. Только последние четыре-пять лет.
– Жаль, что тебе было плохо, – вздохнула я, и к моему удивлению, это была правда. В этот миг мы словно стали ровней, как будто я повзрослела, или она стала младше.
– Шшш, – предостерегла она, и я тут же замолкла. По ночному лесу все еще разносились гневные вопли. Раздался пронзительный крик. Казалось, это никогда не закончится. Я уткнулась лицом в плечо Шун, и она крепче обняла меня. Несмотря на то, что мы тесно прижались друг к другу, все равно было холодно. Мне казалось, что мы – упрямый орех, который громадный темный лес старается расколоть морозом. Донесся стук копыт, и, хотя лошадь проскакала вдалеке, я задрожала от страха. Я ожидала, что в любую минуту калсидийцы найдут нас, схватят и потащат обратно, и на этот раз белая женщина нас не защитит. Или явятся Винделиар с его туманом и Двалия с ее ласковыми, но жестокими руками, и заберут нас обратно к Служителям. Я зажмурилась изо всех сил, жалея, что не могу не слушать звуки, долетающие до нас.
Нет, волчонок. Уши стерегут тебя, пока глаза спят. Отдыхай, но будь настороже.
– Надо постараться поспать, – прошептала я. – А завтра уходить как можно быстрее и дальше.
Шун прислонилась спиной к дереву.
– Спи, – ответила она. – Я посторожу.
Я сомневалась, что в этом был смысл. Если они найдут нас, удастся ли спастись? От одного или двоих, может быть, получится убежать. Или дать им отпор, убить. Я дрожала от холода, но каким-то образом все равно уснула.
Среди ночи я проснулась от того, что Шун трясла меня.
– Слезь с меня. У меня затекли ноги! – буркнула она мне в ухо.
Мне не хотелось слезать с ее колен. Когда я пошевелилась, плащ распахнулся, и крохи тепла, которые мне удалось сберечь, улетучились. С тихим стоном она поменяла позу.
– Сядь рядом, – велела Шун. Она стянула один из рукавов своего белого мехового плаща, я нырнула под его полу, сунула руку в пустой рукав, и почувствовала, что она обняла меня. Мне совсем не нравилось сидеть на жесткой промерзшей земле. Я потянула свободный край своего плаща и накинула его поверх нас. Мы съежились. Ночь стала холоднее, темнее и тише. Ухали совы. Я снова провалилась в беспокойный сон.
Когда я проснулась, меня колотила дрожь, пальцы на ногах онемели, а спина окостенела. Я спала, зарывшись лицом в мех плаща, но одно ухо все же замерзло и болело. Утренний свет сочился сквозь заснеженные ветви, под которыми мы ютились ночью. Я напряженно прислушалась, но различила только утреннюю птичью перекличку.
– Шун? Ты проснулась?
Она не пошевелилась, и в приступе ужаса я подумала, что она могла замерзнуть насмерть.
– Шун! – я не сильно, но настойчиво потрясла ее. Она резко вздернула голову, уставилась на меня, не узнавая, а потом пришла в себя.
– Слушай! – выдохнула она.
– Ага, – я говорила тихо: – Ничего, кроме птичьего пения. Думаю, надо выбираться и бежать как можно дальше.
Мы неуклюже поднялись. Выпрямиться под ветвями не удавалось. Мне было нелегко выбраться из ее теплого плаща и еще сложнее вытянуть из-под Шун свой собственный и надеть его. Он был ледяным, и в него набилось множество еловых иголок. Внезапно мне захотелось есть и пить.
Я первая вылезла из-под дерева, Шун выкарабкалась вслед за мной. Зимний день оказался таким ясным, что я зажмурилась. Потом подняла пригоршню снега и положила его в рот – талой воды оказалось на удивление мало. Я наклонилась, чтобы загрести еще.
– Бери понемногу. Иначе ты еще больше замерзнешь.
Хоть в словах Шун и был смысл, но меня это почему-то разозлило. Я подняла еще немного снега и положила его в рот. Она снова заговорила:
– Нам надо двигаться в сторону дома. Не стоит идти обратно по следам саней. Если они нас ищут, то будут ожидать именно этого.
– Если они ищут нас.
– Думаю, что солдаты схватились со Служителями. Служители будут искать тебя, если кто-то из них выжил. Но солдатам, надеюсь, на нас плевать.
– Пойдем в город, попросим помощи? Или на какую-нибудь ферму?
Она отрицательно покачала головой.
– Они натворили дел в том городке и заставили людей забыть, что были там. Думаю, нам лучше туда не соваться. Именно этого они от нас и ждут. Стучать в двери и просить о помощи мы тоже не можем. Сегодня нам лучше уйти отсюда подальше, но не по дороге, где нас могут заметить. Они станут расспрашивать о нас каждого встречного.
Ее слова имели смысл, но я отчаянно не хотела, чтобы Шун решала, что нам делать. Я напряженно задумалась, стараясь быть такой же рассудительной, как она.
– Нам надо идти там, где не проехать саням. И лошадям. Через подлесок. И по склонам.
– Как ты думаешь, в каком направлении дом?
– Не знаю, – вздохнула я и подняла глаза к затянутому облаками небу.
Она огляделась вокруг и наугад решила:
– Пойдем в ту сторону.
– А что, если так мы еще глубже забредем в лес и умрем там от холода и голода?
Она посмотрела на меня с вызовом.
– Лучше это, чем то, что может случиться, если они нас найдут. Хочешь вернуться обратно и посмотреть, что будет – валяй. А я иду в ту сторону, – и с этими словами она зашагала вперед.
Через секунду я заторопилась вслед за Шун. Ступать по ее следам было немного легче, чем самой торить дорогу в снегу. Она выбрала путь через холмы, прочь от лагеря наемников – это казалось правильным. Со временем склоны становились все круче, а заросли ежевики – все гуще.
– Там, внизу, должен быть ручей, – заметила я.
– Возможно, – согласилась Шун. – И сани здесь не пройдут, да и лошади тоже.
Мы несколько раз поскальзывались на крутом спуске, прежде чем достигнуть подножия холма. Я боялась, что могу кубарем скатиться по склону и свалиться в воду, однако речушка внизу оказалась узкой и большей частью была скована льдом. Мы легко перепрыгнули через полыньи. Мне опять захотелось пить, но я предпочла снова набрать горсть снега, чем совать голую руку в воду. Ходить в тяжелом меховом плаще было трудно, как будто я тащила на себе палатку. К тому же на подол налип снег, от чего моя одежда стала еще тяжелее.
Шун вела нас вдоль русла и против течения, пока не приметила удобное место, чтобы забраться на крутой берег. Может, подъем мог оказаться и сложнее, но все равно было нелегко. Кусты на этом берегу реки были еще более дикими и колючими. Когда мы, наконец, взобрались наверх, то обе взмокли, и я расстегнула ворот плаща.
Читать бесплатно другие книги:
