Ниязбек Латынина Юлия
– Да, – тихо сказал мужчина, – но это было давно. Потом он вышел из ворот и уехал.
***
Генерал Шеболев подъехал к месту боя через полчаса после Арзо. Он хотел дать ему время привести все в порядок.
У поворота ущелья стоял развороченный БТР, и люди Арзо бродили вокруг него, как куры вокруг пустой кормушки. Внизу, на скалах, догорал «шевроле таха».
– Что тут, черт возьми, было? – спросил генерал, выскакивая из машины в сопровождении двух охранников.
– Боевики, – ответил Арзо, – устроили засаду и атаковали кортеж полпреда. Мы вовремя подоспели. Полпред ушел, а мы остались прикрывать отход.
«Сукин сын Арзо, – подумал генерал, – на это я не подписывался. Во что ты меня втравил?»
И в этот момент один из охранников осторожно тронул его за рукав. Шеболев недоуменно оглянулся и заметил, что их машина стоит посереди размытой паводком дороги и что со всех сторон ее окружили чеченцы. Внезапно стало как-то оглушительно тихо, и в этой тишине Шеболев услышал брошенную кем-то чеченскую фразу и ответный смех бойцов группы «Юг».
И тут Шеболев понял, что с самого начала не понравилось ему в предложении Арзо.
Куда деться генералу ФСБ после попытки убийства самого высокопоставленного российского чиновника в регионе?
Некуда.
А куда деться после этого бывшему полевому командиру?
В горы.
Шеболев застыл, как бегущий человек внезапно застывает перед готовой напасть собакой. На секунду он словил себя на том, что глядит в непроницаемые глаза Арзо и шепчет про себя: «Тихо, Шарик, тихо». Шеболев осторожно сделал шаг назад и взялся за дверцу машины.
– Ну я поеду, – мягким убедительным голосом сказал русский генерал ФСБ, окруженный двадцатью вооруженными чеченцами.
– Поехали с нами, – приказал Арзо.
– Куда? – голос генерала предательски дрогнул.
– Ко мне в село. Потом посмотрим.
***
После слов Ниязбека толпа немного притихла, и Ниязбек вернулся к своим людям. Они стояли вперемежку с охранниками Панкова. В общем-то фэсэошники не питали к местным особого доверия, но сегодня эти люди были вместе в бою, и каждый из охранников понимал: если бы не Ниязбек, они бы уже были трупы.
Когда Ниязбек приехал, с ним было всего пятнадцать человек, но теперь их было уже под сто. Его друзья, родственники и все, кто тренировался в спортклубе, бросили все, заслышав о перестрелке в горах, и приехали поддержать своего лидера. У резиденции полпреда их было больше, чем ментов, а около дома Ниязбека они вообще запрудили всю улицу.
Все они были вооружены.
Начальник охраны Сергей Пискунов подвернул руку, выпрыгивая из «шевроле», но пока со двора не отлучался. Завидев Ниязбека, он подошел к нему.
– Сколько людей ты можешь оставить здесь? – спросил Пискунов.
– А у вас что, своих нет?
Есть. И много. Некоторые, например, ездят на белой «ниве» без номеров, – ответил Пискунов. Подумал и добавил: – Мы вызвали московскую «Альфу». По своим каналам. Но они будут не раньше чем через два часа.
– Я останусь тут, пока разберемся с трупами, а там посмотрим, – ответил Ниязбек.
После этого Ниязбек и Пискунов собрали своих людей. Пискунов заметил, что один из его ребят, молодой паренек по имени Шура, сидит на ступеньках особняка совершенно серый и еле держит автомат. Во время боя Шура получил пулю пониже ребра, но от госпитализации сгоряча отказался.
Ниязбек с Пискуновым выбранили его, а потом Ниязбек подозвал одного из своих родственников, по имени Магомед-Расул, и велел ему отвезти Шуру в Первую городскую.
***
Магомед-Расул был двоюродный брат Ниязбека, то есть, по обычаям Кавказа, все равно что родной. Ему было лет пятьдесят, человек он был пустой и тщеславный. По профессии строитель, он давно упрашивал Ниязбека устроить его в органы, но Ниязбек так этого и не сделал, полагая, что в милиции брат может опозорить его род. В конце концов Ниязбек устроил Магомед-Расула в ремонтное управление, и Магомед-Расул был почти счастлив. Он изготовил себе здоровенное коричневое удостоверение с двуглавым орлом на обложке и выложенными золотым тиснением буквами ГРУ. Любой, кто раскрыл удостоверение, мог прочитать и убедиться, что податель сего работает главным инженером Главного ремонтного управления г. Торби-кала, но удостоверение редко раскрывали. При виде золотых букв на коричневом фоне на блокпостах бледнели и отдавали честь, и Магомед-Расул гордо разъезжал по всей республике на черном джипе, в камуфляжной форме и с автоматом на переднем сиденье.
Ниязбек отправил Магомед-Расула в больницу главным образом потому, что тот ему надоел. В Харон-Юрте при первых же выстрелах он вывалился из машины и пролежал, как мешок, у колеса. Но теперь, у особняка полпреда, он был необыкновенно деятелен. Он бегал с места на место, тряс автоматом перед западной журналисткой, показывал ей пулевые отметины на своем джипе и мог послужить причиной какой-нибудь глупости.
***
Командир новосибирского ОМОНа капитан Сташевский был в Торби-кале уже неделю. Правду сказать, ОМОНом его подразделение называлось только на бумаге. На самом деле в отряд собрали парней из патрульно-постовой службы, а ОМОНом назвали потому, что начальство хотело послать на Кавказ ОМОН. Кому-то там наверху нужно было доложить, что в неспокойную республику отправили пять тысяч прошедших огонь и воду милицейских бойцов, а где их столько возьмешь?
Самим нужны. Вот и послали пэпээсников.
Первые пять дней его люди жили в спортзале и питались какой-то дрянью, которую местные кадровики называли едой. В Новосибирске капитан Сташевский давно бы нашел харчи. Вон их сколько, харчей, по дорогам, на четырех колесах и на двух ногах. Волка ноги кормят, а мента – корочки.
Но тут их до дороги не допустили. То ли у руководителей операции руки не дошли до сибиряков, то ли кто-то пристальней пригляделся к этому, так сказать, ОМОНу. Поэтому пять дней их держали в спортзале, а на шестой посадили в автобус и повезли в горы, в какое-то село, на зачистку, но до села не доехали.
На окраине села стояли местные жители и трясли бородами и ружьями. Пропускать автобус в село они не хотели. То ли они любили своих ваххабитов, то ли просто не любили ментов. Новосибирские омоновцы посовещались и предложили жителям компромисс: вы, мол, пропустите нас до следующего села, а мы вас не трогаем. «Не пропустим, – ответили жители, – как мы соседям в глаза будем глядеть?»
Омоновцы снова посовещались и предложили другой компромисс: вы, мол, дадите нам штуку «зеленых», и мы отваливаем. «Не дадим», – ответили жители.
Омоновцы снова посовещались и попросили у местного населения хотя бы поесть, потому что пайка им не выдали, да и денег не дали. Местные жители пожалели русских и принесли им лепешки, хинкал и длинную связку сушеной колбасы.
С колбасой омоновцы и уехали, а начальству доложили, что село проверено и боевиков там нет.
Вечером сибиряков выставили в блокпост на окраине Торби-калы и велели останавливать все проезжающие машины, особенно марки «мерседес», и проверять их на предмет незарегистрированного оружия и взрывчатки.
Машин марки «мерседес» проезжало много. Все проезжающие машины марки «мерседес» имели броню и незарегистрированное оружие. Это оружие прямо тоннами можно было вешать и набивать им железнодорожные контейнеры. Кроме оружия, владельцы машин марки «мерседес» имели сотовые телефоны, по которым они немедленно звонили президенту республики, министру МВД или, на худой конец, генералу из ФСБ, после чего передавали трубку капитану Сташевскому.
Капитан Сташевский весь извертелся у этих «мерседесов», как кошка у аквариума. С каждым новым «мерседесом» он представлял себе, как сейчас слупит за автомат штуку баксов, и каждый раз он вынужден был оставить клиента в покое.
К пяти вечера стало известно о перестрелке в горах. Пришло сообщение, что возле особняка полпреда толчется народ; рация истерически заорала, что боевики, обстрелявшие машину полпреда, могут попытаться укрыться в городе, и тут-то капитан Сташевский увидел удивительное зрелище: по проспекту Шамиля к блокпосту стремительно приближался черный джип.
Капот джипа был пробит пулями. Бок погнут и заляпан грязью и кровью, и когда машина притормозила перед блокпостом, капитан Сташевский увидел в осыпавшемся от выстрелов стекле запрокинутую голову раненого и бородача с автоматом.
– А ну выходи! – заорал сибиряк.
Дверца машины раскрылась, и с водительского сиденья выбрался человек в камуфляже. Больше всего он напоминал колоду, обросшую мелкой черной щетиной.
– Отстань, – сказала колода, – не видишь, человека в больницу везу. Это охранник полпреда.
Первая городская больница находилась в трех кварталах от блокпоста.
– Вы кто такие? Почему автоматы? Всем наружу, автоматы на землю!
– Да я начальник! Я знаешь какой начальник, – сказала колода и вытащила из штанов с необъятной мотней удостоверение, на котором золотыми буквами было выведено: ГРУ.
«Боевики», – с ужасом понял Сташевский и выстрелил раньше, чем понял.
***
Ниязбек разговаривал с Хизри во дворе полпредства, когда у него в кармане встрепенулся телефон.
– Ниязбек, омоновцы застрелили Магомед-Расула! Блокпост на Шамиля!
***
Джаватхан услышал о расстреле в семь часов ноль три минуты. Джаватхан в это время был во дворе дома Шахбановых.
Он только что привез тело вместе с матерью покойного, и труп еще лежал, в чехле из черной пленки, в старенькой «Скорой», а Патимат рыдала на плече мужа, и пять ее живых сыновей угрюмо стояли посреди двора.
Джаватхан выслушал сообщение, захлопнул телефон и сказал:
– Я должен ехать.
Что случилось? – спросил один из братьев Шахбановых, самый младший, лет шестнадцати, тощий и гибкий, как стальная проволока.
– На проспекте Шамиля застрелили Магомед-Расула. Похоже, они убивают тех, кто был сегодня в Харон-Юрте.
– Мы поедем с тобой, – сказали братья.
***
Блокпост на Шамиля находился в десяти кварталах от резиденции полпреда. В толпе никто не расслышал выстрелов, но зато все увидели, как из ворот особняка на огромной скорости вылетел джип Ниязбека и шарахнулся вниз по улице, едва не задавив расскочившихся ментов.
А затем в воротах появился Магомедсалих и крикнул:
– Федералы застрелили брата Ниязбека!
Толпа глухо заворчала, как медведь, в которого ткнули рогатиной.
***
Капитан Сташевский стоял у искалеченного джипа, и руки его тряслись. И двух минут не прошло со времени расстрела. Перед ним на асфальте лежали два тела, и третий человек, который ехал в своей машине сразу за джипом и в которого не стреляли, потому что он был русский, стоял возле омоновцев и крыл их таким матом, которого в Сибири отродясь не слыхали.
В руках капитан держал два удостоверения. Одно из них принадлежало главному инженеру Главного ремонтного управления г. Торби-кала Магомед-Расулу Магомедову, а другое – сотруднику ФСО Александру Романову, и именно труп Романова и лежал перед Сташевским.
Взвизгнули тормоза, и к блокпосту, огибая новосибирских омоновцев по гиперболе, вынесло черный «ниссан». По иронии судьбы, «ниссан» был искалечен куда больше джипа, левое крыло было вообще снесено начисто, простреленная дверь заляпана кровью. Но на этот раз Сташевскому было все равно.
Из «ниссана» выскочили четверо. Самый главный, высокий, гибкий, со шрамом на шее и жестокими темными глазами, не обращая никакого внимания на омоновцев, присел на корточки перед Магомедовым и тут же мгновенно поднялся.
– Он еще жив! Быстро в больницу!
Магомедова подняли и поволокли в джип. К блокпосту подлетели еще две иномарки, а через секунду – еще одна.
Капитан Сташевский вдруг перепугался. Он полагал, что самое страшное, что его люди откололи сегодня, – это убийство капитана ФСО. Последние две минуты Сташевский не сомневался, что за капитана Романова с него спустят шкуру вместе с ногтями и зубами и дадут по меньшей мере десять лет.
У блокпоста затормозила новая машина, и Сташевский окончательно понял, что десять лет в лагере – это еще не главная неудача в жизни. Ему стало страшно. Ему было так же страшно, как три года назад было страшно щуплому ингушу, который жался в подземном переходе к стенке перед патрулем и которого тогда Сташевский с товарищами избили в хлам и бросили умирать.
Ниязбек повернулся к капитану омоновцев, и, хотя в руках он держал полностью снаряженный «Калашников», Сташевскому уже и в голову не пришло у него спрашивать ни разрешений, ни удостоверений.
– Кто приказал стрелять? – спросил Ниязбек.
– Я… ну это… у нас…
В следующую секунду Хизри из-за спины Ниязбека выстрелил русскому прямо в висок.
Один из ошарашенных омоновцев попытался схватиться за оружие. Загремели новые выстрелы, и все три новосибирских пэпээсника были убиты в течение двух секунд.
Ниязбек повернулся к Хизри.
– У тебя что, крыша съехала? – заорал он.
– А ты что, хочешь, чтобы нас перестреляли сегодня поодиночке? – взорвался Хизри в ответ. – Опомнись, Ниязбек! У нас больше нет выбора! И у нас никогда не будет такого второго шанса!
Ниязбек смотрел на Хизри несколько секунд, а потом опустил автомат.
. – Ты прав, – сказал он.
***
Было уже восемь вечера, но, несмотря на это, Дом на Холме был полон народу.
Так получилось, что днем началось важное заседание правительства, посвященное бюджету республики на будущий год. Два миллиарда долларов бюджета, на девяносто семь процентов состоящего из федеральных дотаций, были единственным легальным источником денег в республике, потому что, куда девались деньги от нефти, рыбы и водки, официально не знал никто.
Некоторые статьи бюджета могли бы возбудить удивление: к примеру, одной из них предусматривалось семьдесят миллионов долларов на создание Музея культуры народов Кавказа. Причина столь внимательного отношения к культуре становилась ясной, если посмотреть список попечителей музея: его почетным председателем был брат президента Расул Асланов.
Не менее удивительно выглядели семьдесят миллионов долларов дотаций, причитавшихся государственному предприятию «Аварнефтегаз». Трудно было вообразить, каким образом компания, добывающая из земли почти чистый бензин и делающая это на побережье, может быть убыточной, и тем не менее по бумаге выходило так.
Но самым лакомым куском, к тому же лежавшим отдельно от бюджета и приходившим непосредственно из центра, была федеральная программа по созданию экскурсионно-туристического центра на базе старого морского порта. Программа предусматривала, что новый порт будет принимать не менее миллиона туристов в год; откуда эти туристы возьмутся на замкнутом Каспии и что они будут делать в городе, где каждый день гремят взрывы, никто не знал. Зато было очень хорошо известно, что программа предусматривает выделение в общей сложности трехсот семидесяти миллионов долларов для дноуглубительных работ. А углубление дна – это такая же замечательная штука, как, допустим, улучшение имиджа страны или мелиорация почв. Где дно? Углубили. А как проверить? А ныряй и проверь. Если ты такой настырный, можем даже выделить дайвинговое оборудование – камень на шею.
Словом, делить бюджет собрались все министры и множество депутатов, и заседание продолжалось довольно долго, потому что в самом его начале вылез новый министр МВД, долго рассказывал про успехи в борьбе с терроризмом и потребовал на этом основании выделить министерству дополнительные тридцать миллионов долларов. В конце концов деньги не выделили, а приняли совместное обращение к полпреду Кавказского федерального округа о присвоении полковнику Хаджиеву звания Героя России по итогам боя в Харон-Юрте.
В конце заседания приехал депутат Гамзат Асланов, и после его приезда в проекте бюджета появилась строчка о десяти миллионах долларов, выделенных правительством республики на проведение чемпионата России по гольфу.
Заседание кончилось в семь, и тут выяснилось, что полпред Панков поехал в Харон-Юрт и что, похоже, обращение насчет Героя России принято преждевременно. Кто-то предположил, что Панков, кажется, решил разобраться с Хаджиевым. Многие были удивлены, потому что не все в республике знали историю Панкова. Панков с Ниязбеком были не из трепливых, а остальным участникам этой истории хвастаться было особенно нечем.
Впрочем, дело разъяснилось, когда Гамзат Асланов сказал, что Панков когда-то сидел у Арзо в погребе. «Арзо собрался его убить, но я за него заступился, – сказал Гамзат. – Вообще он всем обязан нам с братом. Когда Арзо передал нас всех Ниязбеку, Ниязбек хотел его убить, чтобы не оставлять следов. Насилу мы с братом уговорили Ниязбека отпустить русского».
Потом пришла весть о перестрелке по дороге из Харон-Юрта. Стало ясно, что скоро кого-то сожрут: или полпред сожрет Арзо с Шеболевым, или Арзо с Шеболевым сожрут полпреда, и так как на стороне полпреда вырисовывался Ниязбек, то некоторые отправились к нему домой: одни – засвидетельствовать свою преданность, а другие – пошпионить.
Все же большинство депутатов и чиновников просто остались в Доме на Холме. Некоторые окружили спикера парламента, Хамида Абдулхамидова, и стали обсуждать возможность обращения к президенту Российской Федерации с просьбой о награждении Ниязбека Маликова орденом «За заслуги перед Отечеством» 1-й степени за спасение жизни полпреда Панкова.
Было восемь часов пять минут, когда Гамзату Асланову позвонили и сказали, что Ниязбек и его люди расстреляли федеральный блокпост.
***
Спустя пять минут в кабинете президента республики началось экстренное заседание. Сам президент второй день был в Москве. На высоком президентском кресле с золотой полосой на спинке сидел Гамзат Асланов, и не всем присутствующим это понравилось. Все-таки Гамзат был еще очень молод, ему не было и тридцати пяти.
Гази-Магомед сел от него первым по правую руку, а первым по левую руку сел их троюродный брат Наби Набиев, исполнявший обязанности прокурора республики.
Ни одного из членов Контртеррористического штаба в кабинете не было. Новый министр МВД и пограничник Барсков предпочли потеряться, пока не выяснится, на чьей стороне правда. Зато были два замминистра внутренних дел, уцелевшие еще со старых времен, и прокурор Правобережного района, кровник Магомедсалиха Салимханова.
– Мне только что позвонили, – заявил Гамзат, – Ниязбек Маликов наконец доигрался. Федеральный блокпост задержал его людей, потому что они ехали с оружием и без разрешения. Ниязбек приехал и расстрелял федералов.
– Но это же теракт! – вскричал прокурор Правобережного района.
– Необходимо воспользоваться этим случаем, – сказал Гази-Магомед. – Или он нас, или мы его.
– Но что же можно сделать? – спросил один из замминистров внутренних дел.
– Он – зачинщик всех убийств в республике. Он пытался взорвать меня и моего отца, я знаю! А сегодня он обнаглел до того, что обстрелял колонну с полпредом президента!
– Полпред никогда с этим не согласится, – заметил и.о. прокурора Наби Набиев.
– Согласится, – сказал Гамзат.
А Гази-Магомед подумал и меланхолично добавил:
– Я видел Панкова, когда он скармливал трупы русских солдат чеченским псам-людоедам. Этот – согласится. Поломается и согласится.
Селектор на столе истошно зазвонил, и Гамзат в раздражении нажал на кнопку.
– Что такое?! Я велел ни в коем случае не…
– Гамзат Ахмеднабиевич, тут в приемной… Маликов.
– Что?!
Дверь президентского кабинета распахнулась. На пороге стоял Ниязбек. Он был совершенно безоружен, но за его спиной кучковалась небольшая толпа из депутатов и чиновников, услышавших о его приходе.
Заместитель Гамзата Асланова по службе безопасности президента и его личный охранник по имени Шапи скользнул мимо Ниязбека, просочился мимо сидящих за столом и зашелестел на ухо Гамзату:
– Он пришел один. Это необыкновенное везение. Он теперь наш.
– Я зашел поговорить, – сказал Ниязбек. Он не переодевался и не мылся с тех пор, как утром выехал в горы, и черная щетина на его щеках была жесткой и густой, как обувная щетка.
– Говори, – сказал Гамзат.
– Может, нам еще и телекамеру позвать? – спросил Ниязбек, оглядывая всех присутствующих. – А то, знаешь, бывает так – люди говорят при посторонних, наговорят лишнее, а потом вспоминают: «Ой! Этот слышал? Слышал. Надо бы его хлопнуть».
И.о. прокурора Наби Набиев нерешительно поднялся со стула.
– Я, пожалуй, покурю, – сказал он.
– Выйдите все, – велел Гамзат.
Участники совещания начали покидать кабинет. Через минуту в кабинете остались четверо. Гамзат и Гази-Маго-мед по-прежнему сидели за столом, а Шапи, телохранитель Гамзата, посторонился, пропуская выходящих.
Гамзат чувствовал себя совершенно спокойно. Шапи был не столько его личным охранником, сколько личным палачом, и Гамзат сразу приписал фантастическую промашку Ниязбека своему личному везению. «Он не выйдет из этого кабинета, – подумал Гамзат, – надо спросить, зачем он пришел, надо посмеяться над ним, но он не выйдет из этого кабинета. А потом мы скажем, что он пронес каким-то образом оружие и пытался меня убить. Здесь такие стены, что никто ничего не услышит».
Гамзат не боялся оставаться с кем бы то ни было, если рядом был Шапи, но все же на этот раз Гамзат незаметно выдвинул верхний ящик стола и запустил туда руку: Гамзат помнил, что там у отца лежал именной пистолет, подаренный ему бывшим командующим Кавказским округом.
Шапи закрыл дверь и дважды повернул в замке ключ. Чтобы сделать это, ему пришлось на секунду оторвать глаза от стоящего напротив Ниязбека.
В то же мгновение Ниязбек ударил Шапи двумя пальцами в горло. Тот захрипел и рухнул на пол. Он еще не успел упасть, когда Ниязбек вырвал у него из-за пояса «стечкин».
– Замри, – сказал Ниязбек Гамзату. – Замрите оба.
Гамзат застыл, пытаясь нащупать в ящике пистолет.
– Руку, – сказал Ниязбек, – тихо вынь руку. Или я разнесу тебе голову. Здесь такие стены, что никто ничего не услышит.
Гамзат тихо вынул руку. Ниязбек нагнулся, не отрывая взгляда от сыновей президента, пошарил по телу Шапи и вынул у того из кобуры на щиколотке ТТ с деревянными щечками. Шапи застонал, и Ниязбек ударил его ногой по тому месту, где затылок переходит в спину. Послышался хруст шейных позвонков, и Шапи больше не шевелился.
Лицо Гази-Магомеда было того же цвета, что и гусиный помет. Он сидел так неподвижно, словно его уже сделали трупом.
– Ты с ума сошел, – прошептал Гамзат, – это тебе никогда не простят. Там в приемной двадцать моих охранников.
Ниязбек подошел к Гамзату и несильно ударил его рукоятью ТТ в висок. Гамзат потерял сознание и обмяк.
Тогда Гази-Магомед сделал необъяснимую вещь. Видимо, он от страха перепутал все в голове. Он сидел совершенно один за гладким дубовым столом, и на этом столе ничего не было, кроме подносика с очищенными карандашами и бутылочки с газировкой, окруженной стеклянными стаканами, как наседка цыплятами.
Гази-Магомед сгреб подносик с карандашами и швырнул в Ниязбека, а потом взвизгнул и бросился к окну. Окно в кабинете было бронированное и не открывалось даже в принципе.
Ниязбек в одно мгновение перемахнул через стол и даже не стал бить Гази-Магомеда пистолетом, а просто хорошенько пнул его в копчик. Гази-Магомед влетел головой в бронированное стекло, и, не пискнув, сполз на пол. Ниязбек перевернул его, убедился, что сын президента в сознании и лупает глазами, и, пошарив у Гази-Магомеда в кармане, достал оттуда кокетливую «нокию» с красной крышечкой.
«Нокию» он протянул Гази-Магомеду.
– Позвони на охрану, – сказал Ниязбек, – и скажи, чтобы пропустили машины, которые подъедут сейчас к блокпосту. Скажи, что это люди Гамзата. Я тебе советую быть очень убедительным.
***
Рана, полученная Панковым, оказалась мелкой, но противной. Это была не пуля – где-то на излете в плечо влетел осколок от РГД-5, а РГД-5 имеет одну неприятную особенность. Это граната наступательная, и осколки ее разлетаются на расстояние на порядок меньшее, чем, допустим, у оборонительной Ф-1, и они гораздо менее мощные. Но зато легкие поражающие элементы РГД-5 ввинчиваются в мясо, как штопор в пробку, и выковыривать их куда сложнее, чем, допустим, удалять пулю «Калашникова».
Панков потерял не так уж мало крови. Врачи обкололи его анальгетиками, удалили осколок-заусенец, перевязали рану и уложили спать, заставив принять лошадиную дозу снотворного. Панков не сопротивлялся. Он чувствовал себя как человек, который строил дом, а потом дом рухнул и погреб его под развалинами. Больше всего Панкову хотелось заснуть и не просыпаться как можно дольше. Снотворное дало ему эту возможность.
Панков спал до двух ночи.
Ему снилось, что Ниязбек принес ему ковер с завернутой в него Аминат, но, когда они развернули ковер, из него выкатился полуразложившийся труп. Он проснулся оттого, что кто-то тряс его, как грушу. Панков долго не мог сообразить, где он и кто он, и только через полминуты понял, что не все, что ему снилось, было сон. Щурясь от яркого света ламп, полпред сел в постели и принялся здоровой рукой тереть глаза.
Перед ним сидел начальник его охраны Сергей Пискунов.
– Что такое? – спросил Панков.
– Теракт с захватом заложников.
Панков попытался собрать мысли. Мысли были приправлены снотворным и собирались плохо.
– Что захватили-то?
– Дом правительства.
– Кто?!
– Ниязбек Маликов.
Глава шестая
МЯТЕЖ
Когда Панков подъехал к Дому на Холме, было уже три часа ночи. Оцепления вокруг площади не было совершенно, зато была немалая толпа, тысячи в полторы человек. Люди жгли костры, а некоторые уже ставили палатки, и Панков заметил возле улицы Кокорева каких-то вооруженных людей, которые стаскивали с грузовика мешки с мукой.
Милиция была, но это была местная милиция, которая скорее одобряла происходящее и, во всяком случае, не спешила разгонять митинг.
Возле улицы Ленина стоял автобус с каким-то иногородним ОМОНом. Шторки на окнах автобуса были плотно задернуты, Панкову почудилось, что он видит прижатый к стеклу глаз.
Когда в семидесятые годы на берегу моря в центре Торби-калы построили здание ЦК компартии республики, и здание, и море, и площадь задумывались как единый комплекс. Море внизу, затем отделанная песчаником набережная, затем мраморная лестница, широкая и длинная, как лестницы к святилищам инков, а за ней площадь и два памятника Ленину – один бронзовый, на гранитном двухметровом постаменте, а другой, за ним, из камня и стекла, в десять этажей.
Справа, если стоять у моря лицом к Ленину, начинался роскошный парк, а слева, словно незаметная серая дворняжка, преданно охраняющая господина, стояло кряжистое здание КГБ республики, и перед ним тоже стоял памятник, совсем маленький, даже не памятник, а бюст Феликса Дзержинского.
Три года назад подъезд от площади к Дому на Холме был перегорожен бетонным забором с камерами наблюдения и блокпостом.
Толпа стояла между забором и памятником, и вооруженных людей возле блокпоста было не меньше десятка. Сколько их было в самом здании, полпред не мог даже предположить.
Однако было заметно, что люди в толпе на площади проходят блокпост совершенно свободно и тусуются туда-сюда.
Из раскрытых окон Дома правительства кое-где торчали дула автоматов, а кое-где свисали флаги. Флаги были чисто зеленого цвета, и это полпреду не понравилось до чрезвычайности. Вообще все это совершенно не походило на теракт с захватом заложников и очень походило на революцию. Притом, судя по цвету флагов, можно было полагать, что ни до оранжевого, ни до желтого эта революция не дозреет и окажется густо-зеленой, как неспелый дикий кизил.
Машины Панкова доехали по площади до линии неплотного оцепления, отгораживавшего толпу в основном от здания УФСБ, и полпред вылез наружу. В этом оцеплении настроены были серьезно: все бойцы были с автоматами и с шерстяными масками на лице, и их командир, без маски и с незнакомой Панкову физиономией, довольно натянуто беседовал с двумя увешанными оружием людьми. В одном из людей Панков узнал Джаватхана. Джаватхан тоже узнал Панкова и спросил:
– Как плечо?
– Бывает хуже, – отозвался полпред. Незнакомец отдал честь и представился:
– Полковник Мигунов. Группа «Альфа».
Панков вспомнил, что еще пять часов назад вызвал в Торби-калу «альфовцев». Ловить Арзо. После той штуки, которую отколол чеченец, он мог запросто уйти в горы или просто засесть в родном селе. Пойди потом бери его штурмом с помощью саратовских пэпээсников.
– К Ниязбеку? – спросил Джаватхан.
– Да.
– Пропустите машины Панкова! – велел Джаватхан, обращаясь одновременно и к толпе, и к офицерам «Альфы».
Они действительно проехали через толпу до самого блокпоста, и Панков увидел, что около ворот Дома на Холме стоит камера CNN и перед ней – тощая женщина с твердым подбородком и микрофоном в руке.
Панков вылез из машины и помахал толпе рукой, и толпа вполне дружественно заорала в ответ. По крайней мере, они не кричали: «Аллах Акбар». Охранники хотели идти за Панковым, но Владислав приказал:
– Со мной только Пискунов.
Джаватхан, Пискунов и Панков исчезли в воротах, и женщина с микрофоном повернулась к камере и сказала:
– Мы только что видели, как полномочный представитель российского президента прошел в Дом правительства; по-видимому, российские власти готовы к переговорам и не воспринимают захват здания администрации повстанцами как вызов Кремлю.
***
На первом этаже было довольно темно. Откуда-то из коридора шел желтый свет, под ногами хрустело битое стекло, и Панкова внезапно поразил запах. Панков никогда не знал, где в Доме на Холме на первом этаже сортиры, но теперь он совершенно точно определил, что сортиры – справа. Мраморный пол, уходящий в узкий коридор, был покрыт ковровой дорожкой, и по этой мокрой дорожке тек самый настоящий ручеек, пересекал холл и выливался куда-то в лифтовую шахту.
Пахло, как в свинарнике. Скорость появления ручейка изумила Панкова. Еще сегодня утром он проводил здесь заседание, и никакого ручейка не было. «Ну почему все революции в мире начинаются с протекающих унитазов?» – подумал полпред.
Лифт почему-то тоже не работал, и на десятый этаж пришлось подниматься пешком. Начиная с третьего, здание было кое-как освещено, и теперь полпред заметил на стенах выщербины от пуль.
Вряд ли бой был такой уж ожесточенный, но этого следовало ожидать. Панкову сказали, что, когда дом захватили, он был еще полон народу. Каждый второй депутат или чиновник ходил с вооруженной охраной, а каждый третий и сам таскал с собой ствол. Когда вокруг столько оружия, оно начинает стрелять само.
Возможно, и туалет на первом этаже пострадал в ходе боя. «Наверное, кого-то они там замочили в сортире», – подумал Панков.
***
Ниязбек ждал его в кабинете президента. Он сидел за столом, положив поперек полированной столешницы автомат. Он был в том же камуфляже, что и утром, но успел побриться и вымыться.
В кабинете были семь или восемь человек, и самой примечательной деталью обстановки была огромная куча денег, вываленная прямо на ковер. Деньги были в основном доллары, но кое-где Панков видел радужные пачки с рублями. Панков вытаращил глаза и спросил:
– Это что?
– Деньги, – сказал Ниязбек, – мы везде нашли деньги. В каждом кабинете. Наверное, они считали, что это самое надежное место.
– И это отовсюду? – спросил Панков, показывая на пачки.
– Нет. Это из этого кабинета. Там за комнатой отдыха сейф, я тебе покажу.
Панков захлопал глазами. Он, конечно, знал, что президент республики взяточник. Он понимал, что счет украденным деньгам идет не на десятки, а на сотни миллионов. Но черт возьми! В здоровенной куче на полу, по прикидке финансиста Панкова, было миллионов двадцать долларов! А счета? А офшоры? А турецкие банки? Если это – сдача, то каков же тогда счет?
– Сколько человек убито при захвате? – спросил Панков.
– Так. Немного, – ответил Ниязбек, – кто хотел, тот сбежал. Нетрудно было.
– Где сыновья президента?
– Они живы.
– И что ты хочешь?
Ниязбек протянул ему лежавшую под автоматом бумагу.
– Вот обращение кабинета министров республики. Они требуют отставки президента Асланова.
– И сколько министров его подписали?
– Все, которые были в здании, когда я его захватил. И все, которые захватили его со мной.
– Это ваше единственное требование?
– Мы требуем расследования бойни в Харон-Юрте. Мы требуем расследования всех случаев, когда жители республики пропадали без вести. Мы требуем расследования громких убийств чиновников и депутатов.
– В половине этих убийств виноват ты сам.
– Мы будем расследовать другую половину.
Панков обежал глазами кабинет и вдруг заметил одну деталь, которая должна была бы броситься ему в глаза куда раньше, если бы не куча денег на ковре. За спиной Ниязбека не было никакого знамени. Панков встречался с президентом достаточно часто, чтобы запомнить, что за спиной Ахмеднаби всегда стоит российское трехцветное знамя с золотыми кистями, и рядом с ним – трехцветное же знамя республики, на котором синяя полоса была заменена зеленой. Президент очень любил фотографироваться на фоне обоих знамен. Сейчас они куда-то делись, и Панков снова с содроганием вспомнил зеленые полотнища в окнах.
– Это все?
– За последний месяц в республике без суда и следствия пропали сто двадцать человек. В Харон-Юрте нашли двадцать четыре трупа. Все остальные содержатся в подвалах ФСБ и на базе Арзо. Мы требуем их освобождения.
– Я хочу говорить с заложниками, – сказал Панков.
– Здесь нет заложников, кроме Гамзата и Гази-Магомеда. Все остальные здесь добровольно.
Читать бесплатно другие книги:
