Ниязбек Латынина Юлия

– Жаль, что нас там не было! – вскричали те их товарищи, которые остались в резиденции и еще пять минут назад радовались, что их не перестреляли в Доме правительства.

– А чего жаль? – отвечали их освобожденные товарищи. – Здесь в особняках наверняка не меньше!

Охранники переглянулись. Мало кто из них любил Гамзата Асланова, и у всех у них в голове засели слова, сказанные Ниязбеком: в этом доме денег не меньше, чем в Доме на Холме, а к утру толпа его разграбит. Так зачем же оставлять толпе то, что можно взять самим?

***

Владислав Панков ошибался, полагая, что, кроме него и Ниязбека, в республике сейчас нет силы, способной думать о будущем, а не о собственной шкуре.

Такая сила была, и звали ее Ваха Арсаев.

Ваха Арсаев, самый главный шайтан республики, именем которого пугали старшин и старлеев, в общем-то никогда не хотел быть террористом.

Поэтому долгое время Ваха был не террористом, а наперсточником. Его бригада играла в наперстки в Москве, Киеве, Риге и Одессе, и еще они немножко подрабатывали, залезая в чужие дома. Однажды осенью 1997 года Ваха и его люди вернулись из Баку. В багажнике автомобиля они привезли с собой тата, который задолжал кому-то деньги, а другой багажник был полон оружия, потому что Ваха полагал, что тата будут охранять.

Заказчика, просившего украсть тата, не оказалось на месте, и Ваха со своими людьми поехали к себе домой. Тата они посадили на собачью цепь, привязанную к батарее, а сами сели поесть. Вскоре они напились выше глаз.

Тат сидел в углу и скулил, чтобы его отпустили, а чеченцы, карачаевцы и лезгины (бригада Вахи была вполне интернациональной, в ней даже был один украинец) заговорили о случае в соседних Минводах, где террористы захватили автобус и потребовали самолет, наркотиков и двадцать миллионов денег.

– А сколько их было? – спросил Ваха.

– Да человек пять, – ответил украинец Николай. Надо сказать, что за тата по имени Ахмед им обещали всего десять тысяч долларов, и Вахе показалось чрезвычайно обидным, что восемь здоровых мужиков два дня мотались по соседней стране, чтобы выловить одного какого-то черта, а в это же самое время им стоило проехать всего пять километров до аэропорта и получить двадцать миллионов. Этой светлой мыслью Ваха и поделился с товарищами.

– Так они же попались, – возразил ему один из друзей, по имени Шапи.

– Потому что дураки, – заявил Ваха. – Если б мы это сделали, так ни за что бы не попались. Так бы и улетели с деньгами.

– Вы куда это собрались?! – возопила жена Шапи, когда увидела, что на ночь глядя вся честная компания на двух «девятках» выезжает из дома.

– Молчи, женщина! – сказал Шапи. – Мы вернемся скоро. И с нами будет двадцать миллионов долларов.

Тата снова кинули в багажник, чтобы не оставлять без присмотра. Когда они доехали до аэропорта, уже темнело.

Охранник у ворот видел, что они с оружием, но он был племянником водителя одной из машин и поэтому пропустил Ваху. К тому же все ездили к трапу самолета с оружием, и никак нельзя было сказать, что у Вахи было больше оружия, чем у остальных.

Они выехали на взлетную полосу и увидели Як-42 с трапом, вывалившимся из кормы, как собачий язык из задницы. Возле самолета стоял бензозаправщик.

Ваха и его команда взбежали в салон и увидели, что в нем никого нет, кроме капитана в белой форме.

– А где остальные заложники? – спросил Ваха.

Он был так сильно пьян, что ему показалось, что капитанов двое.

– А… э… – сказал капитан.

– Они еще в аэропорту, – объяснила стюардесса.

– Понятно, – сказал Ваха и выстрелил в одного из капитанов. По счастью, он попал в того капитана, которого видел он один. А настоящий капитан от избытка впечатлений грохнулся между кресел и потерял сознание.

Ваха и его люди вынули тата из багажника, взяли с собой стюардессу и пошли искать заложников. Искали они их недолго: к самолету как раз подползал большой и желтый, как канарейка, автобус. Ваха открыл дверцу туалета, зашел туда, рядом поставил стюардессу и приставил к ее виску ствол.

– Запускай дорогих гостей, – сказал Ваха.

Утром Ваха проснулся оттого, что над ухом бубнил телевизор. Ваха разлепил глаза и увидел, что по телевизору идет теракт: какие-то недоумки захватили на взлетной полосе самолет, и он весь окружен спецназом и «альфовцами». Рядом с телевизором на цепи сидел вчерашний тат.

«Во придурки. Их же расстреляют вместе с этими чертовыми заложниками», – подумал Ваха.

В этот момент возле уха Вахи зазвенел мобильный. Это был начальник службы безопасности аэропорта майор ФСБ Геннадий Шеболев. Они были отдаленно знакомы: жена Шеболева была дальней родственницей одного из друзей Вахи.

– Послушай, Ваха, – сказал Шеболев, – мы пока собрали только десять миллионов долларов. Но мы передадим их только после того, как ты отпустишь женщин и детей.

Тут Ваха проснулся окончательно и понял, что перед ним не телевизор, а вид наружу через кабину пилота.

***

Майор Шеболев пришел к окруженному самолету в половине второго. К этому времени Ваха и еще двое террористов наконец продрали глаза, а остальные пятеро, наоборот, заснули. Майор Шеболев остановился у трапа самолета и поднял руки вверх, показывая, что в них нет оружия.

– Заходи, – пригласил его Ваха, стоявший с автоматом у люка.

Майор Шеболев зашел.

– Что это взбрело тебе в голову, Ваха? – спросил майор, оказавшись в пилотской кабине.

Он был немного знаком с Вахой через общих друзей, и он очень удивился истории с захватом самолета.

– Так получилось, – сказал Ваха.

– По правде говоря, мы совсем не собирались захватывать самолет, – признался украинец Николай. – Мало ли чего не сделаешь по пьяни.

– Да уж это точно, – согласился Шеболев, – вас тут восемь человек, и половина, по-моему, отсыпается после пьянки. А это кто? – спросил Шеболев, показывая на тата.

– Они меня украли, – сказал тат.

Николай пнул его ногой, и тат замолчал.

– Если вы не собирались захватывать самолет, – сказал Шеболев, – выметайтесь отсюда, все восемь. Отсидите полгода и пойдете под амнистию.

– Нет, – сказал Ваха, – что случилось, то случилось. Нам нужно двадцать миллионов и коридор до Тель-Авива.

В это время по радио, которое было включено в кабине, раздался призыв к намазу.

– Послушай, Ваха, – сказал Шеболев, – уже полвторого, а в кабине из-за тебя сидят старики, которые пропустили намаз. Разве у них есть где молиться? Разве ты воюешь со стариками? Иди и выпусти их, или тот грех, который они совершат, не помолившись, будет на тебе.

Вахе не хотелось брать на себя такой тяжелый грех, поэтому он распахнул дверь из кабины пилотов и, придерживая ее автоматом, крикнул:

– Муслим! Отпусти стариков!

Стариков отпустили, и, "когда они ушли, Вахе стало слышно, как в салоне захлебывается криком годовалый ребенок. Ребенок орал так, что мешал террористу думать.

– Послушай, Ваха, – сказал Шеболев, который так и не покинул кабины, – это что? Ты посмотри, сколько у тебя женщин в самолете? Ты что, воюешь с женщинами? Иди и отпусти их, если ты мужчина.

Вахе показалось позорным воевать с женщинами, поэтому он распахнул дверь кабины пилотов и, придерживая ее автоматом, заорал:

– Муслим! Отпусти женщин!

Спустя пять минут в самолете остались одни мужчины. В нем было сорок два заложника, считая тата, восемь террористов и один майор ФСБ.

– Ну вот что, Гена, – сказал Ваха (как мы уже упоминали, он знал Шеболева и считал его неплохим парнем), – я выполнил твою просьбу, но ты останешься вместо них. И будешь здесь, пока нам не принесут деньги.

– Да ради бога, – сказал Шеболев.

С этими словами он выхватил из-за пояса ствол и выстрелил Вахе в живот. В ту же секунду в салон самолета ворвалась группа «Альфа».

Операция по освобождению заложников была проведена майором Шеболевым безупречно. Полагаясь на собственное знакомство с лидером террористов, на знание его характера и на специфику обстановки, майор сумел заставить его освободить женщин, детей и стариков. Майор знал, что в самолете нет взрывчатки и что из восьми предполагаемых террористов двое бодрствуют в кабине, один в салоне, а остальные спят пьяным сном, и благодаря передатчику и миниатюрной беспроводной видеокамере эту информацию узнали штурмующие.

Ваха очнулся в тюремной больнице. Он выжил чудом. Кроме него, из захватчиков остался в живых только парень по имени Шапи да сидевший на цепи тат.

Тут-то и наступили черные дни. Майор ФСБ Шеболев совершил подвиг, но он и постарался выжать из него все и еще немножко. Ни Шеболева, ни его начальников не устраивал теракт, совершенный по пьяни. За предотвращение такого теракта нельзя было получить Героя России, а Шеболеву хотелось Героя России. В крайнем случае он был согласен на «За заслуги перед Отечеством».

Кроме этого, Ваха был из очень богатой семьи. Его отец был ректором Первого медицинского института, и он готов был вытащить сына за любые деньги.

Ваху, Шапи и тата (которого тоже, на его несчастье, причислили к террористам) били смертным боем. Покорный тат во всем признавался, но его били все равно. От Вахи требовали признаний в связи с Басаевым и имен сообщников. Ваха отказывался.

Его привязали к кровати с проволочной сеткой и стали пускать через сетку электрический ток. Ваха ни в чем не признавался.

Ему надевали на голову противогаз и пережимали шланг, пока он не терял сознание. Ваха ни в чем не признавался.

И все время, пока велось следствие, майор Шеболев регулярно навещал семью Вахи и получал у нее деньги. Сначала он получил сто тысяч за то, чтобы Ваху не пытали, а когда слухи о том, что происходит с Вахой, дошли до семьи, Шеболев сказал, что Ваху забрали федеральные чекисты. Потом он получил пятьсот тысяч, чтобы договориться с федеральными чекистами, но сказал, что потратил их на то, чтобы федералы не тронули семью Вахи. А потом он получил восемьсот тысяч за то, чтобы устроить Вахе побег, и исполнителей побега поймали с поличным.

После побега Ваху посадили в карцер, где пол на полметра был залит водой вместе с какими-то химикатами, и когда утром его вынули из карцера, на его ногах до колен не было кожи, а легкие были обожжены изнутри. После этого Ваха потребовал встречи с Шеболевым, и Шеболев пришел на встречу с двумя новенькими звездочками на погонах.

– Что ж ты делаешь, сука, – сказал Ваха Шеболеву, – ведь твоя жена – троюродная сестра Шапи! Мы же на одних свадьбах из одной миски хинкал ели!

– Мы и сейчас на одной свадьбе, – ответил Шеболев, – только я на этой свадьбе гость, а ты – хинкал в миске.

Организатор захвата самолета чеченец Ваха Арсаев получил двадцать лет; тат Ахмед и табасаранец Шапи – по восемнадцать. «Мне тридцать один, – сказал Ваха после суда, – и, когда я выйду на свободу, мне будет пятьдесят один. Если Шеболев будет жив, я его убью. Если он будет мертв, я убью его детей».

Вахе не пришлось ждать двадцати лет. По дороге в колонию он сбежал. Геннадий Шеболев понял намек и срочно перевелся в Новосибирск.

***

За время, прошедшее с захвата самолета, Ваха Арсаев стал совершенно другим человеком. Во-первых, он больше не считал тот захват пьяной глупостью. Он считал, что так было угодно Аллаху, пожелавшему обратить его на правильный путь.

Во-вторых, он не держал зла на тех, кто пытал его, чтобы просверлить дырки под новые звездочки. Он считал, что такова была кара за все его прежние грехи, как-то: винопитие, курение табака и распутство. Он считал особой милостью Аллаха то, что эта кара ждала его при жизни, а не после смерти.

В-третьих, Ваха знал, что он не отступится, пока хоть один неверный останется на земле Кавказа, и Вахе было совершенно все равно, кто этот неверный – мужчина ли, женщина ли, ребенок, подлец или приличный человек.

Ваха не отличал генерала Шеболева от любого другого русского, потому что, с точки зрения Вахи, то, что сделал с ним Шеболев восемь лет назад, сделал не Шеболев, а Аллах. А генерал был только слепым орудием Аллаха, который еще при жизни показал Вахе, что будут делать с неверными после смерти.

Это твердое убеждение не мешало Вахе продавать своих киллеров всем желающим и поддерживать контакты со всеми потенциальными клиентами, в том числе и с клиентом под названием ФСБ. Ваха полагал, что все, кого он убивает, все равно пособники шайтана и подлежат ликвидации в глазах Аллаха. Аллах настолько запорошил этим людям глаза, что они истребляли друг друга и платили за это деньгами, на которые можно было строить дорогу к Аллаху, ибо поистине – дорогу к Аллаху строят из тел его врагов.

***

Вахе нравился Ниязбек. Во-первых, Ниязбек был хорошим мусульманином. Ваха ни разу не слышал о том, чтобы Ниязбек пропустил время намаза, и Ваха знал, что Ниязбек каждый год оплачивает путь двумстам паломникам, собирающимся в Мекку. Во-вторых, Ниязбек был храбрым человеком, и этим он чрезвычайно напоминал Вахе себя самого до обращения. В-третьих, Ниязбек был врагом Аслановых, а Ваха считал президента Асланова пособником русских, сыном шайтана и мешком мерзости, гной из которого растекается по всей стране.

Но Ваха слишком хорошо видел все недостатки Ниязбека. Ниязбек водился с неверными; Ниязбек слушался официального муфтия; наконец, Ниязбек прямо нарушал слова Пророка, который сказал, что мусульмане не должны жить под властью неверных.

Слушая новости, Ваха не мог поверить своим ушам: Ниязбек не потребовал ничего кроме как отставки президента! Парламент, перемывающий косточки русским шайтанам, продолжал заседать под русским триколором!

Владиславу Панкову не понравилось, что из окон Дома на Холме свисали зеленые флаги. Вахе Арсаеву это тоже не нравилось. По его мнению, флаги должны были быть черные.

Ваха не держал на Ниязбека зла за ту перестрелку на улице Ленина. Если бы Ваха тогда не спал, перестрелки бы не было. Но Ваха спал, потому что так было угодно Аллаху. Если бы Ваха тогда не спал, Ниязбека сейчас не было бы в Доме на Холме. Теперь Ниязбек должен выбирать – либо стать воином Аллаха, либо погибнуть от предательства русских и тем самым еще больше отвратить народ от них.

К семи часам утра первые люди Вахи стали просачиваться в Дом на Холме. Их было немного по сравнению с толпой. Их было немного даже по сравнению с двумя сотнями вооруженных захватчиков. Но это были люди, давно жившие по ту сторону смерти. Даже если это не мешало им подрабатывать киллерами по найму.

***

Было девять часов утра, когда на стол Панкова легла очередная сводка. Толпа перед зданием Дома правительства разрослась до семи тысяч человек.

Федеральная трасса «Кавказ» была перекрыта вооруженной толпой у самой границы республики. Воздушное сообщение с Торби-калой было прервано. На единственной взлетной полосе аэродрома застрял двухмоторный «Ан-24». Замдиректора аэропорта, у которого так некстати стряслась неурядица с «Аном», был друг и родственник Ниязбека.

Очень похожая история приключилась на железной дороге. Там, по уже укоренившемуся обычаю, на границе с Кабардой рванул фугас, и ремонтники спешно восстанавливали пути, но вот восстановят ли их и когда, замначальника железной дороги по фамилии Бейбулатов (двоюродный брат Хизри Бейбулатова) сказать точно не мог.

Республика была фактически отрезана от остальной России. Послать в аэропорт «Альфу» и стащить «Ан» с полосы было, наверное, нетрудно. Но это означало объявление войны; проще было закрыть глаза и сделать вид, что ничего такого не происходит. «Ан» так «Ан», почему бы, благородные доны, «Ану» в разгар вооруженного мятежа не свалиться с полосы?

Панков наконец получил хотя бы приблизительные списки людей, находившихся в Доме на Холме и погибших при его захвате. Панков прочел в списке погибших фамилию прокурора Правобережного района и понял, что исчезло последнее препятствие для женитьбы Магомедсалиха на Аминат. Ниязбек хотел видеть его своим зятем, но он никогда бы не отдал свою сестру за человека, который в любой момент может оставить ее вдовой.

Заключенные из здания ФСБ были переведены в республиканский СИЗО, а сам СИЗО был окружен тройным кольцом ОМОНа и бронетехники. Заключенные приветствовали переезд с энтузиазмом, и с еще большим энтузиазмом они приветствовали появление нового арестанта в лице растерянного и взбешенного Шеболева. Несмотря на переполненные камеры, Шеболева, разумеется, посадили в одиночку.

Больше всего в этой истории Панкова потрясло то, что Геннадий Шеболев воспользовался данной ему властью точно так же, как и его кавказские предшественники, – то есть для извлечения денег.

Теперь Панков не сомневался, что дикая история охоты Арзо на Хизри Бейбулатова не кончалась одной лишь договоренностью между Арзо и главой «Авартрансфлота». Арзо не посмел бы отколоть такую штуку без санкции Шеболева, а Шеболев в свою очередь не дал бы санкции, если бы не получил долю. И если Арзо обещали два танкера – значит, Шеболеву обещали пять.

Панков уже привык к тому, что ему совали деньги кавказцы. Он даже научился делать на это скидку и понял, что если человек на Кавказе дает тебе деньги, это вовсе не значит, что он негодяй. Он просто считает, что так принято. Но Панков никогда не задумывался над другой половинкой вопроса: а почему любой кавказец уверен, что русский эти деньги возьмет?

Сегодня ночью он получил ответ.

Панков валился с ног от усталости. Он приказал дозвониться в Кремль и снова услышал, что президент занят. Человек, разговаривавший с ним, тактично намекнул, что всю ответственность за преодоление кризиса несет Панков и что ему гораздо лучше будет позвонить президенту после того, как кризис будет разрешен. С положительными новостями.

Он снова приказал разыскать президента Асланова и на этот раз получил уже ни с чем не сообразный ответ, что президент Асланов улетел в Иран. Что Иран? Какой Иран, когда твои сыновья валяются, спеленутые скотчем, на полу твоего же кабинета? Почему Иран? Почему не Буркина-Фасо?

Панков дико устал. Он не спал всю ночь и каждый час выпивал по чашке черного кофе. Панков спросил у Сергея еще кофе, а потом вдруг обнаружил, что сидит на корточках перед холодильником в комнате отдыха и жадно жрет сыр, а офицер спецсвязи кричит из кабинета, что на проводе Кремль. Панков выпустил сыр, как ворона в известной басне, и побежал к трубке.

– Владислав, – это был голос замглавы Администрации президента, – я видел тебя по CNN. Что ты нес?

Панков стиснул зубы.

– Иван Витальевич, – сказал Панков, – эти люди не хотят отделяться от России. Пока не хотят. Их требования не выходят за рамки разумного. У нас есть единственный выход – отправить в отставку президента Асланова. Он наверняка согласится.

– Почему это он согласится?

– Потому что иначе Ниязбек Маликов убьет его сыновей.

– Ниязбек Маликов – бандит и террорист, – заявил собеседник на том конце провода, – он бросил вызов России, и, если он в ближайшее время не покинет Дом правительства, ему придется отвечать по всей строгости закона.

– Единственная вина Ниязбека Маликова, – сказал Панков, – заключается в том, что однажды он освободил из чеченского плена сыновей президента. А так как они попали туда по своей жадности и наглости, то, когда Асланов стал президентом, они решили убить спасителя. Вместо того чтобы отблагодарить его.

– Единственная? – спросил человек, назначивший Панкова на его нынешнюю должность. – А как ты думаешь, сколько людей убил Ниязбек? Сколько крови пролили его люди и сколько должностей он для них купил?

Панков промолчал. Возразить ему было нечего. То есть он мог бы возразить, что он не знает в республике ни одного человека, который пользовался бы весом и не убивал при этом людей, но это было никуда не годное возражение.

– Никто не смеет диктовать президенту России, – сказал кремлевский собеседник, – кому править, а кому не править на Кавказе. Каждый, кто пытается навязать свою волю России, – террорист и сепаратист. Ты можешь вести переговоры с террористами. Ты можешь усыплять их бдительность. Но Россия никогда не пойдет на поводу у кучки бандитов, служащих своим западным хозяевам!

– Я хочу говорить с президентом, – сказал Панков.

– Это – мнение президента. И любую попытку связаться с ним поверх моей головы я буду рассматривать как свидетельство твоей нелояльности.

***

Было десять утра, когда Ниязбек Маликов вышел к толпе на площади. За час она выросла до десяти тысяч. Толпа заняла всю лестницу, сползла по ней к набережной, окончательно вытеснив оцепление, и теперь подбиралась все ближе и ближе к тройному кольцу вокруг здания ФСБ. С другой стороны толпа упиралась в парк, и кое-кто уже разбил под деревьями палатки. С Ниязбеком был мэр Торби-калы и председатель парламента, и, когда толпа их увидела, она стала кричать и стрелять в воздух.

– Ниязбек! Ниязбек! – скандировала толпа.

Любому журналисту CNN, снимавшему толпу из-за плеча вооруженных охранников Ниязбека, она показалась бы неотличимой от той, что брала Бастилию в 1789 году или Зимний в 1917-м. На самом деле отличие было, и оно заключалось в том, что Бастилию брали отдельные люди. Они могли быть объединены общей идеей или общим безумием, их могли привести с собой друзья или даже отцы, но в обычной жизни каждый из людей, бравших Бастилию, был обыкновенным сапожником, шорником или чернорабочим, и в своей жизни он руководствовался теми правилами, которые диктовал для себя он сам, Всевышний и закон.

В этой толпе мельчайшей единицей был не человек, а род, и каждый человек делал не то, во что он верил, а то, что приказывали ему старшие. Люди, пришедшие на площадь, были родственники и односельчане тех, кто сидел сейчас в Доме на Холме. Ниязбек хорошо знал, что немногим из стоящих под ним людей было дело до свободы или Аллаха. Насчет свободы или Аллаха решал за них тот человек, который своим предыдущим поведением доказал, что он достоин решать, и Ниязбеку это казалось гораздо более разумным установлением, чем всякие глупости вроде западной демократии.

Как Ниязбек мог считать себя равным с каким-нибудь, скажем, сержантом ГАИ, если Ниязбек был аварцем, а сержант – ногайцем? Как они могли быть равны, если Ниязбек платил ему деньги, а сержант – с поклоном принимал? Как они могли быть равны, если Ниязбек не задумался бы ни секунды убить его, если тот оскорбит его честь, а сержант, если его оскорбить, только утерся, пошел бы домой да там побил жену?

Так почему ж Ниязбек и сержант не были ни в чем равны, кроме дурацкого права голосовать одним голосом за одного человека?

Новые автобусы все подъезжали и подъезжали по набережной. Ниязбек видел, как приехал автобус из его родного села, и он видел, что не меньше трети толпы пришли от мэра Торби-калы.

Это было неизбежно. У Ниязбека было немало денег. Но чем хуже у тебя отношения с президентом, тем дальше ты от бюджетной кормушки, и поэтому денег у Ниязбека было меньше, чем у Атаева. А во всех обществах, даже родовых, действует очень странный закон. Чем больше у тебя денег, тем больше у тебя родственников.

Ниязбек поднял руку, и толпа заворчала, как будто лидер мятежников приподнял крышку котла, в котором кипел человеческий суп.

Потом Ниязбек спрыгнул со ступеней и пошел через толпу. Сначала никто не понял, куда он направляется, но вскоре люди увидели, что он идет к бронзовой статуе Ахмеднаби Асланова, которая, как уже было сказано, сменила на площади перед Домом правительства бронзового же Владимира Ильича. Из парка, заурчав, выехал БТР. Впоследствии оказалось, что БТР принадлежал ментам оцепления и был арендован у них за двести долларов.

Ниязбек подпрыгнул, ухватился за гранитный цоколь и, как рысь, взлетел на двухметровую высоту. Из БТРа высунулся Джаватхан и бросил ему стальной трос. Ниязбек уже хотел накинуть трос на статую, когда ему в голову внезапно пришла другая мысль. Ниязбек крикнул, и его охранники снизу подали лом. Ниязбек несколько раз ударил ломом, целясь между сапогами бронзового президента и цоколем. Потом отбросил лом, зашел статуе за спину и молча обхватил ее поперек талии.

Толпа замерла. Оператор CNN, ведший репортаж в прямом эфире, даже оторвал глаз от экрана, чтобы убедиться, что его аппаратура не врет.

На каменном цоколе, на двухметровой высоте, в поединке сошлись двое: высокий, метр девяносто пять, черноволосый человек в камуфляже и бронзовая статуя ростом два метра шестьдесят сантиметров. Несколько секунд казалось, что ничего не произойдет. Слишком неравны были силы. Потом громко хрустнул цоколь, Ниязбек пошатнулся, половчее перехватил своего противника – и президент рухнул с двухметровой высоты, задрав бронзовые ноги с налипшими на них комьями цемента.

Толпа взревела. Ниязбек поднял руки вверх, как на ринге, и кто-то бросил ему «Калашников».

Фотография человека, стоящего на гранитном пьедестале над поверженным бронзовым противником, с «Калашниковым» в руке, на фоне зеленых флагов, полощущихся в окнах Дома правительства, обошла в этот день все новостные агентства мира.

***

Было два часа дня, когда машины Панкова подъехали к Дому на Холме. Толпа затопила все прилегающие улицы. Поверженного президента Асланова давно расколупали на кусочки. Возле опустевшего гранитного цоколя старейшины в бараньих шапках делали зикр.

И в этот момент Панков увидел, как из-за здания ФСБ выезжают БТРы. Их было восемь штук. Они ехали необыкновенно скоро, похожие на таком расстоянии на маленькие молоточки на колесах, и, когда люди заметили БТРы, они стали оглядываться и трясти кулаками, и вскоре толпа заворчала, как огромный большой медведь.

– Что за черт? – сказал полпред. – Кто ему, на хрен, позволил!

***

Проехать через площадь было нельзя, и, чтобы добраться до здания ФСБ, машинам полпреда пришлось сдать назад и обогнуть весь комплекс зданий по Октябрьской. Когда Панков и сопровождающие его «альфовцы» выскочили к гранитному фасаду, коробочки БТРов уже выстроились позади красноярского ОМОНа, пулеметами к толпе, и с брони их скатывались и развертывались в цепь светло-зеленые фигурки с шерстяными лицами.

Панков выскочил из машины.

Он был взбешен. Взбесило его не то, что Арзо Хаджиев осмелился показаться ему на глаза меньше чем через двадцать четыре часа после неудачной попытки покушения. И даже не то, что сразу после этой попытки чеченец отправился к себе на базу и попросту сжег свою частную тюрьму с заключенными.

Больше всего Панков взбеленился оттого, что вся толпа, стоящая на площади, требовала крови за Харон-Юрт, что эта толпа ненавидела батальон Арзо куда больше, чем русских, – и этот-то батальон, с БТРами, на колеса которых еще были намотаны кишки их жертв, приперся на площадь, словно нарочно, чтобы спровоцировать резню.

Панков выскочил из машины. На этот раз он был уверен в себе. За ним стояли его охрана и «Альфа», и чуть дальше, за линией оцепления, гудели десять тысяч человек, и все они готовы были разорвать Арзо Хаджиева на клочки.

– Немедленно убирайся! – заорал Панков.

– Куда?

– Куда хочешь. В Чечню, в Кабарду, куда хочешь! Чтобы духу твоего не было здесь! Первый выстрел, и здесь будет бойня! Какого рожна ты сюда приперся?

– По приказу моего начальника Шеболева, – ответил Арзо.

– Шеболев арестован.

– Может, ты и меня арестуешь? – осклабился чеченец.

Панков осекся. Формально Арзо был подчиненным Шеболева. И тем не менее начальник Контртеррористического штаба прекрасно понимал, что он может арестовать русского генерала и не в состоянии тронуть чеченского полковника. За Шеболева никто не заступится. Даже Иван Витальевич, который и свел Шеболева с Панковым, никогда не будет заступаться за отработанный материал. Его выбросят, как выбрасывают спалившегося сексота или постаревшую проститутку из публичного дома. Но если он вздумает арестовать Арзо, бойня на площади начнется здесь и сейчас.

«Почему он не ушел в горы, – недоуменно подумал Панков, – или он пролил столько крови, что ему нет пути назад? И считает, что русские скорее простят ему покушение на полпреда, чем чеченцы – убийство родичей?»

– Нам надо поговорить, – сказал Арзо.

Панков не шелохнулся. Он внезапно вспомнил слова Ниязбека. «Ты единственный федеральный чиновник на нашей стороне. Если тебя убьют….» Арзо дорого бы дал, чтобы его убить. Если на то пошло, Арзо пытался его убить меньше суток назад. А Арзо такой человек, которому, чтобы сварить яйцо, не надо нанимать повара.

Арзо расхохотался и сказал:

– Ты что, боишься?

Панков покраснел как рак, оглянулся на свою разросшуюся в маленькую армию охрану и буркнул:

– Пошли.

Они поднялись по серым гранитным ступеням и прошли через странно опустевший холл. За Панковым шли Сергей Пискунов и полковник из «Альфы», Арзо был один. Когда обвешанные оружием мужчины прошли под аркой металлоискателя, преграждавшей вход в УФСБ, арка негодующе запищала, но никто даже не повернул головы.

Открытый кабинет нашелся на третьем этаже. Тоскующий зам Шеболева убрался из него в секунду. Сергей и «альфовец» остались за дверью. Панков стал спокоен, как танк: в этом здании все кабинеты прослушивались. Горе Арзо, если он вздумает ему угрожать.

Чеченец несколько мгновений оглядывался, как волк, забежавший в клетку, потом гибко извернулся, огибая стол, и сел в кожаное кресло начальника кабинета. Слева перед ним оказалась батарея белых телефонов, прямо – совершенно девственный, как и предписывает инструкция, стол с аккуратной стопкой белой бумаги и гранитным письменным прибором с надписью: «Служу России!»

За спиной Арзо висела карта Кавказа и трехцветный российский флаг, и смуглое лицо чеченца, иссеченное морщинами, как растрескавшаяся могильная плита, казалось еще темней на фоне царившего в кабинете полумрака.

– Скажи, – внезапно проговорил Панков, – когда я был у тебя в селе, помнишь, после взрыва бомбы, я пошел к подвалу, где меня держали. Там тогда… уже были люди? Или нет?

Арзо ухмыльнулся и пожал плечами.

– Я хочу тебе кое-что объяснить, – сказал чеченец. – Как ты думаешь, почему тебя назначили полпредом? Ты три дня в жизни был на Кавказе. И то – в погребе.

– Именно поэтому. Потому что я посторонний.

Арзо презрительно улыбнулся. Смуглый лоб его вдруг собрался в складки, темные волчьи глаза уставились в зрачки Панкова, и полпред вдруг с ужасом понял, насколько он недооценивал Арзо. Он всегда знал, что этот человек жесток, и всегда знал, что этот человек храбр. Он никогда не задумывался над тем, насколько этот человек умен.

– В этой республике был единственный человек, который был достоин стать ее президентом, – сказал Арзо. – Он был местный, а не русский. Он знал пять европейских языков и три кавказских. Он был способен думать не о том, за сколько продать должность, а о том, что на ней надо делать. Его звали Ибрагим Маликов, и он был твой ближайший друг. Все остальные – это то же самое, что Асланов. Только помельче. Поэтому тебя и назначили. Чтобы ты назначил Маликова.

– Маликова мог назначить кто угодно. Ты сам говоришь, это была единственная кандидатура.

Чеченец потянулся и взял со стола лист белой бумаги. И снова это был неожиданной жест для Панкова. Подсознательно он думал, что Арзо не умеет писать. Черт побери, волки же не обучены грамоте.

– Смотри, Владислав Авдеевич. Вот президент Асланов. Он контролирует всю экономику республики. Он получает два миллиарда долларов в год субсидий. Из них он половину крадет сам, а другую половину спускает меж пальцев. А сколько он приносит в Кремль? Ничего. Потому что известно, что президент Асланов – самый крутой и правит республикой, и у него нет альтернативы. А если у него нет альтернативы, зачем же ему носить в Кремль? И тогда в Кремле понимают, что надо сделать так, чтобы Асланов принес. Им не нужен Ибрагим Маликов в республике, потому что Маликов не будет носить. Им нужно, чтобы Асланов принес за то, чтобы Маликова не назначили.

Панков молча сидел напротив Арзо. Тишина, царящая в опустевшем здании, отрезала их от криков толпы и лязга БТРов на площади. В логике чеченца было что-то завораживающее. Она была пещерной, эта логика, она пропахла козами и автоматными гильзами, но именно эта логика – Панков это понял – царила сейчас в Кремле.

– При чем тут я? – спросил Панков. – Иван Витальевич сам мог назначить Маликова. То есть сделать вид, что назначит.

– Нет. Все в республике знают, что Иван Витальевич берет за назначение деньги. И все знают, что Маликов этих денег не заплатит. Так что Иван не мог сделать вид, что он хочет назначить Маликова. Это никого бы не обмануло. Ну, принес бы ему Асланов миллионов пять. Зачем? Жене на булавки? Поэтому Иван сделал по-другому. Он назначил тебя, потому что-де Кавказ в огне и там нужен честный полпред. А потом ты решил назначить Маликова. И вот тут-то Асланов перепугался. Потому что в республике знали, что Ибрагим твой друг, а Ниязбек вытащил тебя из моего подвала. Как ты думаешь, кто распространял эти слухи, что Ибрагим станет президентом? Ты? Асланов? Его детки? Нет, их распространял замглавы Администрации президента.

Панков молчал.

– Просто Иван Витальевич не рассчитал, – продолжал Арзо. – Ибрагима убили. И он остался с тобой в качестве полпреда и без денег. И тогда он решил сыграть в ту же игру снова. Только на этот раз с Ниязбеком в роли главного пугала. Конечно, трудно было поверить, что ты назначишь Ниязбека президентом, все-таки он чересчур…

– Чересчур горец, – угрюмо сказал полпред.

Ну если хочешь. Чересчур горец. Но можно было разогреть ситуацию до такой степени, чтобы Асланов в это поверил. И он поверил. Он полетел в Кремль. Как ты думаешь, Слава, почему Иван Витальевич не позвонил тебе ночью? Почему он позвонил только утром? Потому что ночью он дожимал Асланова! Представляешь, сколько он выжал? Два миллиарда долларов ежегодно, из них половина уходила на счета в саудовских банках, и так в течение последних восьми лет! Сколько денег лежит на счетах, если в Доме на Холме миллионы валяются на полу? А? Это тебе не триллион рублей наличными в железнодорожном вагоне. Панков вздрогнул.

– Ты хочешь сказать?

– Да. Тот триллион тоже ушел Ивану Витальевичу. Следующий вопрос сорвался у Панкова с губ раньше, чем он осознал, что спрашивает:

– Скажи, Арзо, а почему ты служишь нам? Мы искалечили твоего сына. Мы убиваем твой народ.

Чеченец сидел напротив Панкова. Подтянутый, прямой, с легкой сединой в волосах, и вдруг Панков понял, что знает ответ, и знает его от самого Арзо, который перед обменом всегда калечил русских солдат. Не потому, чтобы получить удовольствие, а потому, чтобы нанести максимальный ущерб врагу. Ведь самый страшный ущерб – это не мертвец, про которого все забыли. Самый страшный ущерб – это калека, который не может работать, просит милостыню и сеет в обществе боязнь, страх, и нелюбовь к попрошайкам. «Он помогает нам калечить друг друга, – вдруг понял Панков. – Один калека в Кремле с ампутированной совестью – это в тысячу раз страшней миллиона безногих в метро. Этого калеку не выдержит никакая страна. Никакая экономика».

Арзо улыбнулся и сказал:

– Какая разница? Вы лучше платите.

У Панкова было такое чувство, как будто его вывернули наружу, намотали на тряпку и этой вывернутой стороной вымыли общественный туалет.

– Иди к Ниязбеку, – сказал чеченец, – и объясни ему, что он должен уйти. Все равно толку не будет. Его объявят сепаратистом, а Дом на Холме возьмут штурмом.

– И положат при этом половину правительства?

Арзо пожал плечами.

– Тех, кого убьют, объявят сообщниками Ниязбека. А те, кто уцелеет, станут освобожденными заложниками. Это будет замечательный штурм, совершенно без невинных жертв. Все, кто умрет, будут террористы, а кто выживет, будут их пленники.

Полпред молчал.

– Он не опасен, его отпустят. Дело он сделал. Бабки заплачены. Пусть идет куда хочет. – Арзо осклабился и добавил: – А то ведь моих пошлют на штурм. Забавно, правда? Арзо Хаджиев и его федералы уничтожили террориста Ниязбека Маликова. Могло ли тебе такое присниться в том подвале?

***

Когда Панков и Арзо вышли из кабинета, полпред заметил, что полковник из «Альфы» держится как-то странно и пристально вглядывается в лицо чеченца.

Они вышли из здания, и тут Панков вспомнил, где он раньше видел полковника Мигунова. Это был тот самый «альфовец», который сопровождал Арзо по московским ресторанам в девяносто девятом году.

Мигунов бесстрастно посмотрел вперед, туда, где Арзо отдавал короткие злые приказания своим бойцам, и Панков вдруг понял, что Мигунов его тоже узнал.

– Я ошибаюсь, – спросил полковник, – или это тот чечен, которого мы охраняли? Он еще рассказывал про вас и про погреб.

– Это он.

– Да? А кто же тогда террористы?

– Вообще-то ими руководит тот человек, который тогда вытащил меня из погреба, – ответил полпред.

***

Прошло полсуток с тех пор, как Панков был в захваченном здании первый раз, и ручеек из сортира стал еще больше. Кто-то содрал ковровую дорожку, по которой он тек, и положил по мрамору кирпичи, и ручей теперь с шумом тек между кирпичей к лифтовой шахте.

Лифт работал.

Ниязбек встретил его там же, где раньше, – в кабинете президента Асланова. Он выглядел спокойным и подтянутым, и под распахнутым воротом камуфляжа Панков заметил чистую белую майку. Короткие влажные волосы были недавно вымыты, и упрямый подбородок Ниязбека был гладко выбрит. На одном из стульев лежал сложенный вчетверо молитвенный коврик, и при виде этого коврика Панков вспомнил, что не мылся со вчерашнего дня.

В кабинете, кроме друзей Ниязбека, были еще Дауд и мэр Торби-калы. Они смотрели какое-то видео и цокали языками. Пленка была явно снята скрытой камерой, и Панков вдруг сообразил, что в сейфах здесь хранили не только деньги. Бог знает сколько компромата взяли мятежники в этом здании.

– У тебя невеселый вид, Слава, – сказал Ниязбек.

– Я хочу говорить наедине.

Ниязбек помолчал, потом, кивнув головой, вышел в комнату отдыха. Панков пошел за ним. Следом за ними пошли Хизри и Джаватхан.

Панков сел в широкое кожаное кресло, а Ниязбек так и остался стоять у входа. Приклад автомата за его плечом почти задевал притолоку. Хизри, улыбаясь, отошел к стойке бара и рассматривал дорогие бутылки с безразличием вегетарианца, глядящего на витрину с вырезкой.

– Я сказал – наедине.

– Считай, что мы одни.

Панков понял, что Ниязбек не хочет, чтобы про него говорили, что он о чем-то договорился с русским один на один.

– Президент Асланов не уйдет в отставку. Тебе лучше уйти отсюда, пока дело не кончилось резней. Я готов обещать тебе что угодно. Расследование в Харон-Юрте. Наказание всех виновных. Я взял под арест Шеболева. Я уволю Арзо. Ты будешь героем. Но Асланов остается.

Ниязбек помолчал.

– Почему?

– Потому что… в Кремле считают, что только он может справиться с ситуацией.

– Потому что он заплатил деньги за должность, ты хочешь сказать.

Панков поднял глаза.

– Да. Он заплатил деньги за должность. И если тебе интересно узнать, когда ты захватил Дом на Холме, ему пришлось выложить вдвое больше. Ты сильно помог заработать моему начальству, Ниязбек Все молчали.

– Послушай, Ниязбек, – сказал Панков, – там, внизу, десять тысяч человек. Уже больше, наверное. И они там не оттого, что ты враждуешь с Аслановыми. Они там оттого, что у них пропадают родные и близкие. С этой проблемой будет покончено. Ты будешь героем. Тебя никто не тронет. Ты…