Тайна родной крови Болдова Марина

Глава 51

Не спрашивая, Вера Михайловна открыла дверь, будучи уверенной, что увидит перед собой Лыкова, незадолго до этого предупредившего о скором приходе. Голос у того был встревоженный, она долго потом не могла успокоить сильно бьющееся сердце. Вспомнив, как начинал беситься ее муж, когда она, по его словам, «бежала впереди собственного визга», заставила себя подумать о чем-то другом – в голову пришла неожиданная мысль о Катином похитителе. Она даже улыбнулась – какая-то необъяснимая симпатия, даже нежность, проснулась в ней на миг. Это она могла объяснить только одним – материнским эгоизмом: Катины затуманенные грустным счастьем глаза делали счастливой и ее. Несмотря на следующую за этим печаль – недолгим и горьким было дочкино счастье.

На пороге стояли четверо, двое из них – в полицейской форме.

Вера Михайловна изумленно молчала, не найдя даже слов элементарного приветствия.

– Мы можем войти, уважаемая Вера Михайловна? – голос говорившей показался ей знакомым, и лишь через мгновение, когда та вышла из-за спины полицейского, она поняла, кто перед ней – спрашивая Тимура по телефону, она представилась Бобровой Людмилой Степановной, юристом органов опеки.

– Да, конечно, – спохватилась она, машинально растирая вмиг похолодевшие пальцы рук.

– Не нужно так волноваться, – вторая женщина, вошедшая за Бобровой, успокаивающе дотронулась до ее руки. Вера Михайловна отстранилась. – Мое имя – Ирина Александровна Чигирева. Мы с вами уже встречались при оформлении документов на опеку, помните?

– Я помню.

– Вера Михайловна, где дети? – вдруг довольно жестко спросила Чигирева, решительно продвигаясь в сторону спальни мальчиков.

– Мои дети обедают, Ирина Александровна, – уже спокойно ответила она.

– Ваши? Ну, это поправимо! – резко изменила маршрут Чигирева, сворачивая в коридор, который вел на кухню.

– Может быть, вы объясните, на каком основании вы ворвались в мою квартиру? – повысила голос Вера Михайловна, почувствовав вдруг злость на наглую бабу.

– Основания? Поверьте, их достаточно! – отрезала Чигирева, распахивая кухонную дверь. – Здравствуйте, дети!

Раздался звон разбившейся тарелки, Вера Михайловна поймала испуганный взгляд Ромки, и у нее потемнело в глазах. Нет, никто не смел пугать ее детей! И так бесцеремонно вламываться в ее квартиру!

– Выйдите вон, госпожа Чигирева, из помещения, где едят дети! Снимите обувь, вымойте руки, и тогда, возможно, я вас туда впущу! И будьте добры показать документы, хоть как-то оправдывающие ваше поведение! – четко выговаривая каждое слово, произнесла она.

– Я бы не советовала вам…

– Документы, пожалуйста, – чуть громче повторила Вера Михайловна.

– Да будут вам документы! Что вы так разволновались! – заметно сбавила обороты Чигирева, выходя в коридор. – Вера Михайловна, мы пока просто зашли к вам посмотреть, в каких условиях живут дети, взятые вами на воспитание из детского государственного учреждения. Согласитесь, мы должны это знать! И не обязаны предупреждать вас заранее о нашем визите!

– Да, Вера Михайловна, не нужно волноваться заранее, – быстро проговорила Боброва, быстро отводя взгляд.

– Хорошо. Проходите и осматривайте все, что вам нужно, – сделала неопределенный жест рукой Вера Михайловна.

Заглядывая во все комнаты подряд, Чигирева быстро обошла квартиру и вернулась в прихожую, где у двери замерли два парня в форме. За ней семенила Боброва. Все это вдруг показалось Вере Михайловне плохим спектаклем, разыгранным с одной целью – напугать. Она понимала, что это – начало травли, о которой когда-то давно, еще только при первых шагах к успеху, предупреждал ее муж. Она тогда просто посмеялась, не веря ни одному его слову, но наивно веруя в торжество искусства и таланта над серостью мышления чиновничьего ума. «Вера, как только запахнет деньгами, они слетятся, как вороны! И каждый будет рвать у тебя из рук свой кусок! А дети станут разменной монетой! Пока они просто детдомовские оборвыши, но их способности и твой талант педагога сделают их курами, несущими золотые яйца! И славу, известность!» – говорил он ей, когда они выходили из районной администрации с подписанными бумагами на опеку над Ромой, Кириллом, Тимуром и Фаиной.

– Вера Михайловна, а где ваш муж? – этот вопрос Бобровой заставил ее отвлечься от воспоминаний.

– Он больше не живет с нами, – честно ответила она.

– Что так? – с насмешкой посмотрела на нее Боброва.

– Мы расстались, но он продолжает участвовать в жизни нашего ансамбля, ездит с нами на фестивали, помогает в работе.

– И официально вы не разведены?

– Нет. Но это – дело времени, – опять честно ответила она.

– И дети останутся без опекуна, – удовлетворенно констатировала Боброва.

Вера Михайловна промолчала.

– Мы встретимся с вами в суде, Вера Михайловна. Я не думаю, что дальнейшее пребывание несовершеннолетних Тимура и Фаины Сафиных, Романа Величко, Кирилла Рощина в вашем доме будет одобрено судом в связи со сложившимися у вас семейными обстоятельствами. Более того, я буду настаивать на применении к вам мер взыскания по факту эксплуатации детского труда и присвоения средств, вырученных от концертов с их участием. А также по факту нецелевого использования средств, выделенных вам государством на поездки за рубеж на фестивали и конкурсы.

– Государством? Мы ездим на частные пожертвования. А зачем вам все это нужно? – ошеломленно спросила Вера Михайловна.

– Поверьте, уважаемая, мы действуем только лишь в интересах детей! – торжествующе закончила Боброва, выходя из квартиры. – И в нашем государстве незаменимых нет! Вы слишком преувеличиваете свои заслуги как педагога, Вера Михайловна! Вы – не единственная, кто может собрать под своим крылом талантливых детей!

«Эксплуатация? Деньги? Присвоение средств? О чем она? – закрыв за визитерами входную дверь, Вера Михайловна без сил опустилась на пуфик. – Они хотят отобрать у меня детей?!»

– Мама Вера, мы никуда не уйдем! – Ромка подошел к ней и присел на корточки. – Ты только не плачь!

– Пусть только попробуют сунуться! – пробасил Кирилл, пристраиваясь рядом.

– Это не вам решать, сопляки! – раздался злой и насмешливый голос Тимура, державшегося поодаль. – Будем жить в нормальной семье!

– А я тоже не хочу уходить от мамы, – тихо проговорила Фая, выдергивая свою руку из жесткой ладони брата.

– Молчи, дура! Женщина должна молчать! – зло толкнул ее Тимур в сторону. – Да пошли вы все!

Вера Михайловна едва успела удержать Кирилла и Ромку, рванувших к Тимуру. Крепко обхватив их запястья, она смотрела на входную дверь. «Мне помочь может только Костя. Да. Он сейчас придет, и все проясниться. Он найдет выход. А у меня больше нет сил. Я устала. Я оказалась слабой, ни на что не способной. Даже на то, чтобы сохранить семью», – думала она, сглатывая подступивший к горлу горький комок.

И только тепло рук присмиревших рядом мальчишек давало ей надежду и даже некую уверенность, что все еще будет хорошо.

Глава 52

Отпустив приходящую няню, Ника еще раз заглянула в детскую – малыш спал. Можно было позволить себе небольшой отдых – чашка обжигающе горячего кофе, сигарета и пасьянс. Она вышла на небольшой балкончик, где уместился круглый столик и тонконогий стул. Квартирка была уютной, но Ника, особенно в последнее время, часто вспоминала дом в поместье Хмелевских, где чуть было не стала полновластной хозяйкой. «Ничего, все еще будет. Я подожду», – в который раз успокоила она себя, затягиваясь сигаретой и выкладывая нужную карту в расклад. Умение терпеливо ждать она считала не худшей своей привычкой.

…После детского дома она легко поступила в университет на бюджет – льготы сироты дали ей преимущество в конкурсе. От общежития отказалась сразу, решив жить в бабушкином доме в пригороде. Она помнит тот день, когда, повернув ключ в замке, открыла дверь и вновь попала в свое детство. Паутина, словно серая кружевная накидка, покрывала всю мебель, отчего комната, казалось, была в тумане – сказочном и таящем в себе неожиданные загадки. Для Ники оно так и было. Смахивая метелкой паучье кружево, она постепенно узнавала каждую вещь в доме. Дойдя до зеркала, сдернула белую ткань и остановилась. За витую металлическую раму были уголками заткнуты фотографии. Цветными были только ее снимки. Бабушкина, мамы и отца – черно-белыми. Ника вынула их и разложила на столе. Да, теперь она видела, насколько была не похожа ни на одного из них. Простоватые округлые лица с близко посаженными маленькими глазками у бабушки и мамы и вытянутое, худое лицо отца. В кого она такая красавица, Ника не знала.

В тех бумагах, что дала ей директор детского дома при прощании, был отказ от родительских прав на Веронику Арсентьевну Леонтьеву некоей Аллы Арсентьевны Леонтьевой шестьдесят седьмого года рождения. Быстро просчитав возраст предполагаемой матушки на момент ее появления на свет, Вероника все поняла. Школьница Аллочка согрешила по дурости, а папочка Аллочки дал ее ребенку отчество. А потом ее, Веронику, сбагрили в пригород приемным родителям. Ей сохранили только имя – Вероника, Ника.

Первый курс в университете дался ей трудно – сказалась слабая подготовка в школе. Выручала уникальная память – с первого прочтения Вероника запоминала целые темы, тогда как другим приходилось их зубрить. Со второго курса учиться стало проще. Вероника вовсю эксплуатировала сокурсников мужского пола, заставляя выполнять за нее лабораторные работы. Ей оставалось только красиво оформить результаты. Сам физический смысл работ ей на пальцах объясняли парни, иногда даже добиваясь первенства лишь затем, чтоб задержаться рядом с ней на лишние полчаса. Признаний в любви она наслушалась вдосталь, никак не реагируя даже на серьезные предложения руки и сердца. У Вероники уже тогда была поэтапная цель в жизни. Первым пунктом стояло – найти мать.

Это оказалось несложно. Алла Арсентьевна Шустова, в девичестве Леонтьева, была личностью публичной. Кроме того, родной дед Вероники оказался генералом, что привело ее поначалу в восторг, но воспитанная сиротским детством осторожность шепнула ей, что радоваться пока нужно тихо, не хвалясь. Поделилась она только с подругой Ларой Корсун. Теперь можно было приступать к следующему шагу – собственно визиту в отчий дом. То, что ее там не ждут, Ника прекрасно понимала. Но отступать от своего плана не собиралась. Поплакав над горькой долей Вероники, Лара вызвалась быть рядом и заявила, что напишет книгу о ней, только несколько позже – после того, как та встретится с родной матерью. «Это будет женский роман со счастливым концом. Твоей маме было всего шестнадцать, когда тебя родила. Она просто испугалась ответственности и молвы, а родители не оказали ей никакой поддержки, поэтому и оставила тебя в роддоме. Вот увидишь, она тебе обрадуется! А как иначе – ведь ты же ее плоть и кровь!» – повторяла Лара Нике, а та ей верила и не верила.

Она даже и предположить не могла, насколько Лара ошибалась! Первый раз Ника сунулась в квартиру Леонтьевых через несколько дней после разговора с подругой. Она видела, что Лара эмоционально переживает за нее едва ли не больше, чем она сама, поэтому согласилась, чтоб та ждала ее возвращения в сквере неподалеку от генеральского дома. Она зашла в подъезд за каким-то человеком, по виду сантехником. Поднялась на этаж, позвонила в нужную квартиру. Дверь открыл дед – она узнала его по фотографии, висевшей в вестибюле дома офицеров. А дальше… Буквально через несколько минут заплаканная Вероника выбежала из подъезда, перебежала проезжую часть улицы на красный сигнал светофора, плюхнулась рядом с Ларой на скамейку и разрыдалась в голос. Зло всхлипывая, рассказала той, как грубо ее турнули. Подробности привели Лару в такое негодование, что она, красневшая даже от слова «дура», произнесенного в ее присутствии, выругалась матерно, чем мгновенно отрезвила опешившую Веронику. «Не реви! Этот старый козел наверняка подумал, что ты простая шантажистка, не разобрался с ходу, вот…» – Лара вдруг сжала кулачок и погрозила то ли генералу Леонтьеву, то ли всему генеральскому дому в целом. Вероника вытерла слезы и осторожно покосилась на подругу. Тогда она поняла, что Ларочка Корсун, нежная, чувствительная девочка, имеет и вторую, скрытую сторону натуры – ее нужно только разозлить. И стала доверять ей еще больше – сама Вероника обычно сдерживала при ней рвущиеся наружу грубость и хамство. На вопрос, что же конкретно сказал ей дед, Вероника уже не таясь ответила: «Послал на… Пригрозил, если еще раз сунусь – сдаст в полицию как мошенницу. И добавил, чтоб не смела даже приближаться к его дочери. Он прекрасно понял, кто я!»

Они по возможности следили за подъездом дома. «Когда-нибудь старик сдохнет, и я ее достану, мою матушку!» – обещала им обеим Вероника, и Лара согласно кивала.

Однажды летним вечером, сидя на все той же скамейке в сквере, с которой очень хорошо просматривался подъезд дома, они увидели, как из знакомого уже им черного «мерседеса», пошатываясь, вылез сам генерал Леонтьев. Держась одной рукой за стену дома, второй он пытался набрать код на замке подъезда. Лара, ничего не говоря Веронике, быстро перебежала дорогу, подошла к нему и предложила помощь. Вероника видела, как тот кивнул.

Когда за ним захлопнулась дверь подъезда, Лара вернулась. «Он не пьян, запаха нет. Ему, видно, очень плохо. И, Ника, у него кровь на манжете куртки! И правая рука в крови!» – она с испугом посмотрела на Веронику. Они обе тогда подумали одно и то же – дед кого-то убил! Почему-то им пришло в голову только это объяснение. Вскоре к подъезду подкатила «Скорая», и подруги, дождавшись, когда та уедет, покинули свой пост.

Дома у Вероники они решили твердо – она пойдет к матери только после смерти генерала, сколько бы ей ни пришлось ждать.

По иронии судьбы или по высшей ее справедливости, через два года у Вероники случились два радостных события в один день – торжественное вручение ей диплома физика и похороны генерала Леонтьева. Выползая из недельного празднования, Вероника обещала Ларе, что нанесет визит матери в ближайшие дни. И тогда уже Лара Корсун сможет продолжить писать начатый когда-то роман о ее судьбе.

Они обе тогда не знали, что встреча дочери и матери очень круто изменит все жизненные планы Вероники. И верная подруга по-прежнему будет помогать ей делом и поддерживать морально.

Глава 53

Борин вызвал Шустову в комитет повесткой, не надеясь, что та добровольно согласится на еще одну беседу. Мысленно он перевел ее из пострадавшей в свидетели, и тут же подумал, что не удивится, если та окажется причастной к преступлениям, пусть даже косвенно.

Шустова опоздала на полчаса, с порога заявила, что временем для долгих разговоров не располагает, а затем милостиво разрешила ему, Борину, задавать вопросы.

Борин почему-то даже не удивился такой откровенной наглости.

– Алла Арсентьевна, расскажите все по порядку. Начните с имени отца девочки.

– Отца? Михаил, кажется. Да какая разница? Это был случайный человек в моей жизни.

– Настолько случайный, что вы родили от него дочь?

– Не хотела я никого рожать! Поздно поняла, что беременна. Отец сразу сказал, что берет вопрос с ребенком на себя. Что я могла тогда сама решать? Мне было шестнадцать, десятый класс! С самого начала все пошло не так. Если бы не начавшиеся раньше времени схватки, я бы родила в роддоме в пригороде. К тому времени туда привезли бы и будущую мать ребенка. Сразу же роженицей должны были записать ее, никаких лишних бумаг! Но, когда резко заболел живот, я испугалась. Дома никого не было, я так кричала, что прибежала соседка и вызвала «Скорую». Отвезли в первый роддом. Пока ехали с дачи родители, девочка появилась на свет. Как позже рассказал отец, упрямый главврач роддома отказался подписать поддельные карту роженицы и выписку на имя будущей матери Вероники.

– Но девочку все же отдали ей?

– Да, я написала отказ от ребенка, а приемные мать с отцом тут же оформили удочерение. Отец им заплатил приличную сумму. Вероника никогда не должна была узнать, что я ее мать. Собственно, прошло больше двадцати лет, как она вдруг пришла ко мне. Я только что похоронила отца, два года перед этим лежавшего без движения. Пришлось ее впустить в квартиру – вела она себя отвратительно, как хабалка, – Шустова брезгливо поморщилась. – С порога начала качать права, цепким взглядом оценивая обстановку квартиры.

– Веди она себя скромнее, вы бы приняли ее более радушно?

– Нет, конечно. Я сразу дала ей понять, что признавать дочерью не собираюсь.

– Про генетическую экспертизу вы не подумали? Девушка могла оказаться мошенницей.

– Подумала. Поэтому разрешила ей выкурить сигарету в гостиной, где мы сидели. Окурок ее мерзких дешевых сигарет был вполне пригоден для анализа.

– И?

– К сожалению, она действительно моя дочь.

– Она приходила к вам еще?

– Нет. Больше ни разу в своей жизни я ее не видела.

– Как вам удалось от нее избавиться так надолго? Вы дали ей денег?

– Немного. Я прекрасно понимала, что вымогательство будет продолжаться бесконечно. Поэтому, отдала еще и документы отца и сумела убедить, что этим обеспечу ей прекрасное будущее.

– Вы рассказали ей историю Хмелевских?

– Да, полностью. Начиная с ограбления.

– Что именно убедило ее поверить вам?

– Небольшой спектакль с раскаянием, слезная просьба не портить мне карьеру. Якобы повинившись, я достала папку и, отрывая от сердца, отдала ей с напутствием довести дело жизни деда до конца! – рассмеялась Алла Арсентьевна.

– Неужели она не поинтересовалась, почему вы сами не воспользовались этими документами? Или не отдали сыну?

– Я больная, старая уже тетка, сын-неудачник, кроме женщин и карт ничего на уме нет… ну и так далее, – усмехнулась Шустова. – К тому же я сразу поняла, что она из себя представляет – жадная, недалекая детдомовская девка. Хотя, надо сказать, красива не меньше, чем мой сын.

– Алла Арсентьевна, вы говорите о своей дочери!

– Только не нужно меня упрекать. Ничего, кроме определенного набора хромосом, у нее от меня нет.

– Цинично, – Борин не смог скрыть своего отвращения к этой женщине.

– Зато правда. Как бы то ни было, я избавилась от нее и до сегодняшнего дня не вспоминала. Я даже подумать не могла… неужели устранение детей Хмелевского – дело ее рук? Чудовищно! – Алла Арсентьевна театрально прикрыла ладонью глаза, пряча взгляд.

– Вы не знаете, как и когда Вероника выехала в Польшу?

– В Польшу? Ах, да… где-то через полгода после визита ко мне. В записях отца было ясно указано, что Казимир перебрался в Польшу в девяностом году. Мне оставалось только убедить ее, что без капитала он никак не мог выехать! А значит, все награбленное отцом взял с собой. Учитывая, что отец его жены работал в министерстве иностранных дел, Казимир мог спокойно вывезти и коллекцию камней, и яйцо Фаберже, за которыми так долго охотился мой покойный батюшка.

– А как же тот факт, что генерал Леонтьев нашел Зосю Хмелевскую живой и здоровой? Вы о нем умолчали?

– Да, умолчала! Мне нужно было, чтобы девица убралась от меня подальше. И она убралась! Все, точка. Остальное меня не волнует.

– От кого вы узнали, что она уехала?

– От нее же и узнала. Эта дурочка позвонила мне из аэропорта в день вылета. Сообщила, что вышла замуж за поляка и уезжает на ПМЖ. Попрощалась навсегда, так сказать.

– Фамилию мужа она не произносила?

– Кажется, что-то сказала… но – нет, не припомню точно. Какой-то ее однокурсник, одноклассник… нет, не помню.

– Врублевский?

– О! Да, точно. Она сказала: «Я теперь стала пани Врублевской, мама». Мама! Какая я ей мать? – возмущенно вскрикнула Алла Арсентьевна.

– Точно, никакая, – тихо произнес Борин, подписывая Шустовой пропуск.

Он так же тихо выругался, когда за ней закрылась дверь. Ему вдруг нестерпимо захотелось обнять свою маленькую Стаську, вдохнуть запах родного ребенка, рожденного любимой женой. Он вспомнил себя, испуганно мечущегося по холлу родильного дома, куда привез Дашку рожать его, Леонида Борина, дочь. И то чувство гордости, которое распирало его, когда впервые поднял кружевной уголок одеяльца и увидел сморщенное красненькое личико малышки. Представив, что этого могло и не состояться в его жизни, Борин ужаснулся. Быстро рассовав по карманам телефон, две связки ключей и бумажник, он выскочил из кабинета. Мысленно Борин уже нарисовал картину: он за накрытым к обеду столом, напротив него сидит, подперев кулачком подбородок, Дашка, под столом в его ногу упирается морда пса, соскучившегося по запаху хозяина, а рядом верещит о чем-то своем Стаська, с обожанием заглядывая ему в лицо.

Глава 54

– Вера, к сожалению, суда не миновать, – Лыков присел на низкий подоконник кухонного окна и тут же резко вскочил – в спину ему уперся кактус. Несколько колючек впились в кожу через туго натянутую футболку.

– Иди сюда, Костя! Что ты как маленький, не видишь, куда садишься? – Вера Михайловна провела рукой по спине Лыкова, нащупывая колючки. Лыков замер. Он до сих пор не мог привыкнуть к обыденности ее прикосновений. Блаженное тепло разлилось по телу, мышцы расслабились, и он, развернувшись, обнял Веру и крепко прижал к себе. Она доверчиво уткнулась лбом ему в подбородок.

– Мама Вера, там! – в дверном проеме стоял Семка и жестом показывал куда-то себе за спину. – Ух ты!!! Что это вы?! Здравствуй, дядя Костя, а я и не заметил, когда ты пришел!

Лыков вопросительно посмотрел на Веру – мол, не пора ли признаться, что он никуда и не уходил? Но она, как всегда, отвела взгляд.

– Не «ты», а «вы», Сема! Веди себя прилично. Что там у вас произошло? – Вера Михайловна высвободилась из рук Лыкова и вышла за сыном.

– Там пришел следователь Борин с человеком, – Семка распахнул дверь в гостиную.

С дивана одновременно поднялись двое мужчин. Лыков подошел к ним и пожал руки.

– Добрый день, Вера Михайловна. Знакомьтесь, Корсун Дмитрий Олегович, адвокат. Будет представлять ваши интересы в суде.

– Спасибо. Вы уверены, что мне понадобятся услуги адвоката? – с надеждой на отрицательный ответ все же спросила Вера Михайловна.

– Вера, да. Потому что ты должна быть готова к любым вопросам со стороны органов опеки.

– Хорошо. Что от меня требуется?

– Простите, что перебиваю, – Борин бросил взгляд на старинные напольные часы. – Я сегодня вылетаю в Польшу к Хмелевским. Вера Михайловна, хотел спросить – могу я переговорить с Катей? Она у вас?

– Нет. Катя в своей квартире. Что-то случилось? Вы задержали похитителя? Но, насколько я понимаю, никакого дела о похищении нет?

– Да, Алекс Злотый задержан. Вы правы, в России ему обвинение предъявлено не будет. Но я должен его доставить к польским коллегам. Он подозревается в тяжком преступлении на их территории.

– Если вы немного задержитесь, Леонид Иванович, Катя подойдет к нам. Я позвоню ей.

– Хорошо, я подожду.

Вера Михайловна набрала на мобильном номер дочери.

– Катюша, зайди сейчас к нам. Да, это важно. Хорошо, мы ждем, – Вера Михайловна убрала телефон в карман платья. – Леонид Иванович, ей нельзя волноваться. Как-нибудь помягче, хорошо?

– Постараюсь, – Борин вздохнул. Просьба Злотого о встрече с Катериной Шторм не была для него неожиданностью.

– Вера, пока Кати нет, давай, ты переговоришь с Димой.

– Да, Вера Михайловна, – Корсун достал диктофон. – Не возражаете, буду записывать? Хорошо. Начните с того, как к вам попали четверо подростков из детского дома. Почему именно они?

– Так получилось, что три года назад из моего ансамбля ушли сразу пятеро учеников. Нет, не подумайте, что они забросили музыку. Просто выросли. Две девочки вышли замуж и уехали. Одна живет сейчас в Люксембурге, музицирует только для мужа, – Вера Михайловна улыбнулась. – Вторая в Италии. Мальчиков забрали в армию. Тогда Костя, то есть Константин Юрьевич, предложил нам с мужем посмотреть детей в детском доме. Прослушивания как такового не было. Я предложила детям заняться музыкой. Откликнулись двенадцать человек. Но через месяц занятий остались только четверо. Кирилл Рощин – его родители были артистами эстрады. Роман Величко в детском доме находился меньше года, до этого жил с бабушкой, которая водила его и в музыкальную школу, и на дзюдо. Он был из всех самым подготовленным. И в школе Рома отличник, побеждает в математических олимпиадах! Очень разносторонне талантливый мальчик.

– И Сафины?

– Да. Я сразу почувствовала в них потенциал. К тому же, у Тимура недетское упорство. Я решила взять всех четверых. Муж отговаривал меня от опеки над Тимуром и Фаиной. Да и воспитатели их тоже. Даже Виктория Павловна Соловьева, директор детдома, сомневалась в моем выборе. Я и сейчас толком не могу объяснить, почему не прислушалась к их мнению. Они оба, и Тимур, и Фая, очень одаренные музыканты. У Фаины уникальный тембр голоса. С ней я занимаюсь и вокалом.

– Дети были рады, что вы их забрали из детского дома?

– Рады. Но по-разному. Восторженно воспринял переезд только Кирилл. Рома – очень спокойно. Тимур – настороженно. Фая же во всем подражает брату.

– Вы в курсе, что именно он рассказал о том, что вы, простите, избиваете детей, заставляете их заниматься по полдня, не кормите вдосталь? – Дмитрий Олегович нарочно не выбирал выражений.

– Дима! Что такое ты говоришь! – не выдержал Лыков. – Ты же понимаешь, что его вынудили так сказать!

– Я понимаю, Костя. Важно, чтобы Вера Михайловна была готова ответить на эти обвинения.

– Мне нечего ответить вам. Это настолько абсурдно, что даже оправдываться не имеет смысла.

– В суде придется. Вы знаете, каким образом добываются подобные признания от детей? Я вам расскажу. Вопрос, который поставлен перед ребенком, звучит примерно так: «Было ли такое, что тебе не давали еду, когда ты очень хотел есть?» Ребенок, конечно же, отвечает: «Да». А то, что это случилось один-два раза и только потому, что в тот момент у него болел живот, или врач прописал диету, он не говорит. Просто потому, что об этом не спросили. А утвердительный ответ уже получен! Да, было такое! Морили голодом!

– Иезуитство какое-то, – Вера Михайловна поморщилась. – Вы правы, у Тимура хронический гастрит с частыми обострениями. Естественно, в периоды болезни он на диете!

– Сколько по времени идет репетиция?

– Максимум два часа после обеда и столько же после ужина в будние дни. Еще одна утренняя репетиция добавляется в воскресенье. Перед поездками на фестивали и конкурсы – да, репетиции чаще. Но выезжаем мы лишь летом и редко на зимних каникулах.

– И главный вопрос, Вера Михайловна. Кем и каким образом происходит финансирование ваших поездок?

– На этот вопрос я отвечу, – Лыков похлопал рукой по пухлой папке, лежащей на столе. – Все поездки – спонсорские. Ни рубля из бюджета выделено за эти годы не было. Все отчеты Вера представляет спонсорам в полном объеме, до рубля расписывая расходы.

– Но Боброва утверждает, что у нее на руках документы, подписанные Верой Михайловной. Ведомости на получение целевых средств на поездки.

– Какие документы? Я ничего не подписывала! А Боброву впервые увидела только здесь, когда они с Чигиревой ворвались к нам в квартиру в сопровождении полиции!

– Дима, я же тебе говорил!

– Успокойся. Я буду требовать проведения почерковедческой экспертизы. И тогда уже речь пойдет о мошенничестве и подлогах в органах опеки. И последний пункт обвинений. На что вы, Вера Михайловна, расходуете средства, вырученные за концерты?

– Не поняла. Какие средства? То есть мы деньги получаем за выступления? В домах культуры перед ветеранами, на сценах домов престарелых? Где мы еще давали концерты… Ах, да! В хосписе перед онкобольными детишками! Да! Там один мальчишечка, помню, медвежонка своего Семке подарил! И так радовался, что тот его взял! Только не разрешили нам вынести игрушку за пределы отделения. А Семку я потом сутки не могла успокоить – не игрушку жалко ему было, мальчика. Понял своим сердчишком, что мальчик умирает. Еще старики, детьми своими в домах престарелых запертые, конфетами угощали нас. Кипяток из эмалированных чайников нянечка разливала в покоцанные кружки. У каждого своя кружечка, еще из дома привезенная с личными вещами. Да, понимаю, может быть, и не нужно было детей в такие заведения возить. Тяжело потом успокаивались, долго. Но радость хотели доставить тем, кому жить осталось… А вы – средства! – Вера Михайловна расплакалась.

– Простите. Я должен был… поймите.

Борин сидел тихо, не вмешиваясь в разговор. Но внутри его кипела злость, крайне редкое для него чувство. В гневе он пребывал всего раз в жизни, и направлен тот был на конкретного человека – бывшего мужа его любимой Даши, внезапно «воскресшего» из мертвых[15]. Сейчас же злился на незнакомых пока еще ему теток из опеки, грубо и бесцеремонно вмешавшихся в жизнь музыкальной семьи Бражниковых. «Вернусь из Польши, сделаю все, что от меня зависит, чтобы помочь Вере Михайловне. И расскажу Дашке. Она с радостью выступит в суде в ее защиту», – Борин обернулся на скрип открывшейся двери.

– Добрый день, – Катя поздоровалась со всеми сразу и присела на стул.

– Здравствуйте, Катя. Это я попросил Веру Михайловну пригласить вас.

– Зачем? Я уже вам все сказала, – она пожала плечами. – Или… вы арестовали Алекса? Да? А по какому делу? Мама Вера, ты заявление не забрала? А ты сказала, что он – мой брат?

– Катя, подождите. Алекс Злотый задержан не по обвинению в вашем похищении. На территории России он закон не нарушал. Его ждут в Польше.

– Почему? Он был в розыске?

– Злотый же говорил вам, что он наемник.

– Я думала, что только меня он должен был…

– Нет. Он – профессионал. И не отрицает этого. Сегодня мы с ним ночным рейсом вылетаем в Краков. Я здесь по его просьбе.

– Просьбе? Какой? Впрочем, не важно. Я могу его увидеть, господин Борин?

– Вот именно об этом просит и он – о встрече с вами.

– Я имею право? Как сестра?

– Он вам не брат, Катя.

– Не понимаю. А Зося Адамовна Хмелевская как же? Общая наша бабушка?

– Иван Злотый, ее сын, усыновил Алекса при его рождении. Зося Адамовна воспитала его, как родного внука. И Алекс об этом не знает.

– Не брат… – Катя задумалась.

– Так вас отвезти на встречу? – Борин никак не мог понять, почему девушка медлит.

– А? Нет-нет. Я не поеду, – Катя встала со стула и отошла к окну. – Это все, господин Борин? Тогда, до свидания! Пойду с ребятами пообщаюсь.

Она быстро вышла из гостиной и направилась в комнату к мальчикам.

Борин ошеломленно посмотрел на Веру Михайловну. Она в недоумении пожала плечами.

– Ничего не понимаю. Я поговорю с ней, Леонид Иванович. Возможно, она просто расстроена, – неуверенно произнесла она, выходя вслед за мужчинами в прихожую.

– Верочка, я позвоню, – Лыков поцеловал ее в щеку и открыл входную дверь.

– До свидания, Вера Михайловна, – Борин вышел на площадку.

– Я подготовлю документы к защите. Суд восьмого июля. Не волнуйтесь, все будет хорошо. До свидания, – Корсун вышел вслед за Лыковым.

Вера Михайловна вернулась в гостиную. Там ее ждала Катя.

– Пообщалась? Катя, объясни свое поведение, пожалуйста!

– Я еду в Польшу! Ночным рейсом! И не отговаривай – билет сейчас купила по интернету, шенген не просрочен, отцу позвоню, встретит!

– Катюша! В твоем положении! Ты даже на фестиваль не поехала, врач был против!

– А сейчас я себя чувствую прекрасно. Мама Вера! Ты понимаешь – Алекс мне никак не брат! – она радостно засмеялась. – Не переживай за меня – ну, рожу в Польше!

– И не шути так! – Вера Михайловна испугалась.

– Я побежала, нужно успеть собраться, – Катя поцеловала ее в щеку. – Не волнуйся. Я тебя очень люблю! Прости, но Борина и Лыкова посвящать в мое решение не нужно.

«И не собиралась», – подумала Вера Михайловна, закрывая за дочерью дверь и чувствуя себя соучастницей преступления.

Глава 55

«Наверное, я могу считать себя счастливым человеком», – подумал Казимир Хмелевский, наблюдая из окна за Катей, прогуливающейся по дорожкам сада под руку с бабушкой. Рядом с ними на самокате катался мальчик. Катя то и дело поправляла ему кепку, сползающую на лоб. В этом жесте было столько ненавязчивой заботы, что возникал вопрос, не ее ли это сын. Но нет. Сын был его, Казимира.

Он сам настоял на свидании с ней, бывшей своей невестой Вероникой Врублевской. Ее арестовали в тот же день, когда была взорвана машина Михаэля. Он хотел узнать лишь одно – чем помешали ей его дети? Все сразу? Он резко напомнил, что она для него давно уже никто. В ответ усмехнулась: «Ты – отец моего сына!»

Казимир не сомневался ни мгновения, даже еще не видя мальчика. Такие страшные преступления, на которые пошла эта женщина, могла совершить только безумно любящая свое чадо мать. На экспертизе настояла сама Вероника, хотя Казимир сразу уверил ее, что заберет маленького Виктора к себе и признает как родного вне всяких сомнений. Он задал еще один вопрос, хотя ответ был очевиден. Да, жадность. Та самая непомерная жадность, которая когда-то привела ее к нему в постель. Тогда она рассчитывала стать его законной женой. Он выгнал ее, уличив в измене. Теперь же она надеялась подобраться к наследству Хмелевских через сына. «У меня все бы получилось, если бы не этот придурок Злотый. Вот с кем я просчиталась! У тебя, Хмелевский, должен был остаться один наследник – мой сын!» – она выкрикнула это уже в последнее мгновение перед тем, как ее увел полицейский.

Не полюбить мальчика было невозможно. В поместье все, начиная с кухарки и заканчивая бабушкой Зосей, баловали его кто чем мог. Однако Михаэль, усмотревший в такой слабости домашних один только вред для будущего своего помощника, нанял ему учителя, сам определил программу обучения и строго контролировал выполнение заданий. А маленький Виктор этому был только рад. Первые шесть лет жизни он провел с матерью и няньками по большей части в городской квартире, изредка получая порцию внимания от ныне покойного мужа Вероники, по возрасту больше подходившему ему в дедушки.

Но любимицей мальчика стала Катя. Он ждал появления племянника едва ли не больше, чем остальные, включая его, Казимира. Ему пока не говорили, что через два дня, после суда над Алексом Злотым, Катя улетает обратно в Россию.

Казимир со страхом наблюдал, как слабеет мама Зося. Арест Алекса не был для нее неожиданностью, но как с этим смириться? Проходя мимо ее спальни, он останавливался, прислушиваясь к звукам, слабо доносившимся из-за плотно закрытой двери. Мама Зося часто разговаривала сама с собой. Но разобрать отдельные слова не удавалось. Он тихо стучал, но голос ее тут же смолкал, а дверь не открывалась. Он уходил, понимая, что мама ни с кем не хочет делить свою боль.

Казимир стал часто задумываться, что счастье всегда ходит рядом с горем. Нельзя быть безоговорочно счастливым, у судьбы обязательно припасено очередное испытание. После последних событий он стал фаталистом.