Тайна родной крови Болдова Марина

Глава 46

Зося Адамовна проснулась рано, но вставать с кровати не спешила. Она уже давно приучила себя выполнять специальный комплекс упражнений лежа, растягивая застывшие за ночь позвоночник и мышцы спины и ног.

Зося Адамовна была уверена, что все еще живет только по одной причине – она должна увидеть Сашеньку и многое ему рассказать.

Она догадывалась, что и Саша не говорит ей всей правды о себе. Но даже подумать о такой «профессии» для него не могла! Звонок этой женщины заставил остановиться на миг ее сердце. Очнулась только в клинике. «Хорошо, что Казимир не спрашивает меня об этом звонке. Наверное, боится напомнить. Как бы я ему смогла объяснить причину моего обморока после разговора?» – Зося Адамовна почувствовала приближение головной боли. Рука сама потянулась к коробке с лекарствами.

Сестра вора, сама будучи его сообщницей, к убийцам относилась однозначно – не ты дал жизнь, не тебе забирать! И вот: внук – наемник! Ее ласковый, любящий мальчик – профессиональный киллер.

«Просто принять… не думая, не осуждая, не переживая – принять!» – решила она, пытаясь встать с кровати. Тут же распахнулась дверь, и в комнату вошла сиделка, приглашенная Казимиром из ближайшей клиники.

– Нет-нет! Вам нельзя! – укоризненно посмотрела на нее девушка, поправляя подушки.

– Да все мне уже можно, деточка! – отмахнулась Зося Адамовна, жестом показывая, чтобы та дала ей телефонную трубку.

Она еще раз набрала Сашин номер, чтобы снова услышать бесстрастный голос автоответчика. Она звонила ему накануне вечером, но телефон был отключен. Понять, что с ее внуком что-то случилось, было несложно. Дождавшись, пока девушка выйдет, Зося Адамовна достала из кармана халата его фотографию, положила поверх одеяла и поднесла раскрытую ладонь. «Тепло… Жив!» – успокоилась она, вспомнив вдруг войну, усталых женщин, приносивших в избу ее бабушки черно-белые снимки своих родных мужчин, пропавших на войне.

«Значит, арест…» – Зося Адамовна знала, что это когда-нибудь случится. Знала еще с тех пор, когда впервые смотрела в картах судьбу внука. Только думала она тогда о наказании совсем за другое его преступление…

…Он открывал дверь своим ключом, почему-то долго возился, и Зося Адамовна, удивившись, вышла встретить его в коридор.

Он был настолько пьян, что заметил ее не сразу, пытаясь повесить ненужные уже ключи на крючок, вбитый в стену справа от входа. Вбитый еще дедом, на уровне детского роста, для него, вечно их терявшего, школьника.

Пристроив связку на место, Саша пнул входную дверь. Та захлопнулась с громким щелчком, заставив и так перепуганную Зосю Адамовну вздрогнуть.

– Только сейчас ничего не спрашивай, бабуль, ладно? – проговорил он тихо, проходя мимо нее в свою комнату и закрывая плотно дверь.

Она и не собиралась ничего выяснять, по опыту с мужем зная, что это бесполезно. Но не в силах терпеть неизвестность, разложила тут же карты. Говорят, судьба повторяется через поколение… «Казенный дом», выпавший в раскладе, заставил ее тяжко вздохнуть, но при виде идущей следом карты смерти защемило сердце. «Пока я жива, этого не будет», – решила она, заворачивая оставленную ей бабушкой колоду в пурпурную ткань и убирая сверток в бархатный ридикюль.

Заглянув в комнату внука и увидев, что тот крепко спит, она стала собираться. Ехать было хотя и недалеко, но Зося Адамовна волновалась – каждая встреча с давней подругой давалась тяжело, она до сих пор боялась за нее и ее семью.

После переезда в город Зося Адамовна с Лилей Бас встречалась нечасто. Семья Лилечки быстро разрасталась. Женился внук Борис, родились две правнучки – Сара и Оля. Только летом, в Дарьевке, подруги могли наговориться всласть. Сейчас же стояла холодная осень.

Зося Адамовна не сомневалась, что Лиля поддержит ее. Так оно и случилось. Они вместе решили, что медлить с оформлением документов на выезд в Польшу нельзя. Тем более, Польшей был принят закон о Карте поляка, что упрощало всю процедуру. Нужны были деньги. И тогда Лиля решила, что пришла пора продать украшения, которые оставил Казимир ее семье. «Даже не думай, продадим все! – отвечала подруга на ее возражения. – Все равно я не могу рассказать никому из своих, откуда у меня, простой учительницы, такие несметные богатства! Да и не нужны они нам здесь. Езжай в Москву, вот адрес племянника Иосифа – Захара Лейбсона. Он нам помогал продать то ожерелье, помнишь, когда покупали вам с Андреем дом в Дарьевке? Я ему позвоню, поможет и в этот раз.

Все сложилось более чем удачно. Единственным, что тяжкой болью легло на сердце, стало расставание с подругой. В последний вечер перед отъездом они долго сидели рядом на диване в спальне Лили, вспоминая и жизнь в московской коммуналке, и родных, которых уже давно нет. Арест Зоси, ее мнимая смерть, «воскрешение» и радость встречи переживались заново.

…Тогда, незадолго до ареста, Зося Адамовна отвезла Лилечке все, что вынес из квартиры коллекционера ее брат Виктор. «Если откажешься сохранить у себя ценности, пойму», – сказала она ей, отдавая ларец с коллекцией камней, яйцо Фаберже и шкатулку с ювелирными украшениями. Лиля только улыбнулась. «Если со мной что-то случится, Казимира, скорее всего, определят в детский дом. Вот тебе адрес наших дальних родственников Хмелевских. О них никто из нашего окружения не знает. Сообщи им, только не сразу, а через год. Они усыновят мальчика. И, чтобы они ни в чем не нуждались, прошу тебя отдавать им понемногу деньги и ценности из шкатулки. Только будьте осторожны! Впрочем, мы все уже продумали, они знают, кому отнести золото – это наш человек. Лилечка, будет трудно твоей семье – бери из шкатулки все, что хочешь. Только сохрани коллекцию камней и яйцо Фаберже. Надеюсь, Казимир сам распорядиться этими ценностями, когда вырастет», – она не сомневалась, что подруга выполнит все ее просьбы в точности. Лиля тогда даже не расспрашивала ее ни о Викторе, ни о подробностях ограбления, за что Зося была ей безмерно благодарна. Они обе в тот миг понимали, что прощаются, если не навсегда, то очень надолго…

Вскоре арестовали Виктора, а чуть позже пришли и за ней.

Ее почти не били, Зося Адамовна в какой-то миг даже начала сомневаться, не проговорился ли брат на допросах. Но тут же успокаивалась – нет, не мог. Однако вкрадчивый тон дознавателя Леонтьева ее не обманывал – она жива, пока молчит.

Она выдержала. Суд был скорым, наказание по тем временам обычным – пять лет лагерей.

«Помни, внучка, бог тебя будет хранить от смерти, жить ты будешь долго! Но испытаний он же отмерит тебе щедрой рукой. Но ты все выдержишь, поверь», – сидя на скамье за решеткой и глядя на бесстрастно зачитывающего приговор судью, вспомнила она последний разговор с бабушкой.

Уже там, в лагере, когда ее избили сокамерницы, думала, не выживет – выжила. Выходил не врач – Андрей Злотый. Тогда так и не поняла – кто он здесь? Она видела его на Лубянке. Во время допросов он не раз заходил в комнату, где ее допрашивал Леонтьев. Тот же Леонтьев сообщил, что следователь Злотый ведет ее дело.

Как и почему он оказался теперь в лагере, где она отбывала срок, Зося не знала. Но власть у Андрея Злотого в этом тюремном государстве была безграничной. В ее сторону боялись смотреть даже надзиратели, спешно отводя взгляд, точно пряча свой страх, ненависть и зависть.

А ей было все равно. Ни с кем не общаясь, она почти все время молчала, отвечая только односложным «я» на перекличках. Раз в неделю ее забирал «на свидание» Злотый. Почти не разговаривая, они вкусно ужинали принесенными им продуктами, торопливо, словно воруя, занимались любовью, молча, не говоря ни слов любви, не проявляя ни нежности, ни страсти. Он уходил, оставив ее отсыпаться еще несколько часов в тишине и покое, после чего она возвращалась обратно.

Когда входила в барак, все замолкали, завистливо глядя на нее, посвежевшую и отдохнувшую. Ей было их жаль, даже тех, кто бил ее, потому что она твердо теперь знала – ее срок пребывания здесь недолог.

Однажды, уходя со свидания, Андрей дал ей маленькую таблетку. «Спрячь, завтра выпьешь натощак. Попадешь в лазарет», – он подмигнул ей неожиданно весело и прикоснулся тыльной стороной ладони к щеке. Она только молча кивнула.

Таблетку засунула под язык, еще не вставая с нар. Сознание ушло сразу, очнулась в лазарете на той же койке, что покинула несколько недель назад.

– Тихо, скоро все пройдет, потерпи, – Андрей склонился к самому ее уху. – Скоро все закончится.

Как-то сразу ему поверив, она никогда потом не пожалела об этом…

Зося Адамовна подошла к окну и настежь открыла его. Утренний влажный ветерок легким прикосновением охладил ее лицо. Она прислушалась: со стороны сада раздавалось пение птиц.

Она увидела, как из парадного показался Михаэль. Он сказал что-то проходившему мимо работнику и поднял голову вверх. Зося Адамовна улыбнулась и помахала рукой. Он помахал в ответ и сошел с крыльца.

То, что произошло дальше, заставило ее резко отпрянуть от окна. Звук, оглушивший на миг, сменился громкими криками. Она никак не могла заставить себя вновь подойти к окну, чтобы увидеть, что случилось. Да это и не требовалось. Перед глазами уже услужливо «висела» картинка.

Глава 47

Михаэль посмотрел на часы – ехать в Краков было рано. Будь он один, давно бы уже выехал – встретиться с Элиной, посидеть в кафе хотя бы час. Но ему мешал навязанный отцом охранник. Парень, конечно, не болтлив, но посвящать его в свои личные отношения Михаэль не собирался.

«А личные отношения уже есть», – улыбнулся Михаэль, вспомнив последнюю ночь в своей квартире в Кракове.

…Он вернулся в Краков сразу после похорон Анки. Вернулся с одной целью – встретиться с ней, девушкой из полицейского участка, переводчицей русских. Так она ему представилась там. Михаэль помнил прикосновение ее руки к своему локтю. Не прикосновение – поддержку, когда он, не глядя под ноги, торопливо двигался по больничному подземному переходу. Шел в морг, чтобы опознать тело Анки. Он спотыкался на неровностях пола, она тут же подхватывала его, не давая упасть.

Он так и запомнил – она рядом.

Михаэль не плакал во время церемонии похорон Анки. Не плакал в фамильном склепе, когда закрывали крышку гроба – рядом стоял отец. Он не плакал и потом, уложив его в постель, обессиленного навалившимся горем. Так было нужно. И только переступив порог комнаты сестры, оглядев ее затуманенным от подступивших сразу же слез взглядом, разрыдался, как не рыдал даже в детстве. Не помнил он такого…

От порога добрел до ее кровати и, аккуратно сняв ботинки, прилег поверх молочного цвета покрывала. Проваливаясь в спасительный сон, Михаэль в последний миг вспомнил не лицо сестры, а Элину. Он успел еще сунуть руку в карман пиджака, нащупать там кусочек картона – ее визитку, и только тогда, успокоившись, отключился.

Казалось, что он проспал долго. Открыв глаза, заметил, что в комнате как будто стало темнее. Выглянув в окно, понял – просто небо затянулось тучами, скоро польет дождь. Михаэль даже потряс свои часы, словно сомневаясь, что они показывают правильное время – получалось, что спал он всего двадцать минут. Кожа на щеках была стянута высохшими слезами, и Михаэль, как был, в носках, прошел в ванную комнату сестры. Уже спокойно посмотрев на расставленную на полочках косметику, открыл кран с холодной водой и умылся.

Снимая помявшийся пиджак и надевая куртку, он переложил визитку Элины в карман.

Михаэль набрал номер уже в Кракове, долго слушал длинные гудки, уже собирался отключить телефон, как вдруг девушка ответила. Он сразу понял, что с ней что-то не так – тихое «да» прервалось протяжным всхлипом. «Ты плачешь, Элина? Что случилось?» – закричал он, вмиг холодея. «Ничего, Михаэль, простите… я в порядке», – он понял, что она сдерживает слезы. «Я еду, адрес говори!» – приказал, даже не удивившись тому факту, что Элина его узнала сразу, словно ждала этого звонка Михаэля. «Нет!» – она выкрикнула это слишком испуганно, он даже не стал настаивать. «Тогда жду в кафе. Недалеко от того полицейского участка, помнишь?» – сказал твердо, чтобы у нее не возникло и мысли отказаться. «Помню… я постараюсь», – почти прошептала в ответ.

Михаэль сел за тот же столик, и ему показалось, все повторяется – и официант тот же, кофе не такой горячий, как он любил, весело щебечущая пара девочек-подростков за соседним столиком. Все так, как в тот день, когда он ждал здесь Анку. И внутреннее осознание уже случившейся беды было знакомо…

Михаэль не сразу узнал ее из-за темных очков, закрывавших пол-лица. Они совсем не подходили ей, эти очки: ни формой – слишком большие, ни надобностью – за окном накрапывал дождь. Он сразу протянул руки к ее лицу, стягивал их осторожно, словно зная заранее, что резкими движениями обязательно причинит боль. Элина не отстранилась, лишь робко коснулась его руки, словно предупреждая… Но он уже потянул за дужки, тут же вскрикнул, краем глаза заметив метнувшегося к ним официанта и отрицательно качнув головой. «Кто это сделал?» – он слишком сильно сжал хрупкую пластмассу, оправа треснула и развалилась пополам. «Муж», – коротко ответила Элина, отворачиваясь к окну.

Михаэль не знал, что она замужем. Ничего о ней не знал…

Слушая банальную во всех отношениях историю ее замужества, Михаэль думал – он появился в жизни Элины, чтобы прекратить ее страдания. Даже не сразу понял фразу, которую та произнесла очень тихо в конце своего монолога: «Он знает обо мне кое-что плохое, Михаэль». «Что знает?» – переспросил он. «Я убила человека. Сбила машиной. Когда мне было восемнадцать», – она опять отвела взгляд.

Он тогда ничего не ответил – не смог подобрать слов. Да и какие слова. Что сказать? Сочувствую? Достал из портмоне купюру, бросил на стол, взял девушку за руку и повел. В машине по дороге к его квартире они не проронили ни слова.

Он старался быть убедительным, и это ему удалось. Впрочем, аргумент был один, но весомый. А ей и самой уж стало невмоготу бояться. Прошлого своего проступка, настоящих унижений и побоев мужа и неопределенно безнадежного будущего.

Михаэль позвонил отцу, сообщил, что останется на ночь в Кракове, запер Элину в квартире, вышел и только тогда набрал номер своего адвоката.

Элина домой больше не вернулась, за несколько дней обжив его территорию, которая уже больше не походила на гостиничный номер с дежурным баром и каждый день меняющимися в ванной полотенцами (приходящая домработница следила за порядком излишне, как он считал, тщательно). И ему это нравилось. Заходя в квартиру, Михаэль первым делом бросал взгляд на полку под вешалкой – стоят ли там меховые тапочки Элины, маленькие, с пушистыми помпонами, поросячьего розового цвета, полная безвкусица, как он посчитал бы раньше. Но теперь этот подарок детей из России, сшитый вручную и любимый ею, стал приятен и ему. Он успевал лишь обрадоваться, что тапок нет – как тут же сама хозяйка домашнего чуда обнимала его в прихожей, одной рукой поглаживая затылок, второй отбирая у него ключи и кидая их на туалетный столик. А дальше все было вкусно – поцелуи под бьющей из душа струей воды, ужин, едва разогретый в микроволновой печи, ликер в рюмке и на десерт – блюдо с клубникой в разобранной уже постели, когда становится непонятно, от чего так сладко – от спелых ягод или от непогашенной страсти, от предвкушения любви, слабости и наступившего затем покоя…

Михаэль вышел на крыльцо и посмотрел наверх. Чистое, без единого облачка, небо, ослепило на миг его глаза своей яркой голубизной. Он невольно прищурился, поморгал, привыкая к дневному свету. Оглянулся на дом. Из окна второго этажа, улыбаясь ему, махала рукой бабушка Зося.

Понять, что произошло в следующий миг, Михаэль смог не сразу. Он как будто даже и не слышал этого оглушительного звука. Взгляд выхватил только разлетевшиеся в стороны ворота гаража. Он на миг зажмурился, словно отгоняя от себя жуткое видение. Побежал в ту сторону, спотыкаясь, но сохраняя равновесие. Кто-то вдруг схватил его за рукав куртки и с силой дернул назад. Михаэль упал на что-то мягкое – оказалась клумба с недавно высаженными цветами. Он лежал и смотрел на огромный костер у ворот гаража. А рядом, многократно поминая дьявола и так и не отпустив рукав Михаэля, лежал садовник Петр. «Там ваша машина, пан Михаэль, ваша машина!» – повторял он.

* * *

«О, какой фейерверк! Браво, Ника!» – она завела машину и тронулась с места. Ей удалось найти очень удачную точку для наблюдения за усадьбой Хмелевских. Она увидела все, что хотела, и теперь можно было уезжать домой в Кшешовице.

…Ника вспомнила, как ночью взяли Злотого в аэропорту Самары. Поначалу это так напугало ее, что она заметалась по зданию аэропорта. Регистрация на рейс заканчивалась, и Ника вдруг встала в хвост оставшейся очереди. Немного успокоившись, но поминутно оглядываясь на входную дверь, дошла до стойки и протянула паспорт. Девушка улыбнулась ей и выдала посадочный талон. Ника облегченно вздохнула. Еще бабушка говорила, что поступать нужно вопреки здравому смыслу, но руководствуясь интуицией.

Самолет взлетел, и Ника с облегчением расстегнула ремень. Кресло рядом с ней пустовало, что порадовало ее – общаться с незнакомцами совсем не хотелось.

Она была уверена, что Злотый ее не выдаст. Он должен был понимать, что при аресте Ника сразу же передаст полиции пленку с записью его разговора с заказчиком убийства Козича и случайно оказавшегося рядом брата. И тогда ему точно конец. Единственное, что хотелось знать, – за что Злотого арестовали местные полисмены? За похищение или же… Как раз в том, что Алекс все ж довел дело до конца, Ника и сомневалась – прошло слишком мало времени с того момента, как они расстались в мотеле. «Хотя он знал, где девка живет, мог и успеть – дурное дело не хитрое», – Ника опустила шторку иллюминатора и прикрыла веки. Нужно было немного поспать. На стоянке в аэропорту Кракова она оставила свою машину. Ника решила сразу же ехать в поместье Хмелевских, чтобы успеть к началу представления: ее несостоявшийся пасынок Михаэль в восемь часов утра садился за руль и уезжал в Краков…

Ника въехала в Кшешовице в прекрасном настроении. Во-первых, хотя она и побаивалась слегка, в аэропорту полиция ее не встречала. Это означало, что Злотый ее не сдал. И не сдаст, зная про запись. Во-вторых, фейерверк удался. При такой силе взрыва уцелеть, находясь в машине, было не реально. В-третьих, она сейчас увидит самого дорогого для нее человека! Это ради него она идет на такой риск, ради их общего будущего. Пусть далекого, торопиться не стоит.

Аккуратно Вероника миновала узкий проезд между домами, припарковалась на выделенном двумя белыми полосами «кармане» и заглушила двигатель.

Ключ в дверном замке повернулся практически бесшумно. Вероника вошла в квартиру. В прихожую из комнаты тут же выбежала женщина средних лет и плотно прикрыла дверь за своей спиной.

– Dzie dobry, pani Weronika![11]

– Dzie dobry, Klaro! Jak on?[12]

– Wszystko jest dobrze! Wci pi[13], – женщина посторонилась, пропуская Веронику.

Ее любовь, смысл всей ее жизни сладко посапывал в своей кроватке. Пушистые темные ресницы резко выделялись на светлой коже щек. Влажный завиток волос загнулся в тугое колечко и пристроился прямо по центру гладкого лба.

– Mj anio, mama zrobi wszystko, aby ci uszczliwi. Bardzo ci kocham![14]– Вероника поцеловала сына в макушку, поправила одеяло и вышла из детской.

Глава 48

Борин поймал себя на мысли, что симпатизирует этому… убийце. Ну, никак он не мог вызвать в себе хотя бы долю отвращения, хотя б намек на злость – ведь преступник, не твоего поля ягода, сколько душ сгубил! Думал так, а, посмотрев на сгорбившегося на стуле Злотого, невольно старался отогнать от себя эту мысль.

С момента задержания тот был спокоен, отвечал на все вопросы, не делая ни малейшей попытки хоть как-то оправдаться.

Только при имени Катерины Шторм вздрогнул всем телом, как-то вдруг съежился, сник. Глаза, и без того темные, почернели, потом, блеснув глянцем слез, вмиг потухли. Наблюдая все эти превращения, Борин вспомнил Катино: «Я люблю его! Нельзя предавать любимого!» – и подумал, что от судьбы действительно не уйдешь!

«А он, вероятно, думает, что это Катя его сдала», – мысль эта пришла неожиданно. Борин опять посмотрел на Злотого, который, казалось, о чем-то задумался.

– Катя о вас так ничего и не рассказала, Александр Иванович, – руководствуясь все той же необъяснимой симпатией, негромко произнес Борин.

– Спасибо, что сказали. С ней все в порядке?

– Не все продается, Злотый, – не ответив ему, продолжил Борин. – Не знаю, награда вам или расплата за ваши грехи преданность такой женщины, как она. Но вы для нее точно не подарок… Не возражаете, наша беседа будет записываться на диктофон?

– Нет.

– Для начала поясните, с какой целью приехали в Россию? – после формальностей задал вопрос Борин.

– Я принял заказ убить Катерину Шторм.

– Имя заказчика? Молчите? Я одного не могу понять, Злотый… Почему вы не называете имя того, кто вам заказал убийство Катерины Шторм? Есть для этого веские причины?

– Поверьте, есть.

– Хорошо. Пока оставим этот вопрос открытым. Тогда объясните, что за спектакль вы разыграли в аэропорту? Перед кем? Не проще было просто прийти в полицию, если уж вы решили сдаться?

– Сдаться… можно и так сказать. Только сдаются те, кто совершил преступление. Насколько я знаю, по вашему законодательству похититель, который сам добровольно освободил похищенного, не подлежит уголовному преследованию.

– Вы хорошо знаете уголовный кодекс. Да, это так. Если в его действиях нет иного состава преступления.

– Нет. И не могло быть!

– Злотый, зачем было похищать Катерину Шторм? Намерение убить все-таки было?

– Нет. Не было с самого начала, как я увидел ее фотографию еще в Польше. Она поразительно похожа на Анку Хмелевскую. Я хотел разобраться, что задумал заказчик. Убить Катю мог и в дверях квартиры. Думал, возможн, что-то расскажет о себе, пока я… пока она у меня. Но с первых же слов понял, что Катя в полном неведении. Она боялась за ребенка, даже не за себя. И совсем не опасалась меня.

– Злотый, это вы убили Игоря Марьина? Только не делайте вид, что вы не знаете, о ком я спрашиваю, – без перехода задал вопрос Борин.

– Не буду. Парень, который помог мне похитить «невесту», был вполне жив, когда мы расстались. Я заплатил ему за работу, мне незачем было его убивать. Против меня есть улики? Кстати, как он умер? Зарезали? Застрелили?

– Слишком много вопросов, Злотый. Допустим, я вам верю. Улик против вас действительно нет… Где вы держали Катерину Шторм?

– На нашей бывшей даче в Дарьевке.

– Понятно, – Борин достал из папки какой-то лист бумаги с текстом и положил перед Злотым. – Читайте.

– Вы нашли их…

– Зачем вы оставили в подвале дачи эти деньги, Злотый?

– Для Кати и ее сына. Собирался дать ей знать, чтобы она их забрала, когда буду уже в Польше.

– Почему наличные, а не карта, например? Неужели вы ей не назвали своего настоящего имени?

– Нет.

– Вам не приходило в голову, что она могла и отказаться от денег, заработанных таким способом? А заказчик, Злотый, когда вы отчитались о выполнении заказа, не потребовал никаких доказательств? Вот так, на слово, поверил, что все сделано? Или не поверил? Почему вы покрываете того, кто посягнул на жизнь дорогой вам женщины? – Борин намеренно засыпал Алекса вопросами, не давая возможности выстроить ложную версию.

– Я отказываюсь отвечать. Скажите, в чем еще меня подозревают? Если я не совершал преступления, могу уйти?

– Да, на территории России вы не преступник. Но полиция Польши просит вашей экстрадиции. Вас подозревают в организации убийства Анки Хмелевской и еще одном двойном убийстве, Злотый. Поэтому сегодня ночным рейсом вы, в сопровождении сотрудников нашей полиции, вылетаете в страну проживания.

– О смерти Анки я узнал лишь сегодня ночью. Когда уезжал из страны, она была жива. И я знаю, кто убил Анку.

– Кто, Злотый? Все тот же заказчик? Или все ж заказчица? Вы понимаете, что угроза жизни Катерины Шторм сохраняется?

– Нет! Тот, кто ей угрожал, улетел в Польшу несколько часов назад. Сколько времени? Восемь? Заказчик уже давно там. И он уверен, что на этот раз я выполню заказ.

– Почему уверен?

– Скажем так – сумел убедить…

– Значит, это перед ним вы разыграли представление с вашим арестом? Какой смысл? Рискованно. Ареста могло и не быть, если бы наши польские коллеги не просили вашей выдачи. Почему вы дали ему возможность покинуть Россию?

– Мне нужно было оградить Катю. Заказчик, как вы правильно подумали, не поверил мне, что я довел дело до конца. Поэтому прилетел в Россию для встречи со мной.

Звонок внутреннего телефона прервал их беседу. Борин взял трубку, молча выслушал говорившего, глядя при этом на Злотого. Он опустил трубку на аппарат.

– Что-то случилось? – изменился в лице тот.

– Машина Михаэля Хмелевского взорвана. Теперь понимаете, Злотый, что вы своим молчанием чуть не убили брата?

– Чьего брата???

– Вашего, Александр Иванович. Ваша бабушка Зося Адамовна Злотая, в девичестве – Хмелевская. Она – родная сестра отца Казимира, Виктора Хмелевского. И сейчас находится в их имении.

– Бабушка никогда об этом не рассказывала… даже, когда мы приехали в Польшу… так вот почему она тогда меня устроила к нему водителем! Но зачем было скрывать, что мы – родственники? Казимир отказывался ее принять?

– Нет, Злотый. Это решение вашей бабушки. Впрочем, я не уполномочен пересказывать историю вашей семьи. Думаю, в свидании с родными польское следствие вам не откажет, и ваши вопросы без ответа не останутся.

– Значит, с Михаэлем все в порядке?

– С ним – да. Но погиб охранник. Догадываетесь, чьих рук дело?

– Нет, она не смогла бы успеть. Хотя… если с вечера, перед вылетом в Россию.

– Все же, заказчик – женщина… Ее имя, Злотый? Как ее найти?

– Вероника Врублевская. Бывшая любовница Казимира Хмелевского. Живет в Кшешовице, но точного адреса я не знаю.

– Что вы о ней знаете еще?

– Только то, что она – бывшая гражданка России. Мы сегодня ночью встретились в мотеле по дороге в аэропорт. Я записал разговор с ней. Во внутреннем кармане моей дорожной сумки диктофон.

Глава 49

Если бы она так сильно не любила музыку, стала бы поваром. Вере Михайловне особенно нравился собственно сам подготовительный процесс к кулинарному действу: она чистила овощи, промывала мясо, помешивала бульон, а в голове проигрывала будущую репетицию с детьми. Партию каждого в отдельности, при этом как бы видя сосредоточенную мордашку игравшего. Да, ее муж был прав – она жила музыкой и детьми. Федору в ее сердце места так и не нашлось.

Но сейчас она, переворачивая очередную котлету на сковороде, думала о Лыкове.

Наверное, это и есть любовь – когда всегда в мыслях. Он ушел, а ты еще долго вспоминаешь то ласковое слово, сказанное вроде бы так, походя, то короткое прикосновение его пальцев к твоему локтю, то взгляд, от которого становится на миг жарко, и ты замираешь. И все время его, любимого, ждешь…

Накрыв крышкой сковороду и убавив огонь, Вера Михайловна отошла к окну. По привычке бросив взгляд на то место, где обычно стоял их микроавтобус, она заметила там незнакомую светлую иномарку. Она уже было отвернулась, но успела увидеть открывающуюся дверцу и детскую руку, придерживающую ее. Через несколько секунд из машины вылез Тимур. Почему-то сразу стало неосознанно тревожно, даже страшно. Видя, как мальчик направился к входной двери, Вера Михайловна поспешила в коридор.

Этот взгляд озлобленного волчонка она помнила с тех пор, как впервые встретила Тимура в детском доме. Сейчас он стоял и исподлобья смотрел на нее.

– Где ты был, Тимур? – стараясь говорить спокойно, Вера Михайловна вдруг поняла, что впервые это спокойствие дается ей очень уж тяжело.

– Какое вам дело?

– Как это? – опешила она на мгновение, чувствуя, как внутри зреет новое для нее чувство – раздражение.

– Что вы лезете в мою жизнь? – он спросил это так зло, что она растерялась.

– Тимур, ты не смеешь мне так грубить! – она, наконец, пришла в себя. – Нам нужно серьезно поговорить, поэтому, жду тебя в гостиной. Сейчас же.

Парень, молча сняв кроссовки, прошел мимо нее.

«Так… я не справляюсь! Я знала, что будет нелегко. Прожив почти десять лет по приютам, осознать, что такое семья, трудно. Но он – ребенок, всего лишь ребенок!» – уговаривала она себя, идя вслед за ним.

Он развалился в кресле, всем своим видом показывая, что ему все равно. Так раньше не было! Он грыз ноготь на большом пальце – она отучала его от этой привычки почти год! Оказалось, не отучила! И даже не пошевелился, не сменил позы, когда она спокойно попросила: «Сядь прямо, побереги позвоночник». Попросила машинально – у него была травма шейных позвонков, так было записано в его медицинской карте. Вера Михайловна знала ее наизусть! Как и то, что его сестра Фая в трехлетнем возрасте сломала ключицу, упав на детской горке, и еще мизинец на ножке. Он теперь рос немного криво, девочка этого очень стеснялась, даже в самую жару надевая туфли с закрытым носом. В последнюю поездку в Кракове Вера Михайловна нашла в магазине очень красивые туфельки с небольшими дырочками, и сама радовалась, глядя на расплывшееся в счастливой улыбке личико девочки…

– Тимур, что хочет от тебя эта женщина? – голос ее невольно дрогнул, но Вера Михайловна смотрела на парня строго.

– Она ищет нашу с Фаей мать, – слишком быстро и заученно ответил тот, чтобы она поверила.

– Ты давно знаешь Людмилу Степановну?

– Она приходила в детдом, – его односложные ответы не нравились Вере Михайловне, но она понимала, что настаивать на подробностях бесполезно.

– Тимур, я давно хотела тебя спросить – почему ты так недобро относишься к людям? Никому не доверяешь, всегда ищешь подвох? Чем мы, я имею в виду нашу семью, перед тобой провинились? – Вера Михайловна слегка прикоснулась к плечу мальчика, а тот вдруг резко вскочил с кресла.

– Семью? Вы думаете, у нас семья? Кто мать, вы, что ли? – Тимур дернулся от ее руки, и злобная гримаса исказила его красивое лицо. Вера Михайловна невольно вздрогнула.

– Тимур, мы думали…

– Думали? О чем? Какая вы мать? Да никакая! Мы вам нужны, чтоб ансамбль не развалился! И все! Конечно, набрали талантливых детей и думаете, что мы вам должны по жизни? А что вы сделали такого… мы сами таланты! А вы просто нас используете! Деньги гребете лопатой, за нас их получаете! – он выпалил эту фразу на одном дыхании, покраснев от возбуждения и злости.

– Тимур, ты серьезно так думаешь или повторяешь чьи-то слова? Это только твое мнение? – Вера Михайловна произнесла это тихо и спокойно, стараясь унять дрожь в голосе.

– Не только мое! Все так думают! – все так же зло бросил он.

– Рома, Кирилл?

– Эти ничего не понимают! Малявки!

– Вы ровесники, – спокойно заметила она.

– Ну и что! Держатся за вашу юбку! Я буду самостоятельным… у меня будут свои деньги! Никто не будет наживаться на моем таланте!

– Никто, это – кто, Тимур? – мягко перебила его Вера Михайловна, уже обо всем догадавшись.

– Неважно! Я заберу Файку, мы уйдем обратно, в детский дом. Я напишу заявление, что вы меня наказывали! Били! И других тоже! И у вас всех заберут! И у вас мужа теперь нет! А потом… – он вдруг осекся и исподлобья глянул на Веру Михайловну.

– Продолжай, Тимур… Что будет с тобой потом?

– Это вас не касается!

– Хорошо, Тимур. Поступай, как знаешь, если ты такой… самостоятельный. Только учти! Обман и предательство еще никого не сделали счастливым. Подумай, прежде чем примешь окончательное решение послушаться постороннего человека.

– Я сам… никакого человека…

– Конечно, сам. Подумай, Тимур. О себе и сестре. Если уж о нас тебе думать не хочется, – Вера Михайловна встала и, не глядя больше на мальчика, вышла из комнаты.

«Проблема или беда? Как некстати! Впрочем, о чем это я? Когда бывает кстати? Боброва… Я не помню юриста с такой фамилией в органах опеки. Возможно, она работает там недавно. Костя должен ее знать. Да, нужно спросить у него», – думала она, направляясь по коридору к спальне мальчиков.

Кирилл лежал на кровати и читал книжку, Ромка сидел за компьютером.

– Мама Вера, я до тридцатого уровня дошел, посмотри! – он подбежал к ней и потянул ее за руку. – Глянь! Вот этих убил, мне дали награду и уровень! А ты говоришь, неинтересно! Я еще вот этих заколбашу, а там за углом еще один, его такими пулями не убьешь, но теперь у меня молния есть, я бах… я знаю, что он там, за углом, мне Кирка сказал, он уже на тридцать втором!

Она стояла, смотрела на жутких монстров на экране монитора и улыбалась, а сердце, словно покрытое ледяной коркой после разговора с Тимуром, оттаивало. Вот оно, счастье. Такая возбужденная мордашка и сияющие глаза ребенка. Ее ребенка… Пусть не рожденного ею! Но она прикипела к Ромке, Кире и даже Тимуру душой. Помыслить себя без Катиного, еще даже не рожденного первенца, без повеселевших глаз Сары, без застенчивой улыбки Фаечки, без вот таких восторженных воплей неуемного Ромки и почти взрослой рассудительности Кирилла, Вера Михайловна не могла. Да, они талантливые дети. Да любой ребенок талантлив, так она считала! Его только нужно понять, талант. И немного помочь раскрыться. Чем она и занимается. «И еще их нужно любить. За талант ли, за слабости – не важно. Они же как губки впитывают в себя нашу любовь. И учатся любить сами», – уже совсем успокоившись, подумала она.

– Мама Вера, опять что-то Тимур натворил? – Кирилл тревожно посмотрел на нее.

– Нет, Кира, все в порядке. Уже все хорошо, – улыбнулась она ему. – Уже все хорошо!

Глава 50

Алла Арсентьевна щелкнула выключателем. Лампочка вспыхнула, раздался щелчок, и прихожая погрузилась в темноту. «Черт!» – выругалась она, опуская бумажный пакет с продуктами на то место, где обычно стоял мягкий пуф. Пакет упал на пол, раздался звон разбившегося стекла, запахло алкоголем. «Черт! Хеннесси! Дура неуклюжая!» – выругалась опять она, на ощупь продвигаясь к спальне.

Алла Арсентьевна распахнула обе створки тяжелой дубовой двери и нажала на выключатель. Ярко вспыхнул потолочный светильник. На первый взгляд все было в порядке. Но, повинуясь безотчетно возникшему страху, она с опаской потянула дверцу гардеробной. Зайдя в тесное помещение, замерла – половина вешалок была пуста. Не было одежды Павла. Она выдвинула верхний ящик комода, где лежало его белье, и не смогла сдержать стона – тот был пуст. Внимательно оглядевшись, Алла Арсентьевна не обнаружила и теплых вещей любовника. «Ушел… бросил… как же я без него?» – слезы потекли из глаз, смывая тушь с ресниц и оставляя темные потеки на щеках. Внезапно пришедшая в голову мысль заставила ее вмиг успокоиться: она выбежала из гардеробной и двинулась прямиком к туалетному столику. Там в глубине, за ящиком, был смонтирован небольшой сейф. В нем она хранила самое ценное из ювелирных украшений. Алла Арсентьевна дрожащей рукой набрала код. Все было на месте. «Я ему банально надоела», – заплакала опять. Она машинально обошла все комнаты, заглянула в ванную, на мгновение обрадовавшись его зубной щетке в стаканчике рядом со своей, даже потрогала ее – та оставалась еще чуть влажной. Последним по коридору был кабинет отца. Алла Арсентьевна вошла и, присев на стул возле массивного письменного стола, выдвинула верхний ящик, открыла верхнюю папку. Свидетельство о праве на собственность с ее именем лежало на месте, документ на долю сына отсутствовал. Удивившись, она осмотрела содержимое и остальных ящиков, перекладывая бумаги по одной. Нижний она потянула за ручку скорее машинально – он всегда был заперт на ключ, но тот неожиданно легко открылся. Переворошив содержимое, Алла Арсентьевна обнаружила пропажу только одной папки. «Пашка? Нет, зачем ему… Сергей! Вот, паршивец!» – она поняла, что тайна, так тщательно оберегаемая столько лет, стала известна сыну.

Немного успокоившись, Алла Арсентьевна набрала его номер.

– Приезжай срочно. И привези все, что ты взял в ящиках стола деда! – приказала она. – Если тебя не будет в течение двадцати минут, звоню в полицию!

Вызывать полицию она, конечно, не собиралась. С сыном уж как-то разберется сама. Она прошла на кухню, машинально налила воды в турку, засыпала молотый кофе, поставила на плиту. «Зачем Сергею понадобилось свидетельство на собственность? Без моего согласия он не сможет ничего сделать со своей долей. Хотя – стоп – сможет! Выставит на продажу… и… если я не выкуплю – продаст??? Что же – коммуналку из квартиры деда сделать собирается??? Черт!» – она успела выключить газ, не давая кофейной пенке перелиться через края турки.

– Алла Арсентьевна, вы дома? – донесся из прихожей знакомый голос следователя Борина. – У вас открыта дверь. Что-то случилось?

– Нет-нет, – поторопилась она навстречу. – Здравствуйте, Леонид…

– Иванович, – подсказал Борин. – Здравствуйте. Боюсь, я к вам с дурными вестями, Алла Арсентьевна.

– Что еще? – она бросила на него испуганный взгляд.

– Все-таки, у вас что-то произошло…

– Это личное. Что вы хотите мне сообщить? Да… проходите, – она жестом указала на дверь гостиной и первой двинулась по коридору.

– Я знаю, что произошло у моей матушки, – догнал их голос Шустова от входной двери. – Она оплакивает пропажу документов.

– Которых? Насколько я помню, вас совсем не взволновало исчезновение папки генерала Леонтьева.

– Кому нужна эта макулатура? – пожала плечами Алла Арсентьевна.

– Документы, о которых переживает моя мать, взял я, – Сергей усмехнулся, глядя, как в напряженном ожидании застыла мать. – Еще утром!

– Сергей Георгиевич, в какое время вы были здесь? Когда вы уехали из Дарьевки?

– Какая еще Дарьевка? Сергей, что ты там вообще делал? – перебила Борина Шустова.

– Там до вчерашнего дня обитал ваш бывший муж, Алла Арсентьевна.

– Георгий? Занятно. А почему до вчерашнего дня?

– Вечером я нашел его мертвым, мама. Ты теперь вдова, – усмехнулся Сергей.

– Не юродствуй!

– Я вернулся в город около девяти утра. Знал, что мать уже уедет. Правда, не был уверен, что не застану ее… сожителя! Кстати, мамочка, где твой бойфренд сейчас, не подскажешь?

– Паша у себя в офисе! Он, в отличие от тебя, не бездельник и работает! – торопливо проговорила Алла Арсентьевна.

– Давайте все же вернемся к документам. Для начала, к папке вашего отца, Алла Арсентьевна. Сергей, это вы ее взяли? – Борин задал вопрос Шустову, глядя на его мать.

– Нет! Вы же сами мне сказали, что папки в чемодане нет.

– Я вам не говорил об этом, – перебил Борин.

– Ну… может, мать сказала…

– Не ври! – отрезала Алла Арсентьевна.

– Сергей, вам лучше сказать правду.

– Да не брал я! Утром сунулся в чемодан на антресолях – ее там уже не было! Ты, мамочка, хотя бы в курсе была, что дед человека убил? Из-за этого краденого добра?

– Что ты мелешь!