Джаханнам, или До встречи в Аду Латынина Юлия

Яковенко сидел на крыльце и курил, когда дверь за его спиной распахнулась снова.

– Договорились? – спросил Яковенко, не оборачиваясь.

– Да.

Травкин сел рядом.

– Я смотрю, тут будет настоящий передел собственности. Тут крабовая флотилия, там казино. Просто весь хозяйственный ландшафт переменится.

– Ага. Еще треска.

– Какая треска?

– Две тысячи тонн трески. Аркаша Наумов ее Рыднику отдал, в фонд помощи против терроризма. А она, арестованная, в трюме у пирса стоит. Погранцы от этой трески как ошпаренные брызнули.

– Хороший вы край, – сказал Яковенко, – завтра полгорода сдохнет, а вы треску делите.

– Тебе не нравится?

– Этот бандит?

– Ты сколько получаешь, майор?

Яковенко сжал зубы. Последний раз ему этот вопрос задавал Данила Баров.

– Вот именно, – сказал Травкин, – а у меня пацан столько получает. Который в охране стоит. И ездит он на «крузаке». У меня никто в бандиты не ушел. Никто киллером не стал. И знаешь, почему ко мне эта сволочь пришла? Не потому, что я с Савкой сцепился. А потому, что другой у него суда бы взял да и шлепнул тут же в подвале, чтоб не париться. Знаешь, почему Руслан позвонил мне? Потому что он знает, я буду держать слово. Даже если это слово дано чеченскому террористу.

Яковенко долго молчал. Наст под солнцем переливался, как платье Милы. То, в котором он увидел ее в первый раз.

– Синьцзян, – сказал внезапно Травкин. – Синьцзян. Ты вот скажи, почему в Китае не бывает терактов? Ты когда-нибудь слышал про теракт в Китае?

– Потому что китайцам плевать. Потому что теракт – это болезнь демократии.

– Ну, тогда скоро вылечимся, – сквозь зубы процедил полковник.

* * *

Когда Данила очнулся, был уже день. Пожар за окном погас. Сквозь мутное стекло в комнату ползла вечность – такая же, которая ожидала его и город через день. Или два.

Президент никогда не будет даже обсуждать требования независимости Чечни, потому что президенты не обсуждают политических требований под дулом пистолета. Особенно когда пистолет приставлен не к их виску, а к чужому. Страна не пойдет на поводу у террористов. Страна свалится в приготовленную ими ловушку.

Если бы вместо чемпионата мира по шахматам проводили чемпионат мира по разводкам, чеченец обыграл бы всех.

Данила подергал рукой, задрал голову – но наручники, как и труба, были сделаны вполне на совесть. В метре от Данилы возвышался какой-то канцелярский стол дореволюционной конструкции – две хлипкие ножки слева, сплошная стенка с укрепленными на ней ящиками – справа. За головой стоял тяжелый металлический шкаф. Сердце Данилы на секунду прыгнуло, увидев на столе зеленый, с белым диском, допотопный телефон. Потом Данила заметил, что от телефона не идет никакого шнура.

Но все равно попытаться стоило. Если телефон исправен, если шнур неподалеку, если федералы не перерезали связь… Данила сообразил, что лежит на старых ватниках, а у ватников есть карманы, и кто знает, что может быть в этих карманах?

В одном из карманов отыскалась канцелярская скрепка. В другом – паутинной консистенции гвоздик.

В кино положительные герои освобождались от наручников с помощью скрепки за пять секунд. У Данилы ушло полчаса на то, чтобы понять: он – не положительный герой. Данила сдался, когда перестал чувствовать пальцы. Он подумал, что Хасаев в такой ситуации раскурочил бы эту проклятую трубу голыми руками. Это было тем более обидно, что Хасаев был мельче его. Ниже на добрую ладонь и легче килограммов на десять.

Несколько минут Баров отдыхал, приходя в себя и прислушиваясь к шуму где-то внизу. Потом попытался зацепить стол. Левой ногой стол не цеплялся. Только правой, которую два часа назад зашивал Ратковский.

Баров покрутился и так и этак, потом осторожно завел босые пальцы за ножку стула и дернул. Несмотря на анальгетики, боль была такая, словно по ноге прошлись пилой. Стол сдвинулся на два сантиметра. Баров закусил губу и дернул еще.

Старая раздолбанная ножка подалась, и стол рухнул с жутким грохотом, раскалываясь посередине. Из ящиков повылетали бланки и ластики. Телефон, стоявший на куче каких-то ежедневников, долбанулся о пол, подскочил и развалился на несколько частей. Баров замер, ожидая, что сейчас в комнату ворвутся чеченцы. Но все было тихо.

Прошло пять минут, прежде чем Баров, пользуясь ножкой от стола, как багром, пододвинул к себе один из расколовшихся ящиков. Там лежали какие-то линейки, угольники, кассета с порнофильмом и целая коробка скрепок. Барову захотелось истерически рассмеяться. Он зажмурился, а когда открыл глаза, он внезапно увидел то, что стояло под дальним концом батареи, в уютном закутке, образованном сходящимися глухими щитами канцелярских столов.

Стальной параллелепипед с двумя красными ручками сверху, сантиметров тридцать в высоту и семьдесят в длину. Ящик для слесарного инструмента.

На то, чтобы добыть ящик с помощью импровизированного багра, ушло пятнадцать минут. Он был покрыт паутиной и невероятно стар, как и все в здании ТЭЦ. Когда Данила раскрыл его, то первое, что бросилось ему в глаза, была длинная, выгнутая как лук ножовка с разведенными зубьями и тронутым ржавчиной верхом.

* * *

Он пилил наручник два часа. Зачем? Он и сам не знал. В таком состоянии он не мог сбежать, а воевать он не умел никогда. Однажды внизу что-то грохнуло, и раздалась автоматная очередь. Данила решил, что начался штурм, оставил наручник и блаженно закрыл глаза, ожидая небытия. Если бы его спросили в эту минуту, что лучше – умереть или пилить наручник, он бы без сомнения признался: умереть.

Однако очередь затихла и наступила полная тишина, Данила, вздохнув, открыл глаза и снова взялся негнущимися пальцами за ножовку.

Когда наручник подался, Данила без сил откинулся на ватник и закрыл глаза. Ему казалось, что он отдыхал всего чуть-чуть, но, когда он очнулся, стрелки часов ушли на сорок минут вперед. Поистине, когда Аллах сотворил время, он сотворил его недостаточно.

Данила освободил руки, перевернулся на живот и пополз. У него было не так уж много времени. Стивен должен отзвонить, и Баров прекрасно понимал, почему он еще не звонит. Потому что ему нечего сказать.

Баров вовсе не лгал Халиду, утверждая, что у него нет еще двухсот миллионов. Разумеется, активы группы «Логос» стоили гораздо дороже: за один Невинноусский химзавод индусы предлагали миллиард двести миллионов долларов, но это были российские активы, которые не то что в один момент не продашь, под них полгода кредит не получишь.

У Барова, как и у всякого российского олигарха, была изрядная заначка свободных денег, которые опять-таки не бездельничали на счетах, а были инвестированы западными консультантами в доходные – или надежные, смотря по склонности консультанта – ценные бумаги. Эти-то высоколиквидные бумаги и продал Стивен Уотерхэм, обрушив при этом на полтора пункта насдаговский индекс (безболезненно бумаг на двести миллионов долларов нельзя продать даже на безбрежном фондовом рынке США).

Но еще столько же у Барова просто не было. Получить быстрые деньги подо все остальное было невозможно ни без объяснения причин столь страшной спешки, ни тем более с ее объяснением. Баров на секунду представил, как Стив обращается к вышеупомянутым индусам с предложением: миллиард сто миллионов за химзавод, только в течение пяти часов, потому что хозяин завода томится в заложниках у чеченских террористов, которые собираются отправить на тот свет сотни тысяч человек. При этом, получив деньги, террористы своего намерения не изменят, эти деньги у них так – на поминки…

Данила помотал головой, чтобы не думать о деньгах, и пополз к порогу. Следующая комната была та самая, где его оперировали, с зеленым продавленным диваном и проржавевшим сейфом.

Из комнаты вели две двери, и за одной из них слышались голоса. Баров пополз в другую.

Там начинался короткий коридор. Ржавая крупная рабица была натянута на подгнившие доски. Перил не было. Внизу копошились крошечные фигурки заложников и стояли игрушечные мазутовозы. Высота была почти та же, на которую три часа назад забрался Баров, но тогда почему-то люди не казались игрушечными.

Коридор кончался дверью, и Баров долго в нее царапался, не заботясь о том, что его могут увидеть с нижних отметок.

Дверь оказалась не дверью, а шкафом. Высоко над Баровым висел пропахший ватник, а прямо под носом оказались две пустые бутылки местной дешевой водки. Позади бутылок стоял автомат со спаренным рожком, обмотанным изолентой.

Наверное, его поставил туда кто-то из боевиков. Это бывает. Каждый владелец держит в шкафу предметы домашнего обихода. Прежний владелец держал там водку, а новый – автомат.

Данила перевернулся на спину, зацепил автомат на себя и потянул.

Через пять минут Данила вернулся обратно, в комнату с зеленым диваном, и обнаружил, что диван уже стал серым. То ли что-то случилось с миром, то ли что-то случилось со зрением. Данила полагал, что верно второе.

Он кое-как перекантовал себя к стене. Руки дрожали, предметы теряли очертания, диван перед ним уже исходил клубами серого дыма. «Не надо сопротивляться этим людям силой, – подумал Данила, передергивая затвор, – сила никогда не была твоей лучшей стороной. Ты не можешь победить Халида – он сильней тебя. Ты не можешь застрелить его – он стреляет лучше. Когда ты побеждал других людей. разве ты стрелял в них?» – «Я их покупал», – ответил Баров сам себе. «Как можно купить человека, который уже по ту сторону смерти?»

На этот раз Баров выполз в другую дверь. Ему повезло – это была лестница, и на лестнице не было никого. Он спускался ногами вперед, стараясь, чтобы автомат не слишком грохотал по бетонным ступеням, но тот все время норовил перелететь через голову, и в конце концов Данила поставил его на предохранитель.

Теперь Баров понимал, что случись что – и он никогда не успеет выстрелить, но все равно с автоматом было приятнее, чем без. Все пользующиеся авторитетом люди последние два дня ходили на его глазах с автоматами.

Лестница кончилась через пятнадцать минут. Внизу был бетонный пол, залитый мазутом, темнота и холод.

Казалось невероятным, что его до сих пор не хватились. Холод шел слева – там должен был быть выход к снегу и свободе. Сколько он сможет проползти по снегу с перебитыми ногами и в одной рубашке? Баров представил себе, как он выползает из здания и наталкивается на разведгруппу, высланную с целью уточнения обстановки. Вероятность события – ноль целых одна миллионная.

Баров повернул налево и пополз. Стена, вдоль которой он полз, десять лет назад горела в огне, бетонные плиты были рассечены трещинами до пола. По ту сторону стены послышались шаги, и через мгновение около трещины раздалось торопливое журчание.

Баров замер и осторожно повернул голову. Ему не было видно человека, справлявшего нужду. Но сквозь трещину были видны синие штаны. Все боевики были одеты в камуфляж.

– Кто это? – тихо спросил Баров. Даже если бы он пытался кричать, у него все равно бы получилось тихо.

Ему пришлось говорить три раза. Потом штаны дернулись, как от электрического тока, подогнулись – и внезапно сквозь трещину просунулся круглый глаз.

– Господи! Данила Александрович! Вы живы, а мы-то думали, что эти выродки вас…

Голос человека даже был смутно знаком. Уже потом Баров вспомнил, что тем же голосом кричал рабочий, просивший расстрелять его вместо жены.

– У вас тут что, туалет? – спросил Баров.

– Да. Да. Они в сортир не пускают больше, вон, велят у стены оправляться…

Баров сомневался, что в полуразрушенном здании ТЭЦ вообще есть сортир.

– Ни слова, что я жив, – сказал Баров. – Позови Карневича. Тихо и срочно.

Карневич пришел через пять минут. Встал к стене, от волнения забыв расстегнуть ширинку. Баров мог только надеяться, что боевики не так внимательно следят за отлучившимися по нужде.

– Ты не ел ничего? – спросил Баров.

– Третий день. Мне даже в сортир не надо.

– Хорошо. Я тебя научу, как выбраться отсюда. Ты не диабетик?

– Нет.

– У меня в пальто – две банки сгущенки, леденцы и пакет с сахаром. Ты должен все съесть.

– Зачем?

– У тебя будет приступ. Тяжелейший. Инсулиновый шок. Скажи, что у тебя диабет, что ты умрешь, если тебя не отвезут в больницу. Только пустые банки спрячь.

– А если меня не отвезут в больницу?

– Ты умрешь.

Карневич по ту сторону трещины недовольно задышал.

– Мы все здесь обречены, Сергей. Вместе с городом. Послушай внимательно, что я тебе скажу. Как только очнешься, найди майора Яковенко из управления «С». Он наверняка здесь. Если Яковенко нет, иди к Никите Травкину. Спецназ ГРУ. Ты должен объяснить ему следующее. Весь теракт спланирован с участием Савелия Рыдника. Паспорта и оружие им помог достать Рыдник.

Карневич моргал.

– Я не хочу сказать, – продолжал Данила, – что Рыдник планировал теракт. Он планировал гигантскую провокацию. Проблема была в том, что это не Рыдник воспользовался своими агентами среди чеченцев, а это чеченцы воспользовались Рыдником.

– Они намерены уничтожить город?

– Да. В штабе это знают. Но чего они не знают – так это того, что Халид Хасаев имеет все доказательства, что данный теракт спланирован с помощью Федеральной службы безопасности. Он записал на пленку признание, которое будет обнародовано в случае его смерти. Халид Хасаев признается в этой пленке, что был вынужден пойти на организацию теракта, окончательно запутавшись в своих связях со спецслужбами. Он заявит, что ему угрожали смертью в случае отказа и сулили деньги и жизнь в случае согласия. Он заявит, что данный теракт был заказан лично президентом – через ФСБ и что цель теракта – создать в стране обстановку для введения диктатуры. Карневич по ту сторону стены замер.

– Халид выигрывает в любом случае. Либо он получает независимость в Чечне, либо он получает бардак в России, Что, в свою очередь, подарит Чечне свободу.

– Да пусть их подавятся…

– Послушай, Сережа. У меня нет способа уговорить Халида. У всех, кто там торчит за периметром, – нет способа нейтрализовать ситуацию. В хранилище сейчас находится три с половиной тысячи тонн сероводорода. Чтобы его нейтрализовать, надо пригнать два вагона щелочного натрия и врезаться сверху в газгольдер. Одна врезка займет полдня. Решить этот вопрос силой – нереально. У нас есть один-единственный шанс. Рыдник. Мы должны его заставить признаться во всем.

– И что это даст?

– Халид – фанатик, но не сумасшедший. У него нет задачи отравить полгорода. У него есть задача получить свободу Чечни. Если Рыдник это поймет и публично признается в том, как его поимели, весь план Халида не стоит выеденного яйца.

Карневич по ту сторону стены помолчал, потом неуверенно сказал, словно сам себя уговаривал:

– Вообще-то я хорошо к нему относился. Ну, то есть к Колокольцеву… Он наверняка это припомнит, когда будет решать, что со мной делать…

Окрик часового огрел Барова промеж ушей:

– Эй, ты! Ты сколько ссать будешь?

– Все. Иди, – едва слышно прошелестел Баров, и Карневич, ссутулившись, побрел к мазутовозам, на ходу копаясь в ширинке.

Когда Данила Баров полз обратно по лестнице, ему показалось, что он лезет на небоскреб. Автомат цеплялся за ступеньки, и ствол иногда задевал рану, но Баров упрямо полз выше и выше.

Если очень повезет, он все-таки дотянет до третьего этажа. Если очень повезет, он все-таки вернется туда, где его оставили. Если повезет фантастически, он пристрелит Халида. Это мало что изменит, но это приятно. У Данилы Барова была такая привычка – добивать своих врагов. Благодаря ей он и стал Баровым.

Лестничная площадка на третьем этаже была выщерблена жучками и временем. Баров полз по ней на одних руках, словно карабкался вверх по стене.

В комнате с зеленым диваном он потерял сознание, и когда он очнулся, стрелки часов убежали на сорок минут вперед. Лампочка под потолком светила вполнакала, и возле нее накручивала круги невесть как дотянувшая до зимы муха.

Данила понял, что сил у него больше нет. Тело жгло все сильней. Обезболивающие больше не действовали. Он кое-как поднялся и привалился к стене, широко разбросав ноги. Он был как муха возле лампочки – по всем законам биологии его не должно было быть. Автомат он положил с собой рядом, и, уже проваливаясь в обморок, Данила вдруг понял, почему в здании ТЭЦ все боевики были без масок. Те, кто сюда пришел, не собирались отсюда уходить. А к чему маски живым покойникам?

Он очнулся, когда чья-то тень упала ему на лицо.

Баров открыл глаза Перед ним, в камуфляже типа «снежинка», стоял Халид, и рассеянный свет от лампочки сиял в седых волосах, как нимб.

– Ну и куда ты собрался? – спросил чеченец.

Баров не ответил.

– Знаешь, кого ты мне напоминаешь с этой штукой? – продолжал Халид, пнув ногой ствол. – Муравья, который тащит гусеницу не по росту. На что он тебе? Ты умеешь стрелять?

Голос чеченца доносился как сквозь вату. Все предметы вокруг были словно вырезаны из стекла и светились тысячью граней. Кожу покрывал пот.

– Ты, говорят, любишь нырять, Данила? Акваланг – любимый спорт хромого? Это правда, Данила, что у тебя собственный боулинг-клуб, для тебя одного? Ты его посещаешь раз в два месяца и сбиваешь кегли вместе с паутиной? Но война – не боулинг, Данила. Знаешь, почему мы выигрываем эту войну? Потому что у нас цвет нации режет русских, а у вас – торгует алюминием.

– У вас цвет нации сшибает пятаки на стрелках.

– Какая разница, Данила? Это та же самая война. С теми же самыми русскими. Война – это резня, а резня – это война. Ты думаешь, когда я резал вас на стрелках, я не мстил за свой народ? Я не брал реванш за тех, кто гнал нас в теплушках в Казахстан, как барашек, и кто сам хуже барашки, потому что даже барашка умеет драться, хотя и не умеет делать это с оружием в руках. Ты не умеешь воевать, Данила, у тебя для войны есть специально обученные люди. Они сидят под нами, как скот в хлеву. Какая разница, Данила, где резать барашку – в горах или на нефтезаводе?

– Мои израильские охранники были не бараны.

– Да. Я бы не хотел быть арабом в Палестине. Но это только подтверждает мой тезис, Данила. Русские не вояки. Они даже не евреи.

Данила судорожно цеплялся за ремень автомата. Холодный озноб понемногу проходил. Мир выворачивался с изнанки к реальности.

– Ну и что ты хочешь делать с этой штукой? Ты знаешь, как отличить дуло от приклада? Ты не перепутаешь целик с мушкой? Тебя научить им пользоваться?

– Я знаю, как им пользоваться, – сказал Данила.

– Ну пользуйся. Смелей.

Халид отступил на полшага. Данила потянулся за автоматом и немедленно завалился вбок. Подниматься было слишком трудно. Правая рука уцепилась за дуло. Левой он перехватил приклад, шарахнулся при этом коленом о пол и на мгновение потерял сознание от боли. Открыл глаза, уперся локтем и щелкнул предохранителем.

Халид Хасаев стоял перед ним, и ноги его уходили ввысь, как две колонны из камуфляжного гранита. Его руки были засунуты глубоко в карманы, перекинутый через плечо «калаш» не покидал своего места. Если бы не короткая седая щетина на подбородке, фигура чеченца казалась бы отлитой из бронзы.

Дрожащий палец Данилы лег на спусковой крючок. Собравшись, Баров вскинул оружие. В следующую секунду страшный удар выворотил автомат из рук, бесполезная очередь ушла в потолок, и бок обдало кипятком.

– Ты поставил рекорд, – сказал Халид, – ты первый человек на моей памяти, который не сумел застрелить безоружного человека из заряженного автомата с расстояния в полметра.

Баров лежал, закрыв глаза. Халид был прав. Да, Данила ранен. Да, он без сил. Но Баров был уверен, что Халид Хасаев, с такими же ранами, в такой же ситуации, нашел бы в себе силы на один выстрел. И этот выстрел попал бы в цель.

Дверь распахнулась, и в комнату влетел Маирбек, в безукоризненном перекате уходя с линии вероятного огня.

– Все в порядке, – сказал Халид.

Маирбек вскочил на ноги, виновато ухмыляясь.

– Все в порядке, – повторил Халид, – Данила Александрович просто хотел показать мне, что он тоже мужчина.

– Он не мужчина, – покачал головой Маирбек, – знаешь, когда я это понял? Когда он пришел ко мне и предложил пять миллионов за твою голову. Он сказал, что ты его кровник. Разве, чтобы убить кровника, надо нанимать посредника? Это все равно что заплатить пять миллионов за то, чтобы посредник переспал с твоей женой.

Данила молча смотрел на кудрявого черноглазого кумыка. Он хорошо помнил, как познакомился с ним на какой-то светской тусовке, и Маирбек, только что назначенный министром сельского хозяйства, принялся зазывать Данилу в свою республику и всячески гнуть пальцы. Он хорошо помнил, как встретился с Маирбеком потом, уже после расстрела зампрокурора, и тот осторожно выяснял, есть ли у него возможность вернуться, и сколько это будет стоить, и сколько получат те его родственники, которые возьмут расстрел на себя и покажут, что Маирбека там не было. «Пять миллионов, – ответил тогда Данила, – все-таки это был зампрокурора. Но я заплачу их, если ты убьешь Халида Хасаева».

Маирбек улыбнулся и сказал:

– Нет, он совсем не мужчина. Он просто курица, которая несет золотые яйца.

Рация в кармане Халида пискнула и разразилась длинной фразой на чеченском. Халид повернулся на каблуках и кивнул на Барова:

– Отнеси его на место да посмотри, чтобы больше не бегал. А то этот Рэмбо еще упадет с кровати и расшибется.

– Что случилось? – спросил Маирбек.

– Ничего важного. Заложник умирает.

* * *

Заложник лежал на цементном полу, ближе к выходу, и единственный врач, бывший среди боевиков, присев на корточки, щупал его пульс.

– Что с ним? – спросил Халид.

– Инсулиновый шок.

Халид нагнулся над больным. К некоторому своему удивлению, он узнал в нем румяного директора завода. Молодой подтянутый американец всегда казался Хасаеву воплощением здоровья. А вот поди ж ты…

– Он что, диабетик? – резко спросил Халид. Врач пожал плечами:

– Видимо.

– Он оправится?

– Сдохнет через полчаса.

Халид молча считал, глядя на лежащего перед ним человека. Несколько часов назад он отпустил десять женщин по просьбе Руслана.

Если директор очнется, он вряд ли сможет рассказать русским больше, чем женщины. В любом случае судьба заложников не интересовала уже никого. Если решение о штурме принято, то вместе с ним принято и другое решение: мочить чеченцев, а не спасать захваченное ими стадо. И в этих условиях было правильно освободить американца и выглядеть милосердней, чем русский спецназ.

Халид набрал номер на сотовом.

– Савелий? Срочно «Скорую» ко второй проходной. У нас тут диабетик умирает.

О том, что Карневич относился к Саше Колокольцеву лучше, чем кто бы то ни было, и о том, что это был единственный из деловых знакомых Колокольцева, который не потребовал с него взятки или не попытался на него наехать, Халид даже не вспомнил.

Глава пятнадцатая,

и последняя

В Кесареве было уже шесть вечера, и генерал Рыдник сидел в штабе перед телефоном правительственной связи, собираясь с духом для звонка в утренний Кремль.

Перед ним лежал белый листок бумаги, а на листке – цифры приблизительных потерь среди гражданского населения Кесарева в случае поражения города сероводородом.

Цифры дались штабу нелегко.

Сначала позвали эксперта-нефтехимика, того самого гражданского старичка, который рассказал про выброс 1994 года и переломанные в подъезде ноги активистов.

Гражданский эксперт оценил потери среди населения в 400-600 тысяч человек, не преминув указать на неблагоприятный ветер: ветер был восточный, из Японии, и Кесарев, стоящий в изогнутой чаше сопок, превращался в огромную газовую камеру. «При северном ветре количество жертв упадет до ста – ста пятидесяти тысяч», – закончил доклад эксперт.

Эти цифры ужаснули Рыдника, и, чтобы поправить дело, вместо гражданского эксперта пригласили военного. Военный эксперт был раньше политруком и в химии не разбирался. Эксперт ознакомился с последней частью доклада своего предшественника и уверенно заявил: «Ну, сто пятьдесят – это много. Тысяч сорок-пятьдесят».

Цифра в сорок тысяч досталась для доработки эксперту ФСБ. Этот тоже плохо разбирался в химии и хорошо – в начальстве. «А кто сказал, что чеченцы накопили три с половиной тысячи тонн? – спросил эксперт. – Они блефуют». И снизил три с половиной до тысячи, а сорок тысяч – до десяти.

И вот теперь эта цифра приблизительного поражения – десять тысяч человек – лежала на столе генерала Рыдника. Генерал знал, что Кремль никогда не пойдет на преступные уступки террористам. Поэтому генерал понимал, что Кремлю надо облегчить решение и не заставлять Верховного главнокомандующего отдавать категоричный приказ вопреки угрозе гибели шестисот тысяч человек.

Если цифра вероятных потерь будет слишком велика, начальника штаба никогда не простят за нетактичное давление на президента с целью выпятить собственные трудности. Если самое страшное случится и реальные потери превысят доложенные – начальник штаба будет не совсем виноват. Виноваты будут эксперты, предоставившие неверную информацию.

Рыдник пробежал листок глазами еще раз, глубоко вздохнул и велел офицеру спецсвязи набрать номер замглавы администрации президента.

– Это генерал Рыдник, – сказал он, – я хотел согласовать позицию. Мы тут посчитали цифру возможных потерь среди гражданского населения…

– А зачем вы вообще считали? – перебил невидимый собеседник.

Рыдник замер.

– Наши эксперты утверждают, что это блеф, – продолжал собеседник. – Это последняя уловка, на которую пошла банда террористов, загнанная на завод и уже чуть было не отправившая себя на тот свет. Ты что, всерьез считаешь, будто эти дети гор могут кого-то там отравить, если они из-за собственной технической неграмотности умудрились подорвать здание, где они сидели?

– Но это не совсем… – начал Рыдник.

– Ты что, хочешь сказать, что чеченцы тебя переиграли?

Рыдник, мгновенно вспотев, глядел невидящими глазами куда-то в пространство. Он понимал, что от него требуют. От него требуют согласиться с выводами москвичей и доложить их, как свои собственные, президенту. Президент не любит плохих вестей и любит точную информацию с мест. Если начальник штаба доложит то, что от него не хотят слышать, он окажется немедленно виноват. Если он доложит то, что хотят услышать, то он будет виноват только в случае неудачного штурма.

«Так вот почему Плотников уехал в гостиницу и выключил телефон, – сообразил Рыдник, – а я-то думал, он просто струсил. Ничуть: он просто дал мне возможность принимать решения, за успех которых получит награду он, а за провал которых буду отвечать я».

– Я тоже считаю, что это блеф, – услышал Рыдник свой собственный голос.

– Ну вот и прекрасно. Пожестче надо быть, Савелий Михайлович, пожестче. А то ты возишься с этим бандитом, как будто… со знакомым.

Генерал Рыдник положил трубку и вдруг внезапно вспомнил, какой ужас он испытал совсем недавно, когда Халид Хасаев, глядя ему в лицо, сказал: «Если я завтра погибну, послезавтра по CNN покажут пленку о нашем с тобой совместном бизнесе».

Глупый наивный чеченец. Компромат в России не существует, пока начальство не признает его компроматом. А непризнанный компромат – это просто попытка вражеских сил скомпрометировать тех, кто укрепляет вертикаль власти.

Когда телефон правительственной связи зазвонил снова, генерал Рыдник смял бумагу с цифрами вероятных потерь и бросил ее под стол.

* * *

Когда Данила Баров очнулся, светящиеся стрелки на его часах показывали семь вечера.

В комнате было темно, как по ту сторону смерти, и там, где тьма была плотней всего, ярко тлел красный огонек. В ноздри Барова проник запах дешевого табака.

Баров вдруг сообразил, что сгусток тьмы – это Халид, что он сидит в кресле напротив и курит, и вспомнил, что Хасаев никогда не курил на его глазах.

«А ведь он боится, – подумал Данила, – теперь, когда развязка глядит ему в лоб, он боится. Через несколько часов он станет освободителем Чечни. Или иудой, или кто там у мусульман вместо Иуды. Конечно, ему больше хочется быть освободителем. И ему хочется быть живым. Каждый человек хочет жить. Даже смертник».

Тьма шевельнулась, и в ней раздался голос Халида:

– Они заявили, что я начал расстреливать заложников.

Баров молчал.

– Это значит, что будет штурм. Они готовят общественное мнение к штурму. Мол, заложники и так мертвы.

– А ведь ты боишься смерти, – сказал Баров.

– Только дурак не боится смерти.

– А я думал, ваххабиты на это отвечают: «Я попаду в рай».

– Я что, похож на ваххабита? – В голосе невидимого собеседника была неожиданная злоба.

– В общем-то, да. Знаешь, в этом зеленом полотенце на голове и с автоматом в руках ты немножко похож на ваххабита.

Халид не заметил иронии в голосе пленника.

– Чем ближе человек к смерти, тем чаще он думает о боге, – сказал в темноте Халид. – Тем чаще он надеется, что там ничего не кончится. Тысячу лет назад смерть всегда ходила рядом, и все думали об Аллахе. А кто теперь думает об Аллахе больше всего? В России – бандиты. Они чаще всего строят церкви и крестятся больше всех. И у нас так же. Я часто это видел. Висхан не верил ни в Джанат, ни в Джаханнам, пока его не сбросили с вертолета. Один раз сбросили – смотрю, уже уразу держит. Второй раз шарахнул фугас – смотрю, уже ваххабит. Только калеки нуждаются в костылях, чтобы ходить. Я не калека. Только слабые нуждаются в Аллахе, чтобы убивать. Я не слаб.

Тлеющий кончик сигареты прочертил в темноте сложную кривую. Халид подумал и добавил:

– Слабые просят Аллаха, чтобы он им позволил убивать. Они боятся убивать без предлога. Я имею право убивать, потому что я готов умереть.

– Как погибла моя дочь, Халид?

– А ты разве не знаешь?

– Я… наводил справки. Это стоило времени и денег. Но я хотел знать.

– И что же ты узнал?

– Мне сказали, что ты отдал ее своим родственникам. Она жила у них два месяца. С ней хорошо обращались, учили чеченскому. Потом в село пришли федералы, ее спрятали в погреб. Вместе с детьми и бабушкой. Русский солдат открыл погреб и выстрелил туда из огнемета. Он боялся, что там прячутся боевики.

– Так оно и было, – сказал Халид.

– Я не верю этой истории.

– Ты не веришь тому, что твою дочь убил русский солдат? Что погибли еще три ребенка, ты считаешь нормальным?

– Ее убил ты.

– Я воин, а не убийца. Какая мне слава убить восьмилетнюю девочку?

– Я нашел человека, который в ноябре девяносто шестого отвозил тебе деньги. Это были деньги за смерть моей дочери. Сурикову не понравилось, что она осталась жива, и он попросил Рыдника решить этот вопрос, а Рыдник попросил своего чеченского агента. Ты убил мою дочь, Халид. Потому что ты получил за это лишние деньги. А поскольку мало чести убивать восьмилетнюю девочку, ты придумал и распустил этот слух. Про погреб и огнемет.

Халид помолчал.

– И где же этот человек?

– Он мертв.

– Странный вы народ, олигархи. Мог бы привести его в суд и посадить Рыдника.

– Я не могу посадить Рыдника, – отозвался Баров, – ни с показаниями этого агента, ни каким другим способом. Если бы я пошел в суд, против меня встала бы вся система. Она бы отстаивала честь своего генерала, что бы он ни сделал, потому что, отстаивая его, все остальные члены системы отстаивают свое право делать такие же вещи. Олигархи не борются с системой, Халид. Они ее используют.

– У тебя есть другие дети?

«У меня есть дочь Даша», – подумал Баров. Дочь Даша, которой сейчас было бы шестнадцать лет. Дочь, которой он каждый год на первое сентября покупал новые учебники и новую школьную форму. Он каждый год делал это сам и относил покупки в детскую комнату на втором этаже своего особняка. И он все время просил прислугу менять там постель и стирать вещи. Прислуга с пониманием относилась к просьбе. Еще бы, за такие-то деньги.

– А у тебя?

– Нет, – сказал Халид. Помолчал и неожиданно добавил: – Моя жена была русская. Я развелся с ней, потому что она не смогла родить мне сына. А потом оказалось, что дело во мне.

– И ты стал убивать чужих детей, потому что не можешь родить собственных?

Страницы: «« « ... 2627282930313233 » »»