Джаханнам, или До встречи в Аду Латынина Юлия

Когда операция закончилась, двое боевиков стащили Барова со стола и положили на продавленный диван, застеленный старыми газетами и каким-то тряпьем. Из противоположной двери появился восемнадцатилетний чеченец с телекамерой.

Ратковскому, после недолгой дискуссии, позволили осмотреть других пациентов. Рыдник молча ждал, что будет дальше. Висхан заботливым жестом, который вязался с чеченцем так же плохо, как кружевная юбка с коровой, подсунул под голову заложника подушку. Камера замерцала зеленым глазком. Баров несколько раз моргнул. Казалось, он был совершенно оглушен раной, кровопотерей и лошадиными количествами закачанного в него омнопона. Рыдник недоумевал, как этот человек все еще остается в сознании.

– Говори, – сказал Халид.

– Что именно?

Баров впервые за эти полчаса заговорил. Голос его был тихий, медленный и отчетливый.

– Что считаешь нужным.

Баров заговорил, глядя прямо на Рыдника, стоявшего чуть правее камеры:

– Меня зовут Данила Баров. Я владелец этого завода. Я предложил террористам двести миллионов долларов выкупа. Операцией по моей просьбе занимался Стивен Уотерхэм, старший партнер английской юридической фирмы «Уотерхэм, Бешем и Силлит». По требованию их командира Халида Хасаева деньги были переведены через швейцарскую компанию «Антарес». Хасаев объяснил, что эта фирма контролируется сотрудниками ФСБ РФ и в том числе лично руководителем антитеррористической операции Вячеславом Плотниковым. Как только деньги пришли в «Антарес», Плотников начал штурм.

Халид махнул рукой, чеченец выключил камеру и бесшумно убрался. Вслед за ним вышли еще два рядовых боевика. Глаза Барова закрылись. Казалось, он наконец-таки потерял сознание.

Генерал Рыдник остался наедине с тремя командирами.

Молчание в комнате продолжалось несколько секунд, и первым его нарушил Висхан:

– Вы собаки без чести и совести. Твой хаким хотел украсть двести миллионов, и для этого он был готов убить пятьсот соплеменников. Чеченец бы так никогда не сделал. И знаешь почему?

Рыдник, презрительно улыбаясь, скрестил руки и присел на подлокотник дивана.

– Не потому, что чеченец лучше. А потому, что если бы чеченец убил пятьсот человек из своего народа, ему бы мстил каждый тейп. Каждый человек на нашей земле. Он бы не прожил и дня. А вы, русские, не народ. Вы, как водоросли, – без корней. У этих пятисот нет никого, кто стал бы за них мстить, кроме генералов ФСБ. А генералы не мстят сами себе.

– Вы перестарались, – сказал Рыдник. – Плотникова снимут с руководства операцией.

Халид осклабился:

– Ну что ты, Савка. Плотников провалил больше операций, чем я отрезал голов. Если бы у русских увольняли после каждого провала, ваши генералы давно бы работали уборщиками в супермаркетах. Аллах милостив к нам, русские не увольняют друзей.

– К тому же уволить Плотникова означает признать, что штурм был, – добавил Маирбек, – а неверные этого никогда не сделают. Кстати, на Лубянке только что выпустили официальный пресс-релиз, что никакого штурма не было. А был, цитирую, «взрыв заводоуправления, произошедший из-за неосторожного обращения террористов со взрывчаткой». Очень убедительно, особенно после того, как весь мир в прямом эфире видел, как ваши спецназовцы выкатываются из горящих автобусов.

Ужас саданул, как десантный нож в печень. «Черт побери, – подумал генерал, – они что, специально подгадали этот пресс-релиз под время, когда я буду вести переговоры? Я и так лежу в гробу – зачем забивать гвозди в крышку?»

– Хорошо, – вслух сказал Рыдник, – но это все лирика. Ты убил наших сотрудников. Ты вывалял в грязи Вячеслава Игоревича. Ты получил свои двести лимонов. Что ты собираешься отмочить теперь?

Халид перевел взгляд куда-то вбок.

– Эй, Данила Александрович, – сказал чеченец, – может, ты расскажешь о моих планах? Ты так рвался это сделать.

Рыдник оглянулся. Баров снова лежал с открытыми глазами. Потом он заговорил – тихо, аккуратно, как едет по шоссе водитель, знающий, что он сильно хлебнул лишнего, и слишком старательно соблюдающий все знаки.

– Я уже говорил. Он хочет отравить город.

– Но это невозможно, – вскричал Рыдник, – ты же сам, Халид! Ты же сам сказал, что установку для синтеза любого яда надо монтировать полгода!

– Речь не идет о каком-то новом продукте, – медленно проговорил Баров. – Речь идет о веществе, синтез которого постоянно идет на заводе. Нефть, которую получает завод для переработки, – это в основном тяжелая сернистая нефть сорта Urals. Чтобы уменьшить количество серы, нефть направляют на гидроочистку и там удаляют из нее сероводород. Это смертельный яд.

– И куда он девается?

– Его утилизируют. Он поступает на установки производства серы и серной кислоты. Однако люди Халида перемонтировали систему, и в течение последних дней сероводород поступал без утилизации в газгольдеры. Хранилища для летучих газов. Они расположены около факелов и вмещают две тысячи тонн каждый.

– И сколько у них этого… сероводорода?

– Обычно его не так много. Единовременно это – четыре сепаратора на установках гидроочистки. Каждый вмешает максимум две тонны. Я не знаю, сколько его сейчас.

– Три с половиной тысячи тонн, – сказал Халид. – Ты, Савка, любезно принял мое предложение не прерывать поставок сырья на завод, и теперь у меня три с половиной тысячи тонн отравляющего вещества, с которым, уверяю тебя, вы просто ничего не сможете сделать. Ни взорвать, ни нейтрализовать раньше, чем оно уничтожит две трети населения Кесарева.

Рыдник потрясенно молчал.

– Это маленькая проблема вашей западной цивилизации, – продолжал Халид, – чтобы ее уничтожить, шахид не нуждается в каком-то особом оружии. Ваша цивилизация – сама по себе оружие. Ваша технология – всегда технология двойного назначения. Сойдет и печет топить, и людей травить. Я мог бы продемонстрировать это на любом промышленном объекте. Я уже продемонстрировал это на примере заводоуправления. Знаешь, сколько тонн взрывчатки мне понадобилось бы, чтобы воспроизвести эффект, равноценный эффекту от объемного взрыва двадцати тысяч кубометров метано-пропановой смеси? А я даже сэкономил на детонаторе. Кстати, ты не знаешь, что сделала штурмовая группа? Взорвала дверь? Или включила вентилятор? Промышленные вентиляторы чудовищно искрят, не правда ли?

Генерал перебирал в уме слова ответа. Слова не связывались в фразы и плавали внутри пустого черепа, как щепки от затонувшего судна плавают на поверхности воды.

– Они распылят газ через потушенную факельную систему, – сказал Баров. – Если ты посмотришь на схему завода, Савелий, ты увидишь, что рядом с газгольдерами расположены два факела Кесаревского НПЗ. Трубы их вынесены на высоту сто два метра. Все технологические установки завода связаны с факельной системой, и как только они закачали сероводород в газгольдеры, они получили выход в факельную систему. Если ты посмотришь на факелы сейчас в окно – они горят. Если они потушат факелы и подадут через них сероводород, облако накроет город. Технологически это… очень красивое решение. В другом тысячелетии я бы с удовольствием взял Халида Супьяновича на работу.

– Что ты хочешь? – хрипло спросил начальник штаба.

Хасаев выпрямился и тихо засмеялся. Глаза цвета оникса торжествующе сверкнули.

– То же, что с самого начала. Свободы и независимости моего народа.

– Это невозможно.

– Почему?

– Есть такая вещь, как целостность государства. Чечня – это часть России.

– Разве? В Чечне нет ни одного дома, в котором бы не погибли старики, женщины и дети. Нет ни одного села, которое не было бы разграблено и унижено. Ни один житель Чечни не может быть спокоен за свою жизнь, даже если он русский. Когда в 95-м ваши танки входили в Грозный, вы сказали, что делаете это, чтобы защитить русских от убийств и грабежей. Но ваши самолеты бомбили дома, не разбирая, где русский, а где чеченец. Мой дядя жил в Грозном и был женат на русской. Она мыла пеленки, наклонясь над ведром, и мозги ей снесло в это ведро. Мой дядя ходил по двору с ведром, показывал его и плакал. В Грозном за неделю погибло больше русских, чем за все время при Дудаеве. Ни один хозяин не обходится со своим нужником так, как вы обходитесь с частью России. Если мать пытается убить ребенка, ее лишают родительских прав. Россия давно потеряла свои родительские права на Чечню, если когда-нибудь их имела.

– Россия не уйдет из Чечни.

– Почему? Ваши пенсионеры пухнут с голода. Они получают меньше, чем кули в Китае. Но вы шлете деньги в Чечню, где половину из них воруют кадыровцы, а половину – мы. Неужели Россия так богата, чтобы содержать меня вместо ваших стариков? Ваши генералы торгуют бензином, а ваша ФСБ – заложниками. Неужели ваша армия надеется победить тех, от кого она всегда готова получить взятку? Ваша страна трещит поперек и вдоль, ваши бандиты становятся губернаторами, ваши губернаторы ведут себя хуже бандитов, а ваши менты убили больше русских, чем я. Если вы не можете навести порядок у себя в кухне, чего вы лезете к соседу воровать огурцы?

– Эти вопросы не мне надо задавать, – сказал Рыдник, – я солдат.

– Ты вор.

Кровь бросилась в лицо чекисту.

– Я скажу тебе, почему вы не можете уйти. Потому что ваш президент пришел к власти, обещая замочить меня в сортире, а пока в сортире только ваши пенсионеры. А я не в сортире, а в Кесареве. Потому что, когда вы уйдете, на месте ваших лагерей обнаружатся массовые захоронения. Катынь и Бабий Яр побледнеют перед тем, что вы сделали на моей земле. Потому что, когда вы уйдете, свободное правительство Ичкерии потребует суда над всеми, кто виноват в этом геноциде.

– И кого ты собираешься судить в Кесареве? Виноватых? Миллион виноватых, включая грудных детей?

Халид усмехнулся четвертинкою рта.

– Савелий, ты знаешь, что такое кровная месть?

– Да. Это когда человек сам убивает обидчика.

– Ты неправильно знаешь, Савелий. Убивают не только обидчика. Убивают любого из родичей. Отца. Ребенка. Двоюродного брата. И так до седьмого колена. Среди вас нет невиноватых. У меня в Кесареве миллион кровников. А я убью всего семьсот тысяч. Если вы не выполните мои условия.

Генерал ФСБ молча глядел мимо Хасаева. Там, в приотворенной щели двери, мягко шумели процессоры компьютеров, и старый канцелярский стол был буквально уставлен телефонами. В штабе могли предположить все: что Халид воспользуется им же смонтированной системой безопасности. Что он будет управлять через нее минами, якобы закатанными в бетон объездной дороги. Но никто не догадался, что Хасаев будет мыслить не как террорист, а как технолог и воспользуется работами на заводе, чтобы продублировать на старой ТЭЦ телефонные линии и систему управления предприятием.

– У вас нет пути назад, – сказал Халид. – Это вы поставили мне сырье для производства сероводорода. Это вы задерживали людей, которые пытались бежать из города. Когда речь шла о тебе, Савелий, я мог предложить тебе долю. Но сейчас речь идет о дерьме, в котором оказалась вся твоя власть. Чтобы выбраться из него, вы отдадите все. Я мог бы потребовать пол-России. Я требую клочок перепаханной минами земли. Всемеро меньший, чем территория этого края.

Халид усмехнулся, внимательно оглядел генерала и добавил:

– Ты думаешь, я позвал тебя, чтобы содрать с тебя шкуру? Я отпускаю тебя. Мне гораздо интересней посмотреть, как с тебя будет сдирать шкуру Кремль. Как вы все там будете сдирать друг с друга шкуру и сваливать друг на друга вину. И кстати, это не в ваших интересах – официально заявлять о химической опасности для города, ведь вы всегда это отрицали. Но если вы это сделаете – я немедленно выпущу газ.

* * *

Рыдника увели, и Халид с Баровым остались в комнате одни. На щеках чеченца горели два ярко-алых пятна, глаза сверкали – он впервые, на памяти Барова, улыбался, и с непривычки улыбка его походила на улыбку волка. А волк не улыбается – он показывает зубы.

«Он все-таки сумасшедший, – подумал Баров, – он умен, он хитер, он завел их всех в ловушку, но он словно забыл, что из этой ловушки только один выход – в могилу. На чьи уступки он надеется? На уступки людей, готовых отправить заложников на тот свет из-за двухсот миллионов долларов? Или на уступки тех, кто назначает таких людей охранять государство?»

Меж тем Халид присел на корточки перед холодильником и достал из него батон хлеба, копченую курочку и тарелку подвядшей зелени. Баров сообразил, что это еще те припасы, которые привезли с собой его люди. Всю гуманитарную помощь, видимо, на всякий случай, скармливали заложникам. Из тех же закромов на свет была извлечена одноразовая пластиковая тарелка. Халид поколебался, взглянул на Барова, поставил еще одну тарелку перед ним.

– Голоден? – спросил Халид.

Баров был слаб так, словно у него из тела вытащили все кости и оставили одно мясо. Но при мысли о еде его чуть не стошнило.

– Нет, – еле слышно сказал Данила.

Халид рвал курицу быстрыми, аккуратными движениями проголодавшегося убийцы. Тяжелый запах копченого мяса поплыл по комнате.

– Каково это – быть живым, Данила? После верной смерти?

– А… ты не знаешь?

– Нет. Я ни разу не верил, что умру. У меня ни разу не было так, чтобы вот шаг – и смерть, и этот шаг делаешь сам. Когда в бою вырываешь чеку, думаешь о чужой смерти, а не о своей.

Данила помолчал. Когда он стоял там, наверху, он бы тоже предпочел угрожать Халиду не своей смертью, а своим оружием. Правда, толку бы из этого не вышло. Если бы всех дураков, которые угрожали оружием Халиду, жечь в одном крематории, печка наверняка бы вышла из строя.

– Почему ты решил меня не убивать? – спросил Данила.

Халид ел быстро и опрятно. Видимо, чеченец был очень голоден.

– Ты сказал сам – деньги.

– Я уже заплатил.

Антрацитовые глаза прищурились по-разбойничьи. Голос чеченца был вкрадчив, как змеящаяся по земле кобра.

– Брось, Данила. Ты способен заплатить еще столько же.

– Нет.

– Ну, половину.

Баров помолчал.

– Я не понял, что тебе все-таки нужно. Свободу Чечне или деньги?

– Деньги я прошу у тебя, а свободу – у твоего президента. Это две разные вещи. Если я играю на скрипке, это же не значит, что я не вправе есть мясо?

– Ты и вправду думаешь, что выпросить Чечню у президента так же легко, как выбить деньги из заложника?

– В Чечне меньше жителей, чем в этом городе. Если они не отпустят миллион чеченцев, я убью миллион русских.

– Допустим, не миллион. Тысяч триста, Халид.

– Допустим, не триста, а от трехсот до шестисот. Как ветер ляжет. Но я согласен и на триста. Это тоже неплохо. Это почти столько же, сколько погибло чеченцев в этой войне.

– Им плевать.

– Им не плевать. Если я убью этот город, они в полном дерьме. Ваша власть палец о палец не ударит, чтобы спасти собственный народ, но она сделает что угодно, чтобы спасти собственную репутацию.

Баров помолчал.

– Ты все равно уничтожишь Кесарев.

– Да.

– Зачем? Ты гроссмейстер, Халид. Ты спланировал все за год вперед. Зачем ты играешь партию, в конце которой ты сам себе поставишь мат?

Халид помолчал, внимательно оглядывая Барова. Перед ним лежал полуживой человек с ввалившимися щеками, серым разбитым лицом и внимательным, хотя и немного сумасшедшим взглядом.

– Так уж получилось, – негромко сказал Халид, – что документы моим людям помог получить Савелий Рыдник. Фирма, которая привела моих людей на завод, это фирма Рыдника. Армия и ФСБ помогли нам достать оружие. Выкуп за завод – двести миллионов долларов – был переведен с твоих счетов на счета чекистской конторы. Я и мои люди числимся агентами ФСБ. И доказательства этого всплывут после нашей смерти.

– Ты не похож на агента ФСБ, Халид.

Халид улыбнулся. Второй раз за последние десять минут. Все-таки у него это получалось плохо.

– А если я сам в этом признаюсь?

– Когда?

– Посмертно. Представь себе, заложники мертвы. Террористы мертвы. Полгорода трупов. Истерика. Ты можешь себе представить, Данила, какая будет истерика, президент на всех экранах, вопли о мести, «давайте соединимся в один железный кулак», введем военное положение… А потом – на всех экранах мира мое признание. Пленка из сейфа. Я, Халид Хасаев, запутался в своих связях с ФСБ и был вынужден, под угрозой разоблачения, сделать то, что требовал Рыдник и его покровители в Москве. Они обещали мне жизнь, но я боюсь, что это хитрость, что они меня убьют. И если я мертв, я хочу отомстить своим нанимателям из могилы. Я хочу заявить, что этот теракт готовили не в Чечне, а в Кремле. Такое обращение перепечатают все газеты мира, Данила. Его будут крутить по CNN пять раз в сутки.

– Зачем? Ради господа, зачем Москве теракт?

Чеченец усмехнулся:

– Затем, чтобы запугать российский народ. Затем, чтобы ввести военное положение. Чтобы покончить с демократией в России, если в России еще осталась демократия.

Баров помолчал.

– Зачем это тебе?

– Ваш президент развязал войну против Чечни. Ради того, чтобы прийти к власти, крошечной, глупой власти – он сделал так, что мой народ мучают и убивают. Он заплатил за свой пост кровью моей матери. Я убил десятерых за мою мать. Но тот, кто приказал начать войну, – он жив. И это не полковник, не майор, не генерал. Это ваш Верховный главнокомандующий.

Чеченец помолчал.

– Я мечтал убить его. Несколько месяцев я жил в Москве, я выслеживал его, как лиса мышь. Он панически боится заговора. Его охраняют, как не охраняли никого и никогда. Но в конце концов я нашел дорожку, потому что чем больше охраны, тем больше в ней людей, готовых предать, и потому что в вашей стране все можно купить за деньги. У меня все было готово. А потом я подумал – какой прок? Я убью этого человека, но я не могу убить всех, кто вместе с ним отвечает за эту войну. Я убью этого человека – но он станет героем, и те, кто вокруг него, продолжат убивать. И я придумал, как уничтожить не только его, но и всех остальных. Когда Россия разлетится на части, Чечня станет просто одним из осколков.

– И поэтому ты выбрал Кесарев?

– Поэтому я выбрал Кесарев. Здесь девять часов лета до Москвы. Здесь японские машины, корейские автобусы и американские яхты. Ты когда-нибудь видел, как ломается на льдины сползающий в море ледник? Вся ваша Россия – ледник. И как только Кесарев сползет в море, за ним пойдет ломаться все, что к нему примыкает.

– И за то, чтобы уничтожить этот ледник, ты готов отдать жизнь?

– Здесь многие готовы отдать жизнь. Я готов отдать честь. У меня не будет славы шахида. Мой народ будет помнить Халида Хасаева, как предателя. Как агента ФСБ.

Баров лежал, полуприкрыв глаза и откинувшись на продранную спинку дивана. Он спас от Халида пятьдесят человек. Он не сумел спасти свою дочь. Он не сумеет спасти город. Это невозможно.

А главное – невозможно было спасти Россию. Ибо что бы ни говорил Халид о свободе Чечни – он лгал, лгал, даже если сам считал, что говорит правду. Халиду и таким, как он, не нужна была независимость. Им была нужна война. Это было единственное, что умел Халид, – воевать, и его власть над своими людьми основывалась на том, что он воевал лучше других. Никто не может отказаться от власти даже ради спасения родины, – и если завтра каким-то чудом Халид получит то, что он требует, то послезавтра он найдет повод затеять новую войну с Россией.

Крошечное окно комнатки выходило во внутренний двор, и ни один звук, произнесенный здесь, не мог быть услышан сканерами ФСБ. Беленые стены были как закрытые глаза мертвеца. За стенами была ночь, а здесь, в кабинете, была тьма. Сгусток тьмы сидел напротив Барова и улыбался.

– Больно? – спросил Халид.

– Нет.

– Ты останешься хромым на всю жизнь.

– Это будет, видимо, ненадолго.

Баров снова закрыл глаза.

– Ты спишь?

– Нет. Но у меня такое ощущение, что я сплю и вижу кошмар. Я… прикажи унести меня к остальным заложникам.

Халид встал и принялся ходить по комнате. Он двигался по протертому линолеуму, как рысь по лесу, – бело-серый, смертоносный, семьдесят килограммов мышц, сухожилий и крови, сплетенных в самую смертоносную боевую машину, когда-либо созданную природой, – в человека. Пистолет, небрежно засунутый за пояс. Рукоять кинжала рядом с деревянными щечками «ТТ», и другой нож, выглядывающий налитой свинцом головкой из-за берца тяжелого армейского ботинка. Баров впервые осознал, что Халид почти не пользуется огнестрельным оружием. Всегда, когда Халид убивал на его глазах, он делал это ножом.

– Ты больше не увидишь остальных заложников. Ты услышал слишком много, Данила. Ты хуже сыворотки правды. У тебя дурацкий дар развязывать язык, ты это делаешь лучше Висхана. Теперь я понимаю, как ты скопил свои миллиарды.

– Ты пристрелишь меня?

– Не раньше, чем ты заплатишь двести миллионов. Мне очень жаль, Данила. Пять минут назад я бы мог за двести миллионов подарить тебе жизнь. Любознательность тебя сгубила.

– Я уже тебе сказал, у меня столько нет.

– А ты поднатужься.

– Зачем покойнику деньги?

– Не беспокойся. Когда в России начнут вешать на зубцах Кремля тех, кто заказал мне этот теракт, Чечне эти деньги очень пригодятся.

– А если я их не переведу?

Халид присел рядом с пленником на корточки, и на Данилу пахнуло застарелым потом и кровью. Нож за поясом Халида был так близко, что Данила мог вытянуть пальцы и потрогать рукоять.

– Даже не думай. Ты не выдержишь. Я же вижу, Данила, в каком ты состоянии. Ты весь трясешься. И не только из-за раны. Просто смерть была слишком близко. Ты игрок, Данила. Но ты не Рэмбо, чтобы выдерживать пытки. Я тебе не советую даже пробовать. Ты будешь весь в дерьме и крови, а результат будет тот же. Водки хочешь?

– Да.

Халид встал. «Если бы я успел выхватить нож», – подумал Данила и тут же оборвал мысль. Он не успел бы выхватить нож из-за пояса чеченца, даже если бы это Халид был ранен, а он, Баров, совершенно здоров.

Между тем Халид, нагнувшись, достал откуда-то из шкафа обыкновенное жестяное ведро, доверху забитое отборным пойлом. Водки там, собственно, не было: коньяк да виски. Вряд ли чеченцы привезли весь этот харам с собой. Бутылки могли происходить только из одного места – из бара в кабинете Сурикова. Странно было видеть, что в стоявшем перед ним седом смертнике в камуфляже что-то сохранилось от бесшабашного кесаревского авторитета, обожавшего дорогие тачки, смешливых девок и коньяк по три тысячи долларов бутылка.

Халид достал два пластиковых стаканчика, молниеносным движением руки срубил горло бутылке «Хеннесси» и разлил темно-коричневую струю по стаканам.

– За то, чтобы у меня все вышло, – сказал Халид.

– За то, чтобы у тебя все провалилось.

Половину коньяка Данила пролил.

Мозг его лихорадочно работал. Больше всего Барову хотелось броситься на Халида и придушить. Но это было совершенно невозможно. Даже абсолютно здоровый Данила Баров имел против чеченца не больше шансов, чем срубленное горлышко бутылки.

Баров никогда не был особенно силен физически и в школе висел на перекладине, как макаронина. Правда, когда у Данилы завелись деньги, вместе с ними завелся и джентльменский набор: дорогие машины, дорогие часы, дорогие девушки и фитнес. Полчаса в день в спортзале рядом с собственным кабинетом, спортзале, оборудованном так, что любой качок позеленел бы от зависти. Полчаса фитнеса и полчаса секса, и то и другое ради здоровья. Но фитнес не мог заменить первобытную сноровку к убийству, как аспартам не может заменить в варенье сахар. Чеченец был оскорбительно прав. Он не выдержал шока от неизбежного, казалось, самоубийства. Он не выдержит пыток. Он никогда не победит Халида физически.

– Послушай, Халид, – поразмыслив, сказал Баров, – это плохой план.

– Почему?

– Ни один план, конечной стадии которого ты сам не можешь контролировать, не может быть хорошим. А если что-то сорвется? А если никто не поверит твоим откровениям?

– Значит, я прослыву предателем напрасно.

– Речь не о тебе, а о чеченском народе. Сегодня в Мадриде собирается Большая восьмерка. И все, кто приедет в Мадрид, смотрят на то, что происходит в Кесареве. И вот, если выйдет все так, как ты задумал, наш президент будет выглядеть хуже Гитлера. А если не выгорит, то хуже Гитлера станете вы. Не будет героев и храбрецов. Будут кровожадные монстры, способные уничтожить сотни тысяч людей.

– Все будет так, как решит Аллах. Я не думаю, что Аллах будет на стороне русских.

– Послушай, Халид, у меня идея. Тебе ведь не надо уничтожать город? Тебе достаточно скомпрометировать эту власть?

Чеченец помолчал.

– Тогда почему бы тебе просто не рассказать правду? Рассказать, как Рыдник покрывал тебя на стрелках? Как он торговал с тобой людьми? Как руководитель операции Плотников пытался украсть деньги за выкуп заложников?

– Я не воюю с Савелием Рыдником. Мне нет дела до винтика в системе. Я воюю с президентом России. И в смерти сотен тысяч человек от сероводорода будет виноват не Рыдник. В этом будет виноват президент.

– Между виной Рыдника и виной президента есть большая разница.

– В чем же?

– Рыдник действительно торговал пленными. Рыдник действительно твой сообщник. Рыдник действительно убивал людей. Президент России не приказывал уничтожить Кесарев, чтобы объявить чрезвычайное положение. Первое – правда. Второе – ложь. Чудовищная ложь.

– Ваше правительство лжет все время. Оно называет истребление моего народа восстановлением конституционного порядка. Я прожил в Кесареве три месяца. Я видел ментов, которые грабят народ, и военных, готовых продать мне хоть ядерную подлодку. Что-то я не понял, если это называется порядок, то что же называется бардак? Ваш Кремль говорит, что войны в Чечне нет, а есть мирный процесс. А еще у нас есть президент Чечни, конституция и партия «Единая Россия», за которых проголосовали двести процентов избирателей, хотя никто не явился на выборы. Чем больше ложь, тем охотнее в нее верят. Кто это сказал? Геббельс? У него в России хорошие ученики.

– Мое правительство лжет с размахом, Халид. Но геббельсовскую ложь может позволить себе только государство. Когда у тебя под контролем все СМИ, ты можешь сказать, что собака – это курица, что у нее пять ног и она умеет играть на рояле. Но когда ты борешься против власти, ты не можешь позволить себе лжи. Ложь убьет тебя самого. Халид, тебе не стоит лгать, если правда убийственна.

Халид встал.

– Значит, собрать пресс-конференцию?

– Да, расскажи правду. Расскажи о моей дочери.

Глаза чеченца сузились.

– В переводе – ты предлагаешь мне созвать пресс-конференцию и рассказать на ней, как Рыдник и Суриков отобрали у тебя Кесаревский НПЗ. Ты стоишь в могиле двумя ногами, Данила, а думаешь о своей собственности. Думай о Дне Воскресения.

Халид глотнул коньяк прямо из горлышка, попытался заткнуть обломанное горлышко пробкой, махнул рукой и протянул Даниле сотовый:

– Давай звони своему Стиву.

Баров молчал.

– Мы уже обсуждали это. Как только кончится действие обезболивающего, ты позвонишь куда угодно. За ампулу с промедолом ты будешь счастлив позвонить хоть на тот свет. Ты не выдержишь и пяти минут.

Данила покачал головой.

– Тебе настолько жалко денег?

– Дело не в деньгах, – сказал Баров. – Мне интересно, сколько я выдержу. Вдруг это будет не пять, а шесть минут?

Губы чеченца изогнулись в усмешке.

– Дело не в боли, Данила. Ты незнаком с национальным чеченским обычаем – насиловать русских пленных? Я прикажу привести сюда Сурикова, и мы выхарим тебя на его глазах. Или это, или двести миллионов.

Данила молчал. Долго-долго. С внезапным удивлением Баров понял, что Халид щадит его. Он мог бы позвать сюда Висхана, чтобы тот заставил Данилу собирать собственные вырезанные кишки собственными поломанными руками. Он мог бы обойтись и своим собственным ножом. Угрожая унижением вместо пытки, Халид открывал спасительную лазейку для самолюбия Барова. Да и не было у Халида привычки предупреждать кого-либо о своих намерениях, и в первую очередь – беззащитных русских овец. Что ж – попав в безвыходное положение, капитулируй. Все остальное будет дороже.

Баров кивнул. Чеченец сам набрал для него номер, когда понял, что Баров слишком слаб, чтобы сделать это самому.

* * *

В комнате, куда отнесли Барова, старые ощипанные стулья были снесены в один угол, и свет пожара, льющийся из подслеповатого оконца, был мутен, как вода в канализационной трубе.

Двое боевиков положили Данилу на ворох промасленных ватников.

Халид критически оглядел пленника. Этому человеку, чтобы начать ходить, понадобилась бы новая коленная чашечка, сшитые связки и полгода операций в швейцарских клиниках. Деньги для клиник у него, конечно, были. Времени – не было. Халид, как аккуратный водитель, соблюдающий правила дорожного движения вне зависимости от того, есть на дороге менты или нет, пристегнул руку Данилы к змеящейся вдоль стены трубе.

– Все вы, чехи, – сказал Данила, – прирожденные убийцы. Звери. Все до одного.

– Ну и отпустите нас. Зачем вам жить в одной стране с убийцами и зверями? – усмехнулся Халид.

Дверь захлопнулась, и Баров остался один.

Глава четырнадцатая,

в которой начальники проявляют солидарность и в которой Костя Покемон обращается к спецназу ГРУ за защитой от генералов ФСБ

Офицеры управления «С», собравшиеся в одной из комнатушек штаба, пили молча, и с ними вместе пил насупившийся грузный Травкин. Яковенко пить не мог. Пальцы его давили голубые шарики мусульманских четок с такой силой, будто хотели их расплющить.

Десять его товарищей лежали в земле, в подвале, куда их послал нелепый, бездарный приказ, и майор Яковенко уже слишком хорошо знал, чем приказ был вызван. Такие вещи расходятся, знаете ли. Слова Халида Хасаева, сказанные после штурма по громкой связи, слышало слишком много людей. Возможно, эти слова никогда не уйдут в прессу, возможно, не будет ни следствия, ни огласки, – но Яковенко уже знал.

И все офицеры подразделения знали тоже.

И все знали, что их попросят хранить секретную информацию. И прочнее сплотиться вокруг начальства.

Доколе, господи, доколе?

Над десятью офицерами управления «С» горит погребальный костер из развалин здания, и им даже не вытащить трупы, пока он горит. А скорее всего, не вытащить и после. Потому что вытаскивать нечего.

Кто убил их товарищей?

Халид Хасаев, который с точностью до секунды предугадал, что время штурма совпадет с временем перевода денег?

Генерал Плотников, который готов был пожертвовать заложниками, чтобы украсть двести миллионов?

Генерал Терентьев, который спланировал самоубийственную операцию просто потому, что других он планировать не умел?

Генерал Рыдник, который почему-то значился в учредителях фирмы, владевшей чеченской тренировочной базой?

Почему так получается, что на одного чеченского террориста в этом списке оказались три русских генерала?

Телефон в кармане Травкина резко зазвонил, и командир спецназа ГРУ механически нажал на зеленую кнопку.

– Травкин слушает.

Голос в трубке отозвался с некоторой задержкой:

– Салам, Никита.

– Не могу сказать того же, – помолчав, сказал Травкин, – Руслан… Абусалимович.

Офицеры управления «С» ошеломленно повернули головы. Чеченец на другом конце трубки помолчал.

– Твои сегодня… были жертвы?

– Без комментариев. Ты разве не смотришь программу «Вести»? Не слышал, что штурма вообще не было? Зачем ты звонишь, Руслан?

– Я хочу встретиться.

* * *

Руслан назначил встречу у старой автовесовой, на юго-восточной стороне периметра, там, где ограда завода вплотную примыкала к портовым складам и ангарам и где по какому-то неведомому сбою оцепления почти не было.

Ворота автовесовой были распахнуты, и в них стоял желтенький микроавтобус, из тех, в которых по территории завода развозили рабочих. Когда джип Травкина показался на площади, водительская дверца отворилась, и из нее на снег спрыгнул человек в зимнем камуфляже с пристегнутым меховым воротником. Оружия у него не было, но в правой руке чеченец сжимал черную коробочку с заячьим ухом антенны.

Страницы: «« « ... 2526272829303132 » »»