Джаханнам, или До встречи в Аду Латынина Юлия

Молчание Халида было как тиканье часового механизма.

– Ты понимаешь, – ровным голосом спросил чеченец, – что, если бы мы были не одни, ты был бы уже мертв? За эти слова?

– Я и так мертв. Мы оба мертвы.

Халид помолчал и вышел из комнаты.

* * *

Карневич открыл глаза. Тело его плавало где-то в невесомости, и пластиковый пакет в капельнице походил на воздушный шарик, привязанный к его телу.

Он всплывал в сознание медленно, как аквалангист, опасающийся декомпрессии, и первые несколько мгновений он не мог понять, откуда взялась больница и что ему снилось. Потом он перевел глаза со склонившейся над ним медсестры к бело-серой спине с автоматом. «Чеченец, – мелькнуло в голове, – чеченец, они никуда меня не отпустили, они просто разрешили прийти врачу».

Человек с автоматом повернулся, и директор завода увидел веснушчатое лицо и курносый нос спецназовца, посланного опросить ценного свидетеля.

– Мне надо в штаб, – сказал Карневич.

– Сергей Александрович, вам нельзя… – начала было медсестра.

Карневич уже вставал с постели, и бело-серый орал:

– Принесите его одежду! Живо!

* * *

Заседание штаба началось в половине восьмого. Оно проходило все в том же классе со сдвинутыми партами, застеленными планом завода, и английским языком по стенам.

Каждый из участников совещания, даже губернатор Озеров, был облачен в камуфляж, и рядом с каждым, как суровое напоминание о военных реалиях, лежал новенький японский противогаз.

Генералы Плотников и Терентьев сидели по обе стороны от начальника штаба. Плотников вполне оправился от вчерашнего стресса: шесть выпусков новостей, просмотренных им подряд, убедили его, что никакого штурма не было, а была неудачная акция террористов.

– Товарищи, – заявил генерал Рыдник, – я обсудил с Кремлем ситуацию. Положение сложное, но не безвыходное. Общее мнение экспертов: чеченцы блефуют. Никакого газа у них нет. Ни о каких уступках загнанным в угол бандитам не может быть речи. Поэтому приказываю: согласно разработанному плану занять позиции и одним ударом уничтожить террористов. Время «Ч» – четыре часа утра.

Травкин наклонился к майору Яковенко и прошептал на ухо: «Если чехи врут, может, нам и план штурма изменить?»

– Если террористы не блефуют, – спросил майор Яковенко, – сколько человек может погибнуть?

– До пяти и даже десяти тысяч, – ответил генерал Рыдник, – это очень большое число, и этими жизнями мы рисковать не имеем права.

– Савелий Михайлович, двое суток назад вы сказали, что Халид Хасаев по кличке Пегий не поставит себя в положение смертника. Как вы оцениваете вероятность того, что он предложит нам и себе выход?

Рыдник помолчал. Этот вопрос не обсуждался с Кремлем. Этот вопрос Кремль не интересовал.

– Я не верю, – сказал Рыдник, – что конечной целью Халида Хасаева является независимость Чечни. Это недостижимая цель, а он не ставит себе недостижимых целей.

И в этот момент дверь распахнулась, и в зал заседаний вошел человек. Рваный дорогой пиджак висел на нем, как на вешалке, лицо его было, как спущенная шина, растекшаяся по асфальту. Классический облик жертвы террора дополняли треснувшие очки в золотой оправе.

Новоприбывший сделал шаг, пошатнулся и упал бы, если б его не поддержал вошедший с ним офицер. Москвичи изумленно переглянулись.

Начальник штаба внезапно вскочил, уступая стул, и человек тут же опустился на место Рыдника. Рядом засуетился холуй, подтаскивая другое сиденье.

– Товарищи, – сказал Рыдник, – это Сергей Карневич. Директор завода. И мой старый друг.

Кто-то из генералов поспешно налил Карневичу воды, и тот дернулся, когда к нему протянулась рука в камуфляже.

– Извините, – сказал Карневич, – я как-то боюсь камуфляжа. Условный рефлекс.

– Мы понимаем, Сергей Александрович, – сочувственно отозвался Рыдник.

– Извините. Я пришел сюда, потому что это важно. – Карневич замер, собираясь с силами. – Хасаев хочет уничтожить полгорода.

– Мы знаем, Сергей Александрович. Точнее, мы знаем, что Хасаев угрожает это сделать.

Карневич повернулся к Рыднику:

– Но это еще не все! Хасаев погибнет со всеми. Погибнут шестьсот-семьсот тысяч. Начнется истерика. Дума потребует ввести чрезвычайное положение, президент выступит с обращением. А потом, через пару недель, чеченцы представят доказательства, что все это время Хасаев был агентом ФСБ и что вся операция разрабатывалась с ведома ФСБ для введения диктатуры в стране.

– И какие это доказательства? – спросил Рыдник.

– Паспорта и оружие для Хасаева были получены с вашего ведома, Савелий Михайлович. Фирма, которая поручила Халиду монтаж системы безопасности на моем заводе, тоже принадлежала вам, а вовсе не брату Хасаева. Я это знаю, как директор. И могу доказать…

– Это называется Стокгольмский синдром, – презрительно сказал генерал Плотников.

Карневич обернулся.

– Все заложники знают, почему был первый штурм, – закричал Карневич, – нам всем сказали! Деньги, который перевел Баров, шли через вашу компанию! И как только двести миллионов долларов пришли на ваш счет, вы приказали начать штурм, чтобы мы все подохли!

– Это был наиболее удобный момент, – сказал Плотников.

– Наиболее удобный?!

И тут со своего места поднялся полковник Травкин. На стол полетела папка с платежками.

– Халид Хасаев использовал для тренировок базу в Челокове, – сказал Травкин. – Его люди обосновались там и выдавали себя за какой-то особый спецназ. И знаете, кому принадлежала база? Фирме «Ардус». И это ваша фирма, Савелий Михайлович. Ваша и покойного Коли Морозова. Я долго удивлялся, почему чеченцы оставили эти документы на базе. А теперь я понял – они хотели, чтобы их нашли.

– Никаких документов там не было, – сказал заместитель Рыдника, – мы знаем, кто купил базу, и мы сейчас их устанавливаем.

– Савелий Михайлович, почему ваши люди так быстро установили квартиру Висхана Талатова? – спросил Яковенко. – Потому что вы сами устроили ему регистрацию?

Генералы за столом ошарашенно переглядывались друг с другом.

– Майор Якушев был убит за городом, в гараже, где снаряжались взрывчаткой машины, подорвавшие нефтебазы. По данным судебно-медицинской экспертизы, он был убит около шести вечера! Что он делал в гаражах? Почему он был убит до захвата, Савелий Михайлович?

Рыдник молчал. Снова ответил его зам:

– Потому что Якушев вышел на террористов! Потому что он вот-вот готов был…

– Потому что Рыдник хотел предотвратить теракт, который якобы готовили его агенты, а вместо этого оказался игрушкой в руках террориста!

Москвичи и кесаревские генералы изумленно переглядывались. А Травкин продолжал дальше:

– Парень говорит правду, Савелий. Я знаю все. Я даже знаю, как вы потребовали с Руслана Касаева три миллиона долларов, чтобы попасть в список претендентов на должность главы антитеррористической службы!

– И кто это тебе сказал? – внезапно спросил генерал Терентьев.

– Руслан Касаев.

– Вот как, полковник? Вы вторично подтверждаете, что без ведома командования поддерживали связь с одним из лидеров террористов?

– Он не лидер террористов! Он бандит, который туда пошел дела тереть и у которого под тем предлогом, что он террорист, забирают бизнес!

– Это тоже информация Руслана? Человека, который на глазах заложников расстреливал их товарищей? – уточнил Терентьев.

– Вина Руслана Касаева доказана неоспоримо, – сказал зам Рыдника. – Именно он финансировал покупку оружия, и мы уже взяли его охранника, который убил по его приказу подполковника Усольцева и Константина Лепова.

– Костя Покемон жив, – ответил Травкин, – и у меня есть его показания. О том, что вы, Савелий Михайлович, были в курсе торговли оружием. И о том, что командующий округом генерал Веретенников получил трехмиллионный откат от фирмы Халида Хасаева.

Секунду в комнате царила страшная тишина, а потом генерал Веретенников поднялся с места, грузный и страшный.

– Я хотел бы поставить вопрос ребром, – сказал командующий округом, – как этот человек попал на заседание нашего штаба? Почему его, генерального директора и такого ценного заложника, отпустили на свободу?

– А тут есть одна интересная деталь, – отозвался генерал Терентьев, – Сергей Александрович, как я понимаю, у нас американский гражданин. Почему бы чеченским террористам не отпустить американского гражданина?

– Меня никто не отпускал, – сказал Карневич, – я бежал. Мне помог Данила Баров.

– Вот как? А кто такой Данила Баров, – сказал генерал Плотников, – чтобы помогать вам бежать с завода?

– У ФСБ накопилось слишком много вопросов к Даниле Барову, – заявил генерал Терентьев, – и мы, конечно, их зададим, когда он попадет нам в руки! Мы знаем, что именно Баров спокойно общается с террористами! Мы знаем, что именно Баров надоумил загнанных в угол бандитов угрожать городу несуществующим сероводородом! Мы знаем, что именно Баровым была подстроена провокация, приведшая к неудачной попытке проникновения на завод и гибели наших товарищей!

Перед глазами Карневича, как живая, встала картина: Данила Баров, сжимающий в руках обрывок перил в шести метрах вверху, и он сам, Сергей Карневич, вместе с пятью десятками заложников у бетонной стены…

– Ах, вот как это теперь называется? – не выдержал американец. – Когда вы не смогли украсть двести миллионов…

– Данила Баров сотрудничает с террористами, – резко сказал Плотников, – с какого момента и добровольно ли – это установит следствие. Все, что вы нам сказали, Сергей Александрович, есть не более чем очередной блеф со стороны террористов и помогающих им олигархов. Попытка принудить Россию к капитуляции. Но мы не станем на колени.

– А вот были ли вы сбиты с толку Баровым и его сообщниками или пошли на поводу у террористов по приказу ваших заокеанских хозяев – это нам предстоит еще выяснить, – сказал командующий округом.

Карневич, смертельно побледневший, оглядывался из стороны в сторону.

– Господи, – еле слышно прошептал бывший заложник, – да вы не только одеты, как Халид. Вы думаете, как он. Вам на людей плевать…

И в этот момент майор Яковенко понял, что они обречены. Не потому, что генерал Рыдник оказался подонком, на протяжении десяти лет сотрудничавшим с чеченцами. А потому, что все члены штаба были связаны круговой порукой и предпочитали скорее не верить очевидным фактам, нежели признать свою глупость.

Ни один из этих людей не был достаточно компетентным, чтобы руководить тем, чем он был поставлен руководить. Губернатор Озеров был пьян с девяти утра. Генерал Веретенников погубил больше русских солдат, чем Халид Хасаев. Генерал Терентьев, командовавший подразделением волкодавов, сам за свою жизнь лично убил только одного человека – три года назад задавив по пьяни прохожего на остановке.

Чем меньше они понимали в своем деле, тем больше они были преданы тому, кто их назначил. Их некомпетентность была залогом их верности, а их верность была основой круговой поруки. Рыдник был свой, а значит – не мог быть плох. Если бы командующий округом признал, что Рыдник предатель, ему бы пришлось самому отвечать за подписанный с Хасаевым контракт. Если бы предательство Рыдника признал Плотников – он бы не смог отвертеться от истории с «Антаресом».

Эти люди – все до одного, от местного прокурора до московских шишек – привыкли врать себе и другим. Они заказывали конкурента ментам – и называли это «твердой гражданской позицией». Их патруль спьяну стрелял в машину с гражданскими, а они называли это «героической обороной от террористов». Они отдавали приказ о штурме, чтобы украсть двести миллионов долларов, и спокойно говорили, что это «самый оптимальный момент с военной точки зрения».

Эти люди давно не жили в реальности, потому что в реальности каждый из них был продажным, некомпетентным, коррумпированным мерзавцем, а они искренне считали себя достойными уважения правителями страны. Халид Хасаев швырнул им эту реальность в лицо, но даже тут, при столкновении действительности и их собственного «эго», «эго» победило.

– Вы хуже Халида! – заорал Карневич.

– Мы займемся этим человеком, – сказал и.о. прокурора.

Двое спецназовцев подошли к бывшему заложнику, заломили ему руки и потащили вон. Плотников наклонился к губернатору и что-то зашептал ему на ухо. Яковенко сидел достаточно близко, чтобы расслышать: «Пособник боевиков… Недостаточная бдительность… вот она, связь между Западом и террористами…»

Через мгновение Плотников и губернатор поднялись и исчезли в проеме двери. Генерал Плотников только что одержал первый успех: он арестовал пособника террористов еще до конца операции, и пособником этим оказался не кто иной, как американский директор захваченного завода, подписавший с Халидом Хасаевым договор на монтаж систем безопасности завода. Это было прямое доказательство связи Хасаева с силами, которые вот уже семьдесят лет стремятся расчленить страну!

– Совещание закончено, – распорядился начальник штаба Рыдник. Генералы и полковники начали поспешно вставать. – Яковенко и Травкина прошу остаться.

Из аудитории уже только что не бежали. Никто из генералов не горел желанием присутствовать при том, как начальник штаба будет отрывать головы двум подчиненным офицерам. К тому же Яковенко готов был побиться об заклад: каждый из них, с негодованием отметая инсинуации заокеанского коммерсанта, сейчас побежит проверять выданный ему противогаз.

Внезапно Яковенко сообразил, что эти останутся в живых. Сероводород – это вам не какой-то хитрый химический подвох, от которого превращаются в жижу внутренности и лопается кожа, от него спасет любой противогаз, и для себя противогазов руководители операции раздобыли достаточно. Они будут сидеть, похожие на резиновых свиней с пятачками вместо носа, и смотреть, как умирают те, кого они должны защищать.

Яковенко и Травкин остались наедине с начальником штаба.

– Хотите еще говна добавить? – спросил Рыдник.

Яковенко молчал. Он и его люди были приговорены к смерти. Если б Хасаев добивался только независимости Чечни – тогда был бы шанс. Один из ста или даже один из пятидесяти. Каждый человек, даже исламский фанатик, даже смертник – хочет жить, и на этом стремлении жить основываются все методы борьбы с террором. Даже шахид медлит нажать на кнопку, считает, что все обойдется, и его тело, вопреки его мозгу, надеется, что между жизнью и смертью он сможет выбрать жизнь и все равно победить.

Хасаев расставил фигуры так, чтобы победить в любом случае. Он не будет колебаться. Оставалось только надеяться, что кнопка, которая выпустит газ, одновременно взорвет и мазутовозы. Потому что его люди тоже будут в противогазах, и слишком страшно было бы, если б в ополовиненном сероводородом городе, кроме руководителей операции, остался бы в живых и спецназ ФСБ…

– Возвращаюсь к моему первому вопросу, – сказал Рыдник, – у вас есть изменения в плане штурма?

– В плане штурма у меня изменений нет, – спокойно ответил Яковенко.

– Ты по-прежнему готов возглавить захват факельной установки? – уточнил Рыдник у Травкина.

– Да.

Рыдник взглянул на часы:

– Как начальник штаба я переношу время операции на семь часов вперед и назначаю штурм на двадцать один пятнадцать. Это приказ.

Яковенко вздрогнул, словно его ударили под дых.

– Но это безумие! Это через час!

– Вы не готовы?

– Мы готовы, но…

Палец начальника штаба уперся в грудь Яковенко.

– Операция будет удачной. На неудачу мы не имеем права. Командуешь ею ты, и если в девять четырнадцать ты решишь, что штурм не имеет шансов, ты можешь его отменить.

Начальник штаба резко встал и вышел в коридор. Травкин и Яковенко переглянулись.

* * *

Генерал Рыдник прошел мимо офицеров, толпившихся в коридоре, подозвал одного из своих заместителей и вместе с ним вернулся в собственный кабинет.

У заместителя Рыдник осведомился о том, развернуты ли полевые госпитали; выслушал подробный отчет и отпустил офицера.

Кабинет, принадлежавший директору какого-то мелкотравчатого АО, снимавшего в мореходке часть третьего этажа, выглядел довольно жалко: половину стекол в нем вынесло, и окна были забиты фанерой. В туалете на полу лежало расколотое зеркало. Рыдник поглядел в один из осколков: на сером наждачном лице из-под набрякших век выглядывали воспаленные глаза, с мраморно-белым белком, испещренным красными прожилками.

Когда именно он сломался? Ведь он, Савелий Рыдник, не был ни идиотом, как Терентьев, ни карьеристом, как Плотников. Он пришел в КГБ защищать Родину. Он пришел потому, что он любил Россию, такой, какая она была, и потому что он искренне считал, что спецслужба – это самый мощный, самый сильный, самый эффективный инструмент, который есть у государства. Сильнее армии. Сильнее милиции. Ну, может быть, не сильнее экономики.

Когда это началось? Тогда, когда он ездил на стрелки? Но Рыдник и сейчас не чувствовал за собой вины. Он не убивал, не насильничал, не лез в душу с услугами. Время было такое. Если бы он не тянул мазу за коммерсантов, их бы сожрали бандиты.

Тогда, когда он впервые получил деньги с Руслана? Но это не была плата, это была дань, и это даже не деньги были: Руслан отдал управлению новенькие компьютеры. Не он был агентом Руслана, Руслан был его агентом среди чехов, и это было круто: он, Савелий Рыдник, угрозами и шантажом перевербовал двоюродного брата самого крутого кесаревского зверька.

Тогда, когда он впервые поехал в Чечню? Но он ехал не за деньгами. Он ехал убивать. Он приехал вместе с товарищем, с Сашей Ивкиным, а через три дня он сидел в густой пшенице, и перед ним был труп Саши Ивкина, с отрезанным членом и с животом, набитым соломой и взрывчаткой, и никак нельзя было разминировать этот труп, а можно было только зацепить его кошкой и взорвать гранату к чертовой матери. И после того, как это было сделано, тридцатипятилетний майор Рыдник повесил на плечо карабин и ушел в зеленку, один, и когда он вернулся, он принес с собой на могилу Саши Ивкина проценты с того, что чечены отрезали у Ивкина.

Он менял солдат – менял с отчаянной решимостью, менял живых на мертвых и полумертвых на полуживых, менял пленников из Ханкалы на первогодков и турка с перебитым позвоночником на двух контрактников, он менял трупы боевиков на солдатские жетоны, он ездил на обмен вообще один, сжимая мешок с деньгами одной рукой и гранату с выдернутой чекой – другой. Он каждую секунду ожидал смерти и плена.

А потом, когда он вернулся, обменяв Кесаревский ОМОН, оказалось, что в графе уплаченных за омоновцев денег надо написать другую сумму, потому что немного другая сумма была собрана с коммерсантов. И когда Рыдник отказался подписывать документы, Плотников припомнил ему стрелки с бандитами и деньги от Руслана.

В следующую командировку разница между суммой денег, собранных с коммерсантов, и суммой денег, выплаченных боевикам, была еще больше, и Рыдник утешил себя справедливой мыслью, что ведь не солдатикам же от этого хуже? Ну, подумаешь, лишку стребовали. С кого? С наркоторговца по кличке Авось? С парочки браконьеров, смывающих в море рыбных инспекторов с палубы своих судов? С недавнего бандита, избравшегося мэром захолустного городка?

А потом была задача, поставленная Плотниковым: государство в лице ФСБ, а еще конкретней, в лице двух достойных офицеров – Плотникова и Рыдника, должно восстановить контроль над ключевыми отраслями краевой промышленности. Начиная, например, с Кесаревского НПЗ. Ты, Савка, вычистил оттуда чехов? Молодец. Теперь сделай так, чтобы хозяева НПЗ были обязаны тебе по гроб жизни. Чтобы мы были хозяевами этих хозяев. Что, Данила Милетич никогда не согласится иметь над собой хозяина? Тем хуже для Милетича. Милетич должен уйти. Ты использовал Милетича против чеченцев, чтобы очистить НПЗ? Прекрасно, теперь ты можешь использовать чеченцев против Милетича. У тебя же ведь сохранились контакты? Ты же меняешь заложников?

Что же было плохого в том, чтобы отнять завод у бесчестных коммерсантов и вернуть его государству посредством той самой спецоперации, искусством разрабатывать и проводить которые так гордился Рыдник. Спецоперации – государственного инструмента, намного более эффективного и дешевого, чем война.

Осколок разбитого зеркала стал запотевать от дыхания генерала, и тот внезапно понял, что в кабинете очень холодно. Городские котельные топили на треть мощности, а тут еще кто-то курил и открыл окно. Кажется, сам Рыдник и курил.

Генерал бросил осколок и закрыл форточку, а потом жадно затянулся сигаретой.

Он помнил, как мучительно раздумывал тогда, ехать или не ехать на обмен. Как он, притворяясь контуженым, хотел вскочить и крикнуть по рации, чтобы группа возвращалась назад.

До сих пор в глубине души Савелий Рыдник был убежден, что Халид напал на колонну до, а не после обмена только потому, что был не уверен в своих русских партнерах. И не зря. Рыдник тянул до последнего момента. Он знал, что еще в восемь тридцать у него есть время вскочить, броситься к рации и дать отбой… А оказалось, что этого времени уже не было.

А потом… это была первая операция, на которой Рыдник получил не просто деньги, а огромные деньги. Деньги были хуже водки, от водки можно было пойти и закодироваться, а закодироваться от денег было нельзя. Он не отбирал, он не крал, он не грабил, он ведь был не бандит, а представитель государства, а те, кто платил, – они ведь были воры, коммерсанты, и государство в лице Рыдника просто получало свою долю. Чем больше становилось денег, тем больше вокруг становилось дорогих вещей – машин, женщин, роскошных особняков, и это было приятно. Хорошо было видеть, что не только эти жлобы и воры живут роскошной жизнью, что государство в лице Савелия Рыдника все равно будет покруче их, и наконец благо государства, которому Рыдник клялся служить, потеряло свое значение, растеклось и полностью совместилось своим значением со словами «благосостояние Савелия Рыдника».

Рыдник подошел к окну, чтобы посмотреть на город, но окно было забито фанерой. Можно было честно признать: он начал с того, что вышибал зубы чеченцам, защищая русских коммерсантов. Он кончил тем, что сам вел себя, как чеченец. Только чеченцы унижали и шантажировали чужой народ, а он – свой.

* * *

Корреспондент четвертого канала Центрального телевидения Владислав Максимов стоял и мерз перед камерой в семистах метрах от заводской площади, там, где линия оцепления рассекала Пригородное шоссе.

Прямое включение с места событий было назначено на девять часов пять минут – по Кесареву. В Москве это было время двенадцатичасовых новостей, и, хотя спецвыпуски по случаю кесаревских событий выходили каждый час, двенадцатичасовой был по традиции самым длинным.

Максимов торчал в Кесареве три дня, и его канал уже четырежды получил взбучку. Первый раз за то, что Максимов упорно называл в своих репортажах захватчиков завода «чеченскими», а не «международными» террористами; второй раз за то, что Максимов очень скептически отнесся к пресс-релизу ФСБ, утверждавшему, что зафиксированы переговоры террористов по-арабски с их нанимателями в Саудовской Аравии.

Третий раз взбучка последовала за то, что Максимов в кратчайшие сроки разыскал и представил детали кесаревской биографии Халида Хасаева, особенно упирая на его старые связи среди местной правоохранительной элиты. И уж четвертая взбучка была взбучка так взбучка: за то, что Максимов, на свой страх и риск пробравшись за линию оцепления, снял взрыв здания и назвал потом происшедшее «неудачным штурмом».

После этого начальник отдела связи с общественностью местной УФСБ, отличавшийся от попугая только тем, что попугай умеет говорить, вызвал Максимова на ковер и объяснил ему, что об интервью с начальником штаба Савелием Рыдником (о котором Максимов просил третий день) не может быть и речи.

– В поисках дурно пахнущих сенсаций вы облили грязью российские спецслужбы, – сказал начальник ЦОСа, – и весь российский народ. Думаю, что вас уволят.

Максимов тоже так думал. Но он надеялся, что это будет уже после штурма.

Спецвыпуски новостей на четвертом канале шли каждый час, и каждый час означал прямое включение. Желающих говорить по сути дела становилось все меньше, желающих говорить о доблести спецслужб – все больше, и Максимов со вздохом пускал этих людей в эфир, лишь бы не быть вынужденным говорить все, что они говорят, самому.

На этот раз Максимов добыл для эфира вице-губернатора Бородовиченко – пухловатого молодого человека, выбритого и пахшего одеколоном. Было очень жалко, что запах одеколона не передается по телевизору. Бородовиченко маялся перед телекамерой, переступая с ноги на ногу на глубоком снегу, яркий свет приборов делал его лицо более мужественным, и тонущая в темноте линия оцепления со вздернутой пушкой танка придавала Бородовиченко особенно нелепый вид.

– Скоро? – спросил Бородовиченко.

– Полторы минуты, – ответил Максимов.

Выпуск, шедший одновременно на все регионы России, уже начался. Сигнал с «тарелки» передавался в студию с заметной задержкой, и поэтому разговор должна была вести не ведущая выпуска, а сам Максимов. Он с тоской предчувствовал две минуты эфира с вице-губернатором.

За машиной с «тарелкой» вспыхнул свет фар, около оцепления затормозили военные джипы, и из первого выскочил высокий поджарый человек безо всяких знаков различия на белом с серым камуфляже.

Журналист внезапно шагнул к нему:

– Майор Яковенко? Я Максимов, четвертый канал. Может быть, вы дадите нам…

Яковенко оглянулся, и Максимов отступил назад. Он не должен был знать, но он знал, что именно этот человек со вчерашнего дня командует сводным отрядом спецназа ФСБ. И вот теперь у этого человека были глаза, как у трупа.

– Я не девка, чтобы давать, – отрезал майор.

– Внимание, – сказал голос в наушниках Максимова.

– Внимание, прямое включение через минуту, – повторил Максимов для Бородовиченко.

– Я дам вам интервью, – раздался за спиной корреспондента спокойный голос.

Максимов обернулся и увидел, к своему изумлению, начальника штаба Рыдника. Тот только что вылез из одной из подъехавших машин.

Максимов еще не успел ответить, а вице-губернатора как ветром сдуло из-под камеры. А через несколько секунд и отвечать было поздно, Москва включилась, камера заработала, и Максимов уже стоял с микрофоном, а справа от него, покамест не попадая в кадр, стоял Рыдник, и подбежавшая гримерша отчаянно махала по его лицу пуховкой. Внутри Максимова сработал автопилот.

Теперь Максимов знал, что его точно уволят. Но он также знал, что не сможет глядеть по утрам в зеркало, если не задаст тех вопросов, которые хочет задать.

– Я нахожусь в городе Кесареве, к которому в эти дни приковано внимание всего мира, – сказал журналист, – и рядом со мной – человек, от которого и зависит судьба города. Начальник штаба и глава УФСБ по краю Савелий Рыдник. Человек, который обычно отказывался от интервью.

Камера отъехала, гримерша нырнула в сторону, и Рыдник на экране встал бок о бок с корреспондентом.

– Савелий Михайлович, – спросил корреспондент, – как получилось, что террористы проникли в город в таком количестве?

– Им помогла ФСБ, – коротко ответил Рыдник.

– Вы хотите сказать, что ваши подчиненные…

– Не подчиненные. Я сам. Я сам санкционировал эту операцию. Какой чекист не хочет отличиться, предотвратив крупный теракт? Вот и я хотел предотвратить теракт. Правда, вышло немножко не по-моему.

Савелий Рыдник скрестил руки и улыбнулся в телекамеру. Он был абсолютно спокоен.

– Это правда, что после неудачного штурма Хасаев выдвинул новые требования?

– Требования старые: независимость Чечни. Угроза новая: он угрожает отравить город.

– Вы неоднократно заявляли, что это невозможно.

– Это возможно. На заводе находится три с половиной тысячи тонн сероводорода, который представляет собой чрезвычайно опасный яд.

– Готов ли Кремль выполнить условия Халида Хасаева?

– Хасаев никогда не верил, что Кремль пойдет на поводу у террористов. У него изначально была другая цель. Он планировал уничтожить город и обнародовать данные о причастности ФСБ к теракту. Он был намерен доказать, что все это устроил Кремль как повод для введения в стране чрезвычайного положения.

Генерал усмехнулся и продолжал.

– Я обращаюсь к тебе, Халид, – сказал он, – я уверен, что ты смотришь этот эфир. Все кончено. Ты можешь убить половину жителей этого города, но ты уже не можешь победить. Я признаю, что торговал вместе с тобой людьми. Я признаю, что ты использовал моих офицеров, чтобы получить документы и оружие. Я вынужден признать, что спровоцировал подготовку крупного теракта, потому что я хотел раскрыть его в последний момент и не знал, что это за теракт и какого масштаба. Я признаю, что мы санкционировали непродуманный штурм только для того, чтобы оставить в своей швейцарской фирме деньги, переведенные тебе заложником. Но тебе не удастся доказать, что ты действовал по указке Кремля. Твой план провалился. И если ты сейчас уничтожишь Кесарев, ты докажешь миру только одно, что чечены – нелюди. Я-то это знаю давно.

Рыдник отцепил микрофон и пошел прочь от камеры. Оператор растерянно замер.

– Снимай, снимай, как он уходит! – зашептал Максимов.

Рыдник подошел к «Лендкрузеру». Два его зама шарахнулись вбок, делая вид, что незнакомы с начальником. В глазах военных была откровенная паника. Майор Яковенко курил, опершись о капот джипа, и зрачки его были задернуты изнутри светонепроницаемыми шторками. Рыдник обернулся к Яковенко.

– Пять минут до начала операции, – сказал генерал, – и теперь у тебя есть шанс.

Майор кивнул и исчез за линией оцепления. Рыдник запрыгнул на заднее сиденье машины и коротко приказал:

– В штаб.

В коридоре штаба Савелию Рыднику навстречу попался вице-адмирал Соколов, с широкой, украшенной медалями грудью и обширным, как у авианосца, задом. Завидев Рыдника, командующий флотом совершил противолодочный зигзаг и с упреждением ушел в туалет. Уже у самого кабинета Рыдник бросил на пол и раздавил каблуком запищавший было мобильник.

Дверь за ним повернулась на ключ.

Он долго и тщательно мылся в уборной, смывая с лица желтый телевизионный грим. Потом вернулся в кабинет и достал пистолет.

Пистолет был получен за операцию по освобождению заложников из Кесаревского ОМОНа. Первую операцию, за которую Рыдник разделил деньги с Халидом. Рыдник заколебался, не стоит ли ему написать записку, но справедливо решил, что его предсмертное объяснение видели только что в прямом эфире несколько миллионов телезрителей.

Когда вдали затрещали выстрелы, Рыдник сунул пистолет в рот и нажал на курок.

* * *

Данила Баров не видел девятичасового эфира, но он слышал его. Перегородки между комнатами были картонные, и телевизор в комнате, занятой боевиками, говорил очень громко.

На тумбочке перед Баровым стояла бутылка шипучей воды и кусок торта. Промедола в крови было больше, чем кислорода, голова была пуста и ясна, как небо над Ниццей. Из-за промедола диван был мягок, как розовый рай, и только наручники на правом запястье мешали наслаждаться водой, тортом и голосом Рыдника за соседней стенкой.

Интервью Рыдника кончилось, и дверь распахнулась. На пороге стояли трое: Халид, Маирбек и молоденький чеченец по имени Ломали. Лицо Халида от гнева было цвета пенопласта.

Баров думал, что Халид будет на него кричать. Как выяснилось, он думал совершенно неправильно. Ломали выстрелом из автомата сбил наручник с запястья Барова и швырнул пленника на пол.

– Тебе больше нет смысла уничтожать город, – начал Баров. – Ты не достигнешь своей цели. Наоборот, ты сделаешь только хуже…

Глаза Халида были совершенно пусты. Барову показалось, что он вообще ничего не слышит. Барова поставили на колени перед Халидом, и Данила ощутил металлический привкус ствола у себя на языке. Он понял, что на этот раз его ничто не спасет.

Халид ударил его стволом по зубам, и Даниле показалось, что во рту разорвалась граната. Ничего промедол не помог: ослепший от боли заложник рухнул на пол, и сразу же его поддели носком ботинка под ребра.

Баров попытался встать на четвереньки, но новый удар под подбородок опрокинул его на спину. Его не били – его убивали. Он потерял сознание через несколько секунд, а когда очнулся, то обнаружил, что снова стоит на коленях перед Халидом.

Дверь распахнулась, и в нее влетел Висхан. В руках у него Баров заметил черный пульт, похожий на электронную записную книжку.

– Они снимают снайперов! – заорал Висхан.

Баров закашлялся. Он снова хотел сказать, что план Халида провалился и что тот не может, не должен отдавать приказ об уничтожении города. Но вместо слов изо рта вылетели только ошметки зубов.

– Отдай, – приказал Халид, поворачиваясь к Висхану.

Тот дико ухмыльнулся:

– С чего бы?

– Наш план отменяется. Заложников – в окна. Пусть стреляют в своих.

– Я так не считаю, – сказал Висхан с перекошенной улыбкой.

Палец его лег на бордовую кнопку.

Халид молча нажал на спусковой крючок, и очередь из автомата Калашникова отбросила Висхана к стене. Пульт отлетел куда-то под стол. Висхан медленно сползал по стене, и штукатурка за ним была красной и мокрой. На лице чеченца застыло удивленное выражение.

– Здесь командую я, – сказал Халид.

В следующую секунду в комнате одновременно разорвались три гранаты, и осколки Ф-1 полоснули по воздуху, как серпом.

Барова спасло только то, что он стоял на коленях перед Хасаевым: его-то спина и приняла на себя основной удар.

На Халиде был бронежилет, но он не уберег от разрыва на таком близком расстоянии: один из осколков прошел через бронепластину, пробил легкое и, отразившись от передней пластины, пошел гулять по телу, перемалывая внутренности. Другой осколок попал под мышку, перебил ребро и, изменив траекторию, ушел в печень.

Халид рухнул, как сломанная кукла, прямо на оглушенного взрывами пленника. Тут же хлестнула очередь, выкашивая все живое, и Баров увидел, словно в замедленной съемке, как строчка пуль взбирается по руке к голове Халида и как тело его дергается каждый раз, выплескивая фонтанчики крови.

Штурмовая операция кончилась мгновенно. Уже потом Баров вспомнил, что ни один из бывших в комнате чеченцев не успел не то что выстрелить – вскрикнуть.

Кто-то пинком отшвырнул труп Халида, и в лицо Даниле глянул автомат. Так же мгновенно автомат дернулся в сторону. Державший его человек сорвал с пояса чеченца пульт.

– Под столом, – прошептал Баров. – Второй пульт под столом.

Ему казалось, что он говорит очень громко, но фразу пришлось повторить два раза. Наконец один из спецназовцев нырнул под стол, а другой подошел к Барову. Сзади раздался выстрел, один и другой – это добивали раненых.

Все спецназовцы бросились из комнаты, и внутри остался только один, тот, который подобрал коробочку.

– Баров? – сказал человек в черной маске вместо лица.

– Да. Помогите мне.

– Ты предатель Родины, – сказал спецназовец, – ты убит при штурме.

Зрачок автомата глядел Барову в лицо. «Как глупо, – подумал Данила, – пережить Халида и умереть по приказу Плотникова».

Потом раздался выстрел. Спецназовец вздрогнул, выронил оружие и осел на пол, как одежда, из-под которой вынули вешалку. За его спиной Данила увидел Халида. Чеченец пытался подняться, левой рукой цепляясь за ножку стола. В правой был автомат; выражение его лица можно было б принять за улыбку, если бы одна из изрешетивших его пуль не прошла через челюсть, вынося с собой зубы и небо. Халид выстрелил снова, офицер дернулся и затих.

Дверь в кабинет распахнулась, и на Халида обрушился град пуль. Двое в черном стреляли от бедра, высаживая магазин в неподвижное тело с полутора метров, и Даниле казалось, что он слышит мягкое чмоканье вонзающихся в мясо пуль. Спецназовцы опустошили магазины, и в комнату вбежали еще трое.

Теперь Халид был мертв, и тело его походило на решето. Баров и не думал, что в человеке бывает столько крови. Данила так никогда и не понял, кого хотел забрать с собой на тот свет умирающий чеченец: русского коммерсанта или русского офицера.