Враг божий Корнуэлл Бернард

Однако Артур слышал это, к тому же он не мог не видеть вышитую белым эмблему на черном ложе в комнате, завешанной зеркалами. То был Ланселотов орлан.

Я плюнул в Лавайна, убрал Хьюэлбейн в ножны и, нагнувшись, схватил друида за длинные черные волосы. Нимуэ уже держала Динаса. Мы вытащили их в основное помещение храма, и я задернул черный занавес, оставив Артура и Гвиневеру наедине. Гвенвивах все видела и сейчас тряслась от хохота. Молящиеся и хор, все голые, сидели на корточках у стены подвала под охраной Артуровых людей. Перепуганный Гвидр забился в угол у двери.

За нашими спинами Артур выкрикнул единственное слово: «Зачем?»

И я вывел убийц моей дочери в лунную ночь.

* * *

Рассвет застал нас в Морском дворце. Надо было уходить, поскольку некоторые воины сбежали из лачуг, когда по сигналу Артурова рога с холма показались конники, и могли поднять тревогу. Однако Артур был не в состоянии принимать решения.

Когда небо на востоке начало розоветь, он все еще рыдал.

Лавайн и Динас к тому времени уже испустили дух. Они приняли смерть на берегу ручья. Я не считаю себя жестоким человеком, но их прощание с жизнью было страшным и очень долгим. Все устроила Нимуэ, и пока их души расставались с телом, она шептала им имя Диан. Они были уже почти не люди, без языка, и если каждому и оставили по одному глазу, то лишь для того, чтобы они видели приготовления к следующей пытке. Последнее, что им предстало, – светлый локон на рукояти Хьюэлбейна, когда я довершал то, что начала Нимуэ. К тому времени каждый из близнецов превратился в комок крови, боли и ужаса; покончив с ними, я поцеловал локон, отнес его к одной из жаровен на дворцовой аркаде и бросил в уголья, чтобы ни частичка души моей Диан не осталась бродить по земле. Так же поступила Нимуэ с косицей из Мерлиновой бороды. Тела близнецов оставили на берегу, и с восходом чайки принялись рвать длинными клювами их истерзанные трупы.

Нимуэ забрала Котел и сокровища. Динас и Лавайн перед смертью рассказали ей все. Нимуэ оказалась кругом права. Сокровища похитила Моргана и подарила Сэнсаму, чтобы тот на ней женился, а Сэнсам передал Гвиневере. Обещание добыть сокровища и примирило ее с мышиным королем накануне крещения Ланселота. Возможно, если бы я допустил его тогда к мистериям Митры, ничего бы последующего не случилось. Рок неумолим.

Двери святилища стояли на запоре. Оттуда никого не выпустили. После того как Гвиневеру вывели наверх, Артур долго с ней говорил, потом спустился в подвал, один, с Экскалибуром в руке, и оставался там целый час. Когда он вышел, лицо его было холоднее моря и серое, как сталь Экскалибура, только самый клинок стал алым и липким от крови. В одной руке Артур сжимал рогатый золотой обруч, который Гвиневера надевала, изображая Изиду, в другой – меч.

– Все мертвы, – сказал он мне.

– Все?

– Да. – Он говорил со странным безразличием, хотя все на нем было в крови – не только латы, но даже гусиные перья на шлеме.

– И женщины? – спросил я, ибо среди служительниц Изиды была моя бывшая возлюбленная Линет. Я не сохранил к ней никаких чувств, но сейчас ощутил приступ жалости.

– Все, – почти беспечно отвечал Артур.

Он медленно шел по гравийной дорожке сада.

– Сегодня ночью это было не в первый раз, – проговорил он странным, озадаченным тоном. – Они занимались этим часто. Все. Каждое полнолуние. Все со всеми. Кроме Гвиневеры. Она – только с близнецами или с Ланселотом. – Его затрясло – первое проявление чувств с тех пор, как он хладнокровно поднялся из подвала. – Она говорит, что начала все ради меня. Кто воссядет на трон? Артур, Артур, Артур. Но я был неугоден богине. – Он заплакал. – Или я слишком сильно ей противился, и тогда меня заменили на Ланселота. – Артур бессильно взмахнул окровавленным мечом. – Ланселот, – полным муки голосом повторил он. – Долгие годы, Дерфель, она спала с Ланселотом – и все, по ее словам, ради религии! Религии! Он всегда был Озирисом, она – Изидой. Кем еще она могла быть?

Он дошел до террасы и сел на каменную скамью, откуда виден был посеребренный луной ручей.

– Не следовало убивать их всех, – после долгого молчания проговорил Артур.

– Да, господин, – отвечал я. – Не следовало.

– А что мне оставалось? Это непотребство, Дерфель, просто непотребство!

Он вновь зарыдал, затем принялся говорить про позор, про то, что убитые видели позор Гвиневеры и его собственное бесчестье, потом сбился и опять заплакал. Я молчал. Артуру, кажется, было все равно, здесь я или ушел… Я оставался рядом, пока не настало время вывести Динаса и Лавайна к ручью, чтобы Нимуэ клок за клоком вырвала их мерзостные души.

А теперь, в брезжущем свете зари, Артур, опустошенный, сидел у моря. Рогатый обруч валялся у его ног, шлем и обнаженный Экскалибур лежали на скамье. Кровь на клинке ссохлась в бурую корку.

– Надо уходить, – сказал я, когда море стало серым, как наконечник копья.

– Зачем? – горько молвил Артур.

– Чтобы исполнить наши клятвы.

Он плюнул и ничего не сказал. Из леса привели лошадей, Котел и сокровища Британии запаковали в дорогу. Воины смотрели на нас и ждали.

– Есть ли клятва, которая не нарушена? – с горечью проговорил Артур. – Хоть одна?

– Надо уходить, господин, – сказал я и, когда он не встал и не ответил, повернулся на каблуках. – Тогда мы уйдем без тебя.

– Дерфель! – с болью голосе позвал Артур.

– Да, господин? – обернулся я.

Он смотрел на свой меч и, казалось, не понимал, откуда на клинке кровь.

– Мои жена и сын в комнате наверху. Забери их, пожалуйста. Они могут ехать на моей лошади. Потом можно трогаться.

Он старался говорить обыденным голосом, самым обыденным, как будто это очередное, ничем не примечательное утро.

– Хорошо, господин, – сказал я.

Артур встал и, так и не вытерев с клинка кровь, загнал Экскалибур в ножны.

– Знаешь что, Дерфель?

– Скажи мне, господин.

– Моя жизнь никогда не будет прежней, ведь правда?

– Не знаю, господин, – отвечал я. – Не знаю.

Слезы покатились по его худым щекам.

– Я буду любить ее до самой смерти. Каждый день я буду думать о ней. Каждую ночь, засыпая, я буду ее видеть и каждое утро не находить рядом. Каждый день, каждую ночь и каждое утро, пока не умру.

Он взял шлем с окровавленным плюмажем, оставил рогатый обруч лежать и пошел со мной. Я вывел Гвиневеру и Гвидра из спальни, и мы уехали.

Морской дворец достался Гвенвивах. Она жила в нем одна, в окружении собак и ветшающих сокровищ. Смотрела в окно, не едет ли Ланселот, ибо верила, что однажды он приедет и поселится с ней у моря во дворце сестры, но ее желанный так и не приехал, сокровища разворовали, дворец рухнул, а Гвенвивах умерла, по крайней мере, так говорили. А может, она до сих пор жива и ждет человека, который никогда не придет.

Мы уехали прочь. А на берегу речки чайки клевали падаль.

* * *

Гвиневера, в темно-зеленом плаще поверх длинного черного платья, с черной лентой в зачесанных назад рыжих волосах, ехала на Артуровой кобыле Лламрей. Она сидела боком, правой рукой вцепившись в луку седла, а левой придерживая перепуганного заплаканного сына. Гвидр то и дело оборачивался на отца, упрямо шагавшего позади лошади.

– Он хоть мой сын? – зло крикнул Артур один раз.

Гвиневера опустила красные от слез глаза. Ее мотало в седле взад-вперед, и все равно она выглядела величаво.

– Больше ничей, о принц, – сказала она наконец. – Больше ничей.

Дальше Артур шел молча. Он хотел быть наедине со своим горем, и я присоединился к Нимуэ во главе процессии. Следом ехали всадники, затем Гвиневера, замыкали шествие мои воины с Котлом. Нимуэ возвращалась тем же путем, что вывел нас к морю, – по дороге между кустами тиса и утесника.

– Значит, Горфиддид был прав, – сказал я некоторое время спустя.

– Горфиддид? – переспросила Нимуэ, дивясь, что я вспомнил имя давно забытого короля.

– В Лугг-Вейле, – напомнил я, – он назвал Гвиневеру потаскухой.

– А ты, Дерфель Кадарн, – презрительно отвечала Нимуэ, – хорошо разбираешься в потаскухах?

– А кто же она еще? – горько спросил я.

– Не потаскуха. – Нимуэ указала вперед, там, где поднимающиеся над деревьями дымки указывали, что гарнизон Виндокладии готовит завтрак. – Их надо обойти стороной.

Нимуэ свернула с дороги в лес. Я подозревал, что тамошние воины уже слышали о нападении Артура на Морской дворец и не сочли нужным вмешиваться, но послушно свернул за ней. Остальной отряд последовал нашему примеру.

– Ошибка Артура, – сказала Нимуэ некоторое время спустя, – что он взял в жены не помощницу, а соперницу.

– Соперницу?

– Гвиневера могла бы править Думнонией не хуже любого мужчины, и лучше, чем многие. Она умнее Артура и столь же решительна. Будь она дочерью Утера, а не этого дурачка Леодегана, все сложилось бы иначе. Она стала бы второй Боадицеей, и отсюда до Ирландского моря лежали бы мертвые христиане, а до Германского – саксы.

– Боадицея, – напомнил я, – проиграла войну.

– И Гвиневера тоже, – ответила Нимуэ.

– Не думаю, что она была соперницей Артуру, – помолчав, продолжал я. – Мне кажется, он ни одного решения не принимал, не посоветовавшись с ней.

– Он выступал в совете, куда женщинам вход заказан, – резко сказала Нимуэ. – Поставь себя на место Гвиневеры, Дерфель. Она сообразительнее вас всех, вместе взятых, но любую свою мысль должна проводить через скучных, неповоротливых мужчин. Таких, как ты, епископ Эмрис и вонючка Китрин, который притворяется справедливым и широко мыслящим, а потом идет домой, бьет жену и у нее на глазах укладывается в постель с карлицей. Советники! По-твоему, в Думнонии что-нибудь бы изменилось, если бы вы все утонули?

– Королю нужен совет, – возмутился я.

– Если он умен, то не нужен, – сказала Нимуэ. – Есть ли у Мерлина совет? Собирает ли Мерлин полную комнату напыщенных глупцов, чтобы принять решение? Совет нужен только для того, чтобы вы чувствовали свою значимость.

– Не только, – возразил я. – Как король узнает, что думает народ, если не будет совета?

– Кому надо знать, что думают глупцы? Позволили им думать своей головой, и половина приняла христианство. – Нимуэ сплюнула. – Так что ты делаешь в совете, Дерфель? Пересказываешь Артуру слова твоих пастухов? А Китрин, надо думать, слова своей карлицы? – Она рассмеялась. – Народ!.. Народ – дурачье, потому-то и есть король, а у короля – воины.

– Артур, – упрямо отвечал я, – правил справедливо и не направлял копья своих воинов на народ.

– И посмотри, что случилось со страной! – воскликнула Нимуэ. Несколько мгновений она молчала, потом вздохнула. – Гвиневера была с самого начала права. Артуру следовало стать королем. Она это знала. Она бы даже этим удовольствовалась, ибо в качестве королевы получила бы желанную власть. Но твой бесценный Артур не желает становиться королем. Какое благородство! Какая верность клятвам! И чего он хочет взамен? Ковыряться в земле! Жить, как ты с Кайнвин: дом – полная чаша, детки, смех… – Последние слова Нимуэ произнесла уничижительно. – Думаешь, Гвиневеру устроила бы такая жизнь? Да ее одна эта мысль вгоняла в тоску! Артур же спал и видел, как бы обратить жену в дойную корову – при ее-то уме! Удивительно ли, что она искала себя в другом.

– В распутстве?

– Не пори чепухи, Дерфель! Распутница ли я оттого, что с тобой спала? Скорее дура.

Мы дошли до леса, и Нимуэ двинулась к северу между ясенями и высокими вязами. Воины послушно свернули за ней; думаю, если бы мы водили их кругами, они бы не пикнули, так ошарашены были всем ужасом пережитой ночи.

– Итак, она нарушила брачные обеты, – продолжала Нимуэ. – Думаешь, она первая? И по-твоему, это делает ее потаскухой? О нет, Дерфель. Гвиневера сильная женщина, рожденная с умом и красотой. Артуру нравилась ее красота и не нравился ум. Он не позволил ей сделать себя королем, и она ударилась в свою дурацкую религию. Артур же твердил ей, как счастлива она будет, когда он повесит Экскалибур на крюк и начнет разводить скот!.. – Нимуэ рассмеялась. – А поскольку самому Артуру никогда не приходило в голову изменить жене, он ни в чем не подозревал Гвиневеру. Все мы подозревали, только не он! Артур уверял себя, что у них идеальный брак, а как только он уезжал за сотни миль, мужчины слетались на Гвиневерину красу, как мухи на падаль. Красивые, умные мужчины, стремящиеся к власти. Один был особенно красив и более других стремился возвыситься. Гвиневера решила ему помочь. Артур мечтал о хлеве, а Ланселот хотел быть Верховным королем Британии, и Гвиневеру такой вариант устраивал больше, чем перспектива доить коров и подтирать за детьми. А эта идиотская религия давала ей надежду. Подательница тронов! – Нимуэ сплюнула. – Гвиневера спала с Ланселотом не потому, что она потаскуха. Она спала, чтобы сделать своего избранника Верховным королем!

– И как же Динас? – спросил я. – И Лавайн?

– Они – жрецы, они ей помогали. Во многих религиях, Дерфель, мужчины совокупляются с женщинами. Такова часть ритуала, я не вижу тут ничего дурного. – Нимуэ пнула камешек, и он запрыгал по траве. – И поверь мне, Дерфель, они оба были красавцы. Я-то знаю, поскольку уничтожила их красоту, но не за то, что они спали с Гвиневерой. Я сделала это за то, что они оскорбили Мерлина, и за твою дочь. – Она в молчании прошла несколько ярдов. – Не презирай Гвиневеру. Не презирай за то, что ей наскучил Артур. Если хочешь, презирай ее за то, что она похитила Котел, и радуйся, что Динас с Лавайном не сумели им воспользоваться. Гвиневере, правда, Котел помог. Она купалась в нем каждую неделю и не состарилась и на день.

Сзади послышались шаги, Нимуэ обернулась. Нас бегом догонял Артур. Он по-прежнему выглядел потерянным, но в какой-то момент до него, видимо, дошло, что мы свернули с дороги.

– Куда мы идем?

– Хочешь, чтобы гарнизон нас увидел? – спросила Нимуэ, указывая на дымки.

Артур некоторое время смотрел на них, будто впервые увидел нечто подобное. Нимуэ взглянула на меня и пожала плечами.

– Если бы они хотели сражаться, – сказал Артур, – то уже бы нас искали.

Глаза у него были красные и опухшие, и (хотя мне могло просто почудиться) в волосах прибавилось седины.

– Как бы ты поступил на месте врага? – спросил Артур. Он имел в виду не крошечный гарнизон Виндокладии, а Ланселота, чье имя не хотел даже произносить.

– Попытался бы поймать нас в ловушку, господин, – отвечал я.

– Как? Где? – с досадой спросил Артур. – На севере, да? Это наш кратчайший путь к союзникам, там нас и будут подстерегать. Поэтому мы не пойдем на север. – Он взглянул на меня, словно не узнавая. – Нет, мы вцепимся им в самое горло.

– В горло?

– Мы пойдем в Кар-Кадарн.

Некоторое время я не отвечал. У Артура явно мутилось в голове от горя и ярости. Я размышлял, как отвратить его от самоубийственного безумия.

– Нас сорок, господин, – тихо сказал я.

– В Кар-Кадарн, – повторил он, не слушая моих возражений. – Кто владеет Каром, владеет Думнонией, а кто владеет Думнонией – владеет Британией. Не хочешь идти со мной – ступай своею дорогою. Я иду в Кар-Кадарн.

Он отвернулся.

– Господин! – закричал я ему в спину. – У нас впереди Дунум.

Даже небольшого гарнизона этой крепости с лихвой хватило бы, чтобы уничтожить наш отряд.

– Да пусть хоть все крепости Британии стоят на моем пути! – резко отвечал Артур. – Делай что угодно, а я иду в Кар-Кадарн.

Он пошел прочь, на ходу крича своим конникам, чтобы поворачивали на запад.

Я закрыл глаза, уверенный, что Артур твердо решил умереть. Он не хотел жить без Гвиневериной любви, он хотел пасть под копьями врагов в сердце страны, за которую так долго сражался. Других объяснений, зачем вести маленький отряд в самое логово мятежников, кроме как из желания пасть рядом с королевским камнем Думнонии, в голову не приходило. Внезапно я кое-что вспомнил и открыл глаза.

– Давным-давно, – сказал я Нимуэ, – мы беседовали с Эйлеанн.

Эйлеанн, рабыня-ирландка, старше Артура, до женитьбы была его преданной возлюбленной. Она-то и родила ему неблагодарных близнецов Амхара и Лохольта. Сейчас, седая и по-прежнему красивая, она должна была находиться в осажденном Кориниуме. Стоя в гибнущей Думнонии, я услышал сквозь годы слова Эйлеанн. «Артур еще себя покажет, – сказала она мне тогда. – В самый черный час, когда ты будешь считать его обреченным, он победит».

Я повторил это Нимуэ и добавил:

– А еще Эйлеанн сказала, что когда он победит, то допустит свою обычную ошибку – простит врагов.

– Только не сейчас, – возразила Нимуэ. – Этот глупец хорошо усвоил урок. Так что ты будешь делать?

– Что всегда, – отвечал я. – Пойду за ним.

В самое логово врага. В Кар-Кадарн.

* * *

Артур продвигался вперед с маниакальным упорством, как будто избавление от всех страданий ждало его на вершине Кар-Кадарна. Он не пытался спрятать малочисленный отряд и просто вел нас на северо-запад под стягом с изображением медведя. Сам Артур взял у одного из воинов коня и ехал на нем в своих прославленных доспехах – каждый встречный мог его узнать. Продвигались так быстро, как только могли идти мои воины. Когда одна из лошадей повредила копыто, Артур приказал ее бросить. Он торопился к Кару.

Первым у нас на пути лежал Дунум. Древний народ выстроил земляной вал, римляне добавили стену, Артур восстановил укрепления и разместил внутри сильный гарнизон. Воинам этим еще не пришлось повоевать, но если бы Кердик ударил с запада, Дунум стал бы одной из первых серьезных преград на его пути, поэтому, даже в годы долгого мира, Артур не давал крепости прийти в упадок. Над стеной развевалось знамя, и, подойдя ближе, я увидел, что это не Ланселотов орлан, а красный орел Думнонии. Дунум сохранил верность королю.

От гарнизона осталось тридцать человек. Остальные разбежались: христиане перешли на сторону мятежников, многие другие просто дезертировали при вести о смерти Артура и Мордреда. Однако Ланваль, командир гарнизона, держался, надеясь, что слухи окажутся ложными. Завидев Артура, он вывел своих людей из ворот. Артур спешился и обнял старого воина. Теперь нас было не сорок, а семьдесят, и я снова вспомнил слова Эйлеанн: «Когда ты будешь думать, что Артур разбит, он начнет побеждать».

Ланваль, идя рядом со мной, рассказал, как мимо форта прошли копейщики Ланселота.

– Мы не могли их остановить, – с горечью сказал он. – Они не стали на нас нападать, просто предложили мне сдаться. Я ответил, что спущу знамя Мордреда, когда прикажет Артур, и не поверю, что Артур мертв, пока мне не принесут его голову на щите.

Видимо, Артур успел что-то сказать ему про Гвиневеру, ибо Ланваль, хотя и командовал прежде ее стражей, не подошел даже поздороваться. Я коротко сообщил, что случилось в Морском дворце, и старый воин печально покачал головой.

– Они с Ланселотом занимались этим в Дурноварии, – сказал он, – в ее храме.

– Ты знал? – ужаснулся я.

– Нет, – устало отвечал Ланваль, – но слухи доходили, всего лишь слухи, а больше я знать не хотел. – Он сплюнул на обочину. – Я был здесь, когда Ланселот приехал с Инис-Требса, и помню, как эти двое не могли оторвать друг от друга глаз. Позже они таились, и Артур ничего не заподозрил. Он ей верил и почти не бывал дома – то объезжал далекие крепости, то заседал в суде.

Ланваль покачал головой.

– Не сомневаюсь, она говорит, что все дело в религии, но я тебе скажу, если эта красотка кого и любит, то Ланселота.

– Мне кажется, она любит Артура, – возразил я.

– Может быть, но он для нее слишком прямолинеен. В Артуре нет загадки, у него все написано на лице, а ей по душе более сложные натуры. Уж поверь, что при виде Ланселота ее сердечко бьется быстрее.

А у Артура, с горечью подумал я, дыхание всегда перехватывало при виде Гвиневеры; мне даже не хотелось гадать, что творится с его сердцем сейчас.

Ночь мы провели под открытым небом. Мои люди стерегли Гвиневеру, она занималась Гвидром. Ни слова не было сказано о ее дальнейшей участи, и никто из нас не решался спросить Артура, поэтому мы вели себя с холодной вежливостью. Гвиневера отвечала нам тем же, об одолжениях не просила, Артура старалась избегать. Вечером она рассказывала Гвидру сказки, а когда он уснул, тихо зарыдала, раскачиваясь взад-вперед. Артур тоже это увидел, заплакал и ушел на край холма, чтобы никто не заметил его слез.

С рассветом двинулись дальше. На небе не было ни облачка, вокруг лежали плодородные земли, которые боги сделали такими прекрасными, – Думнония, за которую сражался Артур. Деревушки утопали в садах; правда, слишком многие дома уродовал знак рыбы, другие были сожжены, но я заметил, что христиане не оскорбляли Артура, как прежде. Лихорадка, охватившая Думнонию, видимо, шла на спад. Между деревушками дорога вилась среди зарослей ежевики, в полях, пестревших клевером, маком и маргаритками. Пеночки и овсянки, которые последними строят гнезда, несли в клювах соломинки. С высокого дуба снялась птица, которую я сперва принял за сокола, потом сообразил, что это кукушонок, совершающий первый полет. Хороший знак, подумалось мне: Ланселот, подобно кукушонку, только похож на сокола, а на самом деле он всего лишь узурпатор.

За несколько миль от Кар-Кадарна мы сделали остановку в маленьком монастыре, выстроенном у священного источника, бьющего в дубовой роще. Некогда здесь было языческое капище, теперь воды охранял христианский бог. Впрочем, бог не сумел противостоять моим воинам, которые, по приказу Артура, вышибли ворота и забрали дюжину монашеских ряс. Епископ отказался взять предложенную плату и проклял Артура. Тот, по-прежнему не в силах сдерживать гнев, прибил обидчика. Мы оставили епископа истекать кровью в священной роще и двинулись на юг. Епископа звали Кранног, и теперь он святой. Иногда мне кажется, Артур сделал больше святых, чем бог.

Мы подошли к Кар-Кадарну через Пен-хилл, но остановились, не доходя до вершины, там, где нас не могли видеть из крепости. Артур выбрал дюжину воинов, велел им выбрить лбы на монашеский манер и надеть рясы. Брила их Нимуэ; волосы она собрала в мешочек, чтобы не попали кому не надо. Я хотел быть в числе двенадцати, но Артур не разрешил, сказав, что мое лицо слишком многим известно.

Исса был в числе тех, кому выбрили тонзуру. Он с ухмылкой спросил меня:

– Похож я на христианина?

– Ты похож на своего отца, – отвечал я. – Плешивый и безобразный.

Все двенадцать скрыли мечи под рясами, но копья взять не могли. В качестве оружия мы дали им древки со снятыми наконечниками. Выбритые лбы были светлее лиц, но их скрывали капюшоны.

– Вперед, – приказал Артур.

Кар-Кадарн был незначим с военной точки зрения, но как символ королевской власти представлял неизмеримую ценность. Мы знали, что крепость надежно охраняется и лжемонахам потребуется не только отвага, но и везенье, чтобы убедить стражей открыть ворота. Нимуэ благословила их, и все двенадцать, перевалив через холм, вереницей двинулись к воротам. Может быть, нам помогал Котел, может быть, воинская удача, как всегда, благоволила Артуру, но уловка сработала. Мы с Артуром, лежа в траве, наблюдали, как Исса и его товарищи спустились по склону, пересекли луг и поднялись по крутой дороге к восточным воротам Кар-Кадарна. Они сказали, что спасаются от набега Артуровых конников, и уговорили открыть засовы, после чего перебили доверчивых стражей и, схватив их щиты и копья, встали в воротах. Эту уловку христиане Артуру тоже не простили.

Как только путь в крепость был расчищен, Артур вскочил в седло.

– Вперед! – крикнул он, и двадцать всадников взяли с места в карьер. Десять неслись за Артуром, десять – в объезд Кара, чтобы никто из гарнизона не сумел скрыться.

Я со своими воинами тоже последовал за Артуром. Ланваль охранял Гвиневеру и потому двигался медленно; мы, все остальные, опрометью сбежали по склону и стремительно преодолели подъем, в конце которого дожидались Артур и Исса. Гарнизон, увидев, что ворота взяты, сдался без боя. Здесь было всего пятьдесят воинов, по большей части юнцы или увечные старики, однако, не овладей мы воротами, нашему маленькому отряду едва ли удалось бы взять крепость штурмом. Тех, кто пытался бежать, конники догнали и приволокли назад. Тем временем мы с Иссой прошли по стене к западным воротам, сорвали Ланселотов стяг и водрузили Артуров. Нимуэ сожгла сбритые волосы и принялась плеваться в монахов, которые жили в Каре, надзирая за строительством церкви.

В фундамент уложили камни из круга, венчавшего прежде вершину. Пиршественные палаты наполовину разобрали и из бревен начали возводить церковь в форме креста.

– Славно будет гореть! – весело объявил Исса, поглаживая выбритый лоб.

Гвиневере с сыном отвели самый большой дом, выставив оттуда семейство одного из защитников крепости. Она с ужасом оглядела соломенные лежанки и паутину по стенам. Ланваль поставил у двери часового и обернулся посмотреть, как Артуровы воины тащат начальника гарнизона, который тоже попытался сбежать.

Это оказался Лохольт, один из сыновей-близнецов Артура. Оба они презирали мать и ненавидели отца. И вот теперь Лохольта, вставшего на сторону Ланселота, за волосы притащили туда, где дожидался отец.

Лохольт упал на колени. Артур долго на него смотрел, потом развернулся и пошел прочь.

– Отец! – закричал Лохольт, но Артур словно не слышал.

Он прошел вдоль строя пленных. Здесь были те, кто когда-то служил под его началом, другие пришли с Ланселотом из королевства белгов. Чужаков, числом девятнадцать, отвели в недостроенную церковь и предали смерти. Суровая кара, однако Артур не собирался миловать захватчиков. Приговор исполнили мои люди. Монахи пытались нам помешать, жены и дети пленников вопили, пока я не приказал вывести их за ворота и вышвырнуть вон.

Остались думнонийцы, тридцать один человек. Артур выбрал из них шесть: прошел вдоль строя и указал на пятого, десятого, пятнадцатого, двадцатого, двадцать пятого и тридцатого. «Убить их», – холодно повелел он. Я отвел всех шестерых в церковь и добавил их тела к груде окровавленных трупов. Оставшиеся пленники встали на колени и один за другим поцеловали Артуров меч, возобновляя присягу, но прежде Нимуэ прижгла каждому лоб докрасна раскаленным наконечником копья. Клеймо означало, что эти воины изменили своему повелителю и за малейшую новую провинность будут преданы смерти. Конечно, сейчас, после экзекуции, проку от них было мало, но все равно Артур возглавлял уже восемьдесят человек – небольшую армию.

Лохольт ждал на коленях. Он все еще был очень юн, с детским лицом и жиденькой бороденкой. За нее-то Артур и подтащил его к королевскому камню, оставшемуся от круга.

– Где твой брат? – спросил он.

– С Ланселотом, господин. – Лохольт дрожал, перепуганный запахом паленой кожи.

– Где это?

– На севере, господин. – Лохольт поднял глаза на отца.

– Можешь отправляться к ним, – сказал Артур.

На лице Лохольта проступило явное облегчение.

– Но прежде скажи, – ледяным голосом продолжал Артур, – почему ты поднял руку на отца?

– Мне сказали, что ты погиб.

– Что же ты сделал, сын, дабы отмстить за мою смерть? – спросил Артур и, не дождавшись ответа, задал второй вопрос: – А когда ты узнал, что я жив, почему остался на стороне моего врага?

Лохольт посмотрел в его неумолимые глаза и собрал остатки мужества.

– Ты никогда не был нам отцом, – с горечью произнес он.

Лицо Артура свела судорога. Я ждал приступа ярости, однако Артур заговорил необычно спокойным голосом:

– Положи руку на камень.

Лохольт подумал, будто от него требуют присяги, и послушно положил руку на королевский камень. Только когда Артур выхватил Экскалибур, Лохольт понял, что его ждет, и торопливо отдернул руку.

– Нет! – закричал он. – Пожалуйста! Не надо!

– Держи его, Дерфель, – приказал Артур.

Лохольт вырывался, но со мной ему было не совладать. Я влепил юнцу затрещину, потом оголил его правую руку до локтя и прижал к камню. Артур занес меч.

– Нет, отец, умоляю! – кричал Лохольт.

Но Артур в тот день не знал жалости.

– Ты поднял руку на родного отца, Лохольт, и за это лишишься и отца, и руки. Отрекаюсь от тебя.

С этими ужасными словами он опустил меч, и на камень брызнула кровь. Лохольт с криком отпрянул и схватился за обрубок. Он в ужасе смотрел на отрубленную кисть, потом завыл от боли.

– Перевяжи его, – приказал Артур Нимуэ, – и пусть уходит.

Я ногой сбросил на землю отрубленную кисть с двумя жалкими воинскими кольцами. Артур отшвырнул Экскалибур на траву. Я почтительно поднял его и положил на кровавое пятно. Все правильно, подумал я. Нужный меч на нужном камне, и сколько же лет потребовалось, чтобы он здесь оказался.

– Теперь будем ждать этого гада, – сказал Артур.

Он по-прежнему не называл Ланселота по имени.

* * *

Ланселот явился два дня спустя. Мятеж его был близок к поражению, хотя тогда мы этого не знали. Саграмор, получив подкрепление из Повиса, отрезал Кердика у Кориниума, и саксы спаслись лишь ценой отчаянного ночного прорыва. Он потеряли пятьдесят человек. Кердик успел расширить свои владения на запад, но весть, что Артур жив и взял Кар-Кадарн, а также угроза со стороны Саграмора заставили коварного сакса обратиться против Ланселота. Кердик отступил и направил своих людей захватить часть королевства белгов. Ему, во всяком случае, мятеж оказался выгоден.

Ланселот подошел к Кар-Кадарну с войском, которое составляли его саксонская гвардия, двести белгов и ополченцы-христиане, считавшие, что служат своему богу. Однако их решимость сильно поколебало известие, что Артур захватил Кар, и атаки Морфанса и Галахада к югу от Глевума. Христиане начали дезертировать; впрочем, их по-прежнему было с Ланселотом около двухсот человек, когда он в сумерках подступил к захваченной нами крепости на холме. Достань Ланселоту смелости напасть сразу, он, возможно, и сохранил бы королевство, но он промедлил, а наутро Артур отправил меня в качестве парламентера. Я вышел с перевернутым щитом, привязав на копье дубовую ветвь. Белгский военачальник встретил меня и поклялся соблюдать перемирие, после чего мы отправились в Линдинис, где остановился Ланселот. Я ждал во внутреннем дворе на глазах у деморализованных воинов, а Ланселот решал, встречаться со мной или нет.

Через час он вышел, одетый в белые латы, с золоченым шлемом в одной руке и Христовым клинком в другой. Позади него встали Лохольт с перевязанной рукой, Амхар, десяток предводителей войска и саксонская гвардия, рядом – Борс. От них несло поражением, как от гнилого мяса. Ланселот мог бы окружить крепость, разбить наголову Морфанса и Галахада, вернуться и взять нас измором. Однако он струсил и хотел одного – выжить. Сэнсам куда-то подевался. Мышиный король умел вовремя забиться в нору.

– Вот и довелось встретиться, лорд Дерфель, – приветствовал меня Борс от имени своего господина.

Я, словно не видя его, обратился к королю, но королем его называть не стал.

– Ланселот, – сказал я, – Артур, мой господин, помилует тебя при одном условии.

Говорил я громко, чтобы все во дворе меня слышали. У большинства воинов на щите был намалеван Ланселотов орлан, у остальных – крест или две линии, означающие рыбу.

– Условие таково: мы выставляем воина, и ты с ним сражаешься, один на один. Если останешься жив – можешь уходить и забрать своих людей. Если погибнешь – твои люди будут свободны. Если же ты откажешься сражаться, твоих людей все равно помилуют, кроме тех, кто присягал королю Мордреду. Этих ждет смерть.

Расчет был прост: если Ланселот примет бой, то спасет тех, кто перешел под его знамена, а если откажется, то предаст их на смерть и его репутации будет нанесен непоправимый урон.

Ланселот взглянул на Борса, потом опять на меня. Как же я презирал его в ту минуту! Он должен был воевать, а не переминаться с ноги на ногу перед Линдинисским дворцом, но решимость Артура его смяла. Ланселот не знал, сколько у нас людей, однако видел, что стены Кара ощетинились копьями, и окончательно перетрусил. Он склонился к двоюродному брату, и они обменялись несколькими словами. Выслушав Борса, Ланселот взглянул на меня и усмехнулся.

– Мой защитник Борс, – сказал он, – принимает вызов Артура.

– Артур требует, чтобы ты сражался, а не выдал на заклание своего ручного борова.

Борс зарычал и наполовину обнажил меч, но вождь белгов, ручавшийся за мою жизнь, выступил вперед с копьем, и Борс нехотя отступил.

– А со стороны Артура, – спросил Ланселот, – выступит он сам?

– Нет, – с улыбкой отвечал я. – Эта честь дарована мне по моей просьбе. У меня с тобой свои счеты. Ты хотел провести Кайнвин нагой через Инис-Видрин, а я протащу твое голое тело по всей Думнонии. Что до моей дочери, ее смерть уже отмщена. Твои друиды лежат мертвыми, Ланселот. Тела их не сожжены, и души бродят по земле.

Ланселот плюнул к моим ногам.

– Скажи Артуру, что ответ я пришлю в полдень.

Он отвернулся.

– А Гвиневере что-нибудь хочешь передать? – спросил я.

Ланселот снова поворотился ко мне.

– Твоя полюбовница в Каре, – продолжал я. – Хочешь знать, что ее ждет? Артур мне сказал.

Ланселот некоторое время с ненавистью смотрел на меня, потом снова плюнул и зашагал прочь. Я последовал его примеру.

Артура я нашел на стене над западными воротами, где много лет назад он говорил мне о воинском долге. Долг этот, утверждал он, сражаться за тех, кто сам не может себя защитить. Таков был символ его веры. Все эти годы он сражался за малолетнего Мордреда и только теперь – за себя, и, сражаясь, утратил все, чем дорожил. Я передал ответ Ланселота. Артур выслушал, ничего не ответил и жестом показал, что я свободен.

Тем же утром Гвиневера прислала за мной Гвидра. Мальчик выбрался на стену, где я стоял со своими воинами, и потянул меня за плащ.

– Дядя Дерфель? Мама просит тебя прийти.

Он говорил со страхом, в глазах у него стояли слезы.

Я взглянул на Артура – мы его не занимали, поэтому я спустился со стены и пошел с Гвидром. Гвиневере пришлось переступить через свою гордость, но она хотела, чтобы Артуру передали ее слова, и понимала, что никто, кроме меня, этого не сделает. Когда я, пригнувшись, входил в дверь, она встала. Я поклонился. Гвиневера попросила Гвидра побыть с отцом.

Потолок был такой низкий, что Гвиневера чуть не упиралась в него головой. Лицо ее осунулось, однако печаль придала ему некую светлую красоту, которую раньше уничтожала гордость.

– Нимуэ сказала, ты виделся с Ланселотом, – проговорила Гвиневера так тихо, что мне пришлось к ней наклониться.

– Да, госпожа.

Она правой рукой машинально теребила платье.

– Он что-нибудь просил мне передать?

– Нет, госпожа.

Она смотрела на меня огромными зелеными глазами.

– Умоляю тебя, Дерфель.

– Я ему предложил. Он смолчал.

Гвиневера рухнула на грубую скамью. Я смотрел, как паук на паутинке спускается все ниже и ниже к ее волосам, и все не мог решить: смахнуть его или нет.