Иные песни Дукай Яцек

V

Х

КРАТИСТОУБИЙЦА

Туман вихрями окружал повозку. Пан Бербелек не выглядывал наружу: увидать он мог лишь тени воденбургской архитектуры, тут же удирающие назад; тени и огни: между каменными плоскостями ежеминутно вспыхивали рваные ореолы пирокийных фонарей, которые в тумане тоже были невидимыми. Повозка была высокая, массивная — тянула ее четверка лошадей; своими захлопнутыми дверками и затянутой крышей она походила на старинные кареты. На боках блестели эмблемы НИБ. Рядом с возницей в черной пелерине сидел графитовый хоррорный; двое других, с трехствольными хердоновками в руках, повисли в задней части повозки. Разбиваемый туман вновь сплеталась за ними в нити, прядки и ленты — но уже более упорядоченные, регулярные и симметричные, укладываясь в соответствии с расположением улиц и площадей ночного Воденбурга, вдоль холодных стен и мокрых мостовых, оставаясь таким в течение долгих минут.

Пан Бербелек — могучий мужчина в дорогом плаще, с загорелым лицом и темными глазами, скрытыми под густыми бровями — перелистывал шелестящие газеты. Издания были от тринадцатого, четырнадцатого и пятнадцатого октобриса 1198 года; для него специально подготовили прессу за предыдущие дни, когда он находился за городом. В «Голосе Неургии» обширно расписывалось предложение, данное князю молодым кратистосом Эриком Гкльветом: после ухода Короля Бурь, в результате перемещения сфер К’Азуры и Лео Виалле к югу в керосе, окружавшем Неургию, образовалась пустота, которая, рано или поздно, должна была быть заполнена. Один из комментаторов даже многословно размышлял о том, что приезд Иеронима Кратистоубийцы («самого известного сейчас жителя княжеского города Воденбурга») может иметь с этим нечто общее. ИЕРОНИМ — ПОСРЕДНИК. На следующей странице: прейскурант на пищевые продукты. Голод на востоке и все новые гражданские войны, вспыхивающие на развалинах Уральской Империи, влияют на рынок даже тут, на другом конце Европы. ХЕРДОН В ЛАБИРИНТЕ: Как сообщают наши корреспонденты из-за океаноса, король Густав, по разрешению кратистоса Анаксегироса, выслал на Луну посольство с целью установления дипломатических отношений с Лабиринтом. Кратиста Иллея ответила согласием; при дворе в Новом Риме ожидается посольство лунян. В «Заканом Всаднике» традиционная карикатура на канцлера Лёке. Он стоит на портовых стенах Воденбурга и, заплаканный, махает на прощание кораблям под флагами с Четырьмя Мечами. И вправду, новые порядки в Александрийской Африке вызвали отток приличной части южных эмигрантов из Неургии, а вместе с тем — существенное падение рентабельности части торговли, которая до сих пор, традиционно проходила через воденбургский порт. Следующая статья сводилась к резюме: ИОАНН ЧЕРНОБОРОДЫЙ ПОДПИСЫВАЕТ СИЦИЛИЙСКИЙ ТРАКТАТ! НОВАЯ ОСЬ: РИМ — МАКЕДОНИЯ — ПЕРГАМОН. Альпийские Пошлины были отменены; этой зимой пергамент еще сильнее упадет в цене.

Катлакк-малакк-талакк, катлакк-талакк, кони шли ровным ритмом, холодная ночь провоцировала воспоминания о ночах теплых. В Хердоне будет открыто посольство Луны, но в Пергамоне уже поселилась эйдолос Госпожи: Лакатойя, Вечерняя Дева. На земле Мария Гесомата, под антосом Короля Бурь, по соседству с гарнизонами трех Колонн Хоррора на содержании Лабиринта, там впервые она может объявить себя собой, то есть, дочерью собственной матери, там она может открыться перед миром. Кратистосом Четвертого Пергамона стал Юлий Кадеций, ему, в силу секретного договора с Кратистоубийцей, достался керос страны Селевкидов, от Кафторского Моря до источников Тигра и Евфрата. Оронея легла на развалинах Твердыни, на проклятой Равнине Крови — антос Короля Бурь оздоровит ее. Пощадили лишь Холм Афины, Библиотеку и Хрустальный Флореум — земля Воздуха и Огня осела на другом берегу Кайкусса. Пан Бербелек вспоминал ту жаркую ночь, когда посетил эстле Шулиму Амитасе в ее новой резиденции. Отовсюду съехались почитатели и агенты старинного культа, во Флореум уже не мог попасть никто, кто не получил разрешения от всех очередных охранников, и в этот город руин люди проникали словно в лабиринт. Даже Кратистоубийца обязан был предварительно высылать герольда; подтверждение поступило только на закате. Пана Бербелека провела очень молодая хельтийка в ожерелье из лабрисов. Вместо спиральной песчаной тропы, они шли прямиком через десятки солнечных лугов, из света в свет; Шулима явно уже начала манипулировать архитектурой Флореума. По лугам бегали дети различнейших морф, малышня и подростки, пан Бербелек видел и кормилиц с младенцами. — Откуда они родом? — спросил он у хельтийки. — Со всех сторон кероса, — ответила та, — из-под Формы каждого из кратистосов. — Они вышли на африканский луг. Из-за акациевой рощи вытекал серебристый ручей, среди деревьев играли обезьянки, в траве саванны мелькали спины желтых тапалоп, к ним лениво приглядывались вытянувшиеся под ветвями гепарды. С другого берега ручья, из бездонной синевы, медленно выливались клубы жирного света, текло молоко ослепительного сияния. Сначала оттуда вылетела пара цветастых птиц, хельтийка опустилась на колени, птицы очертили круг над паном Бербелеком, он поднял голову — но не заметил, когда из мглы Огня вышла Лакатойя. — Эстлос. — Эстле. Улыбаться они начали с первого же взгляда, только ему не понравилась легкость, банальность ее улыбки. Вместо того, чтобы поцеловать запястье Шулимы, он охватил ее в поясе, притянул к себе, жадно, хищно поцеловал. Она не сопротивлялась, но когда потом он отодвинул девушку на длину руки, встретил тот же самый холодный, яшмовый взгляд эстле Амитасе, который надеялся никогда не видеть после фатальной джурджи. Форма ситуации становилась болезненно очевидной. Бербелек отступил на шаг. Шулима присела в траву, завернув льняную юбку. Указала ему место рядом. Он не отреагировал. Выглаживая складки сорочки, осматривал ярко освещенный луг (бабочки порхали над его головой, описывая регулярные круги). — Перестраиваешь Флореум? — Он и так требует ремонта. — Дай-ка угадаю: Король Бурь. — Ну да, он частенько наносит мне визиты. — Так. Естественно. Извечный союзник Лабиринта. — На моих устах ты не найдешь ни следа лжи. Разве я когда-либо говорила, будто бы люблю тебя? Я дочь Лунной Ведьмы, Иллеи Жестокой, какой же морфы ты от меня ожидал? — Пан Берблек мог лишь щурить глаза. Боги, она все так же была красивой, даже еще красивее, в миллионе отражений, в этом самом белом сиянии.

Туман густел, но он уже видел сквозь окна повозки высокие тени домов, входящих в княжеский комплекс; лошади умерили бег, поднимаясь на крутой холм — дворец Григория Понурого был рядом. Пан Бербелек вынул из внутреннего кармана плаща приглашение, написанное на телячьем пергаменте собственной княжеской рукой. Вчера, пересланное почтой из имения в Остроге, в Воденбург пришло другое приглашение: в Александрию, на торжество по случаю именования новорожденной внучки эстлоса Иеронима Бербелека — дочки Гипатии XV и Наместника Верхнего Эгипта. Пан Бербелек не присутствовал, когда малышка появилась на свет (в тот день он созвал в Четвертом Лабиринте совет астромекаников), зато посетил Александрию полгода назад, в момент торжественного обручения и помазания Алитеи. Навуходоносор Золотой, который ослабел настолько, что его антос простирался всего лишь на двести стадионов за границы Александрии, не мог отказать, и впервые за триста лет покинул свою башню в Менуте, чтобы благословить новую Ипатию. Для него это было окончательным унижением и символом поражения: сидеть за одним столом с Кратистоубийцей, напротив человека с кровью Могущества на руках. Гравюры с изображениями свадебного торжества обошли потом весь свет, пан Бербелек видел эту картинку в газетах Европы, Хердона, Земли Гаудата: кратистос и кратистоубийца, оба поднимающие тост в честь молодых, только никто из них не глядит на новобрачных, взгляды уставлены друг в друга. А вот Алитея лучисто улыбалась, той своей детской улыбкой: могла, когда хотела, эта улыбка имелась в ее арсенале. На портрете ее изобразили в красной эгипетской юбке, стоящей между наклонными пилонами, с букетом колосьев в левой руке и пифагорейским кубиком в правой, с улыбкой Изиды на устах. Пан Бербелек помнил совершенно иное выражение на ее лице, с которым она упала перед ним на колени несколькими месяцами ранее, вместе с недавно излеченным Давидом. Они нашли Иеронима в самом дальнем уголке перистиля александрийского дворца, он тотлько что позавтракал в тени водяной пальмы, над Мареотийским озером поднимался пурпурный рассвет; стратегос отвел взгляд от утренней зари, а они уже стояли на коленях, и он не мог выскользнуть из под той Формы. Алитея знала, в каком настроении он только что вернулся из Пергамона от Шулимы; пан Бербелек не удивился бы, если бы Шулима тут же отослала соответственное письмо Алитее. — Отец. — Да поднимись же, что это вы тут вытворяете! — Просим у вас благословения, кириос. — Алитея, ты же прекрасно знаешь, что не стану тебе мешать. Это же твоя жизнь. — Мешал и до сих пор мешаешь. Я не хочу, чтобы с ним что-либо случилось. Дай мне слово. — Тогда он разъярился. — Прочь! Вон с глаз моих! — Моншебе схватился на ноги, но Алитея схватила его за руку. Они остались на коленях. — Отец. — Да что ты себе воображаешь, будто бы кто я такой, неужто нашлю убийц на мужа собственной дочери? — Нет, конечно же, нет. Но, разве Шулима уговаривала нас сойтись? Ты же знаешь. Что сосватано Вечерней Девой, то исполняется в любви. А под морфой стратегоса исполняются планы, которых он и сам еще до конца не продумывал. Кто-то заметит гримасу на твоем лице и решит подлизаться… Один раз Давид лишь чудом ушел от смерти от руки твоего вассала. Благослови нас, кириос. От всей души. Я ношу под сердцем его дитя. Я должна поверить, что в глубине души ты желаешь нам счастья. — До нынешнего дня он понятия не имел, по чему, собственно, она должна было это познать; он сам не знал, то ли радовался их счастью, то ли презирал за коварство Шулимы. Все гравюры со свадьбы изображали бесстрасное, суровое лицо Кратистоубийцы.

Заскрежетали железные ворота, повозка въехала на внутренний двор комплекса. Огни из десятков высоких окон и внешних пирокийных ламп наконец-то пробились через туманные волны. Хоррорные соскочили на землю, от мраморных ступеней подбежали слуги в черно-красных ливреях. Когда открыли дверки и придвинули ликотовую лестничку, в лежащем внизу городе колокола святилищ начали бить десятый час; звук достигал сюда низкий, сдавленный, проеденный темной сыростью. Еще одна воденбургская ночь мглы и камня.

* * *

Пан Бербелек иронично скорчил рожицу собственному отражению в золотом зеркале, переложил пырыкту в левую руку, поправил манжеты белой сорочки и черного кафтана, посчитал про себя до четырех, после чего вошел в Зал Предков.

Неурги склонились одновременно, словно бы охваченные единой морфой. Он вежливо махнул им пырыктой. Никакой герольд или стоящий у двери слуга объявлений не делал; пан Бербелек был уже из тех, приход которых объявляется глухим ударом, неожиданной тишиной, заразительным шепотом. Этот шепот был ему знаком, ведь это была его корона, его черный антос: «Кратистоубийца, Кратистоубийца, Кратистоубийца…»

— Эстлос.

— Эстлос.

В Зале Предков, под взглядами тех же предков с темных портретов, состоялся официальный ужин, а потом в более камерный салон на третьем этаже перешли только они двое: пан Бербелек и князь Неург. К ужину за стол село более двадцати аристократов — и пан Бербелек быстро сориентировался, в соответствии с каким ключом были они подобраны, ибо, хотя всех их по имени ему не представляли, морфа их (эти огненно-рыжие волосы!) была даже слишком очевидной: князь пригласил на ужин с Кратистоубийцей своих ближайших родственников. Пан Бербелек ел, а за ним внимательно наблюдали две дюжины Неургов. Они улыбались, разговаривали друг с другом, обмениваясь сплетнями и анекдотами, глядя на него лишь случайно, да и то — украдкой. Только никаких сомнений у него не было. Те, которые разговаривали с ним — а в ходе беседы во время еды, похоже, все смогли обменяться с ним хотя бы парой слов — разговаривали о вещах банальных и совершенно незначительных. Но именно так Форму и исследуют: она наиболее чиста там, где нет содержания.

Пан Бербелек сидел на почетном месте, справа от князя, занимавшего стул во главе стола. В свою очередь, справа от Кратистоубийцы сидела внучка князя, бледнолицая Румия Неург. За те четыре с половиной года, что прошли с предыдущего его визита в воденбургском дворце, она успела вырасти из пугливой девочки в серьезную, держащую себя в руках женщину. Ее, по-видимому, совершенно не знающая солнечных лучей кожа, волосы — словно разъяренное пламя, аскетичное платье с закрывающим грудь корсетом и черные митенки — на первый взгляд, все отличало ее от Алитеи, и все-таки, первая ассоциация пана Бербелека была направлена в ту сторону, к дочери. Изменение медленное, совершающееся на наших глазах, незаметно: мы меняемся вместе с изменяемым. Вот только когда в памяти нет промежуточных картин, и появляется истинный контраст. Иероним вспомнил ту Алитею, которая сопровождала его во время предыдущего визита во дворце Неургов, как она заснула в дорожке, и как ее, спящую, пришлось переносить в постель.

— О чем задумался, эстлос?

— По-видимому, это признак близящейся старости, когда прошлое начинает побеждать настоящее.

Пан Бербелек встряхнул головой.

Румия придержала нож над лососем.

— Я тоже помню, в тот год замерз весь Рейн, перед отъездом вы посетили нас, эстлос, с дочкой и сыном. Ох, прошу прощения.

— Абель, так.

— Прошу прощения, мне так жалко.

Бербелек махнул рукой с салфеткой, вытер нею губы.

— Нет никакой причины, чтобы тебе было неприятно. Меня всегда удивляла эта форма. Что, собственно, кроется за подобными выражениями сочувствия? Ведь не сочувствие, к нему способны только самые близкие люди, с которыми нас соединяет подобие Формы. Так может, дело в том, чтобы утешить носящего траур? Может, в том, чтобы проявить уважение? Но кому? Покойному? Чужой человек приходит и говорит, как ему больно; вто время, как я прекрасно знаю, что ему не больно. И это в самый момент такого напряжения чувств: после смерти, во время похорон, все сожжения. Удивительно, как еще над могилами не доходит до драк. Собственно — когда подумаешь о таком — вот это как раз Абелю понравилось, в виде посмертной чести. Мхммм.

Девушка коснулась его ладони.

— Просто я хотела попросить прощения за то, что призвала воспоминания об Абеле.

— Но почему нужно за это извиняться? Почему я должен был бы избегать воспоминаний о нем? Разве он был преступником, плохим, мелким и подлым человеком?

После этих слов Румия слегка улыбнулась, склоняя голову набок.

— Нет, эстлос. У него были великие мечты. Он рассказывал мне…

— О чем?

— Я и подумала: сын такой же, как и отец.

— Скорее уже, наоборот, — буркнул про себя пан Бербелек.

В небольшой салон на третьем этаже освещение от пирокийных ламп не доходило, слуги внесли масляные лампы и подсвечники; в камине уже горел огонь, трещали пожираемые огнем дрова. Пан Бербелек и князь разместились в креслах, повернувшись полупрофилем к очагу, от которого расходились волны жара. Окна закрыли тяжелыми шторами. Вавилонский ковер глушил шаги слуг. Свет не добирался до противоположной стены, и там, в углах за эгипетскими амфорами и старинными франконскими доспехами росли мясистые тени. Доулос подал аристократам трубки; они закурили. Смесь состояла из пажубы, гашиша и нового, сибирского зелья. Какое-то время они молча дымили.

Забытая слугами кочерга застряла между щепками в камине, постепенно нагреваясь — князь протянул руку и тут же отвел ее, ругнувшись. Пан Бербелек наклонился, неспешно вынул кочергу, кожа на ладони даже не покраснела.

— Ах. Так. — Князь закинул ногу на ногу. — Говорят, эстлос, будто бы Лунная Ведьма влила в твои жилы Огонь.

Пан Бербелек повернул на коленях пырыкту; мертвые глаза фениксов в блеске живого огня ослепительно вспыхнули.

— Вполне возможно, она только растопила в них лед, — засмеялся он. — Но нет, это неправда. Там каждый дышит пыром, пыр протекает под веками. Это их очищает, каким-то образом выжигает все лишнее, чрезмерное, ненужное — случайные мысли, чувства и наклонности, оставляя тело и морфу без грязи. Иногда по этой причине они кажутся наивными, словно дети, иногда же — словно дети, жестокими.

— Говорят, что у тебя там есть дом.

— Мхмм?

— На Луне.

— Она подарила мне имопатру… немного земли. Как-нибудь, во время полнолуния, я покажу где это, эстлос.

— Осядешь там?

— Ты спрашиваешь меня про планы? — Пан Бербелек снова рассмеялся. — Ты же знаешь, князь, даже газеты пишут про Этхерный Флот. Будет большая война с адинатосами.

— Будет, не будет, — пробурчал Теург. — И разве кто-то знает, когда? Через год, через два, через десять, через сотню лет. Ты же сам нам рассказывал, как невозможно что-либо предугадывать с участием двух каратистов одновременно. Кто может предугадать, когда подуют благоприятные политические ветры? А прежде всего: разве не справятся они сами, без тебя? Такая куча каратистов, одна Иллея… А эти сплетни, якобы, ты должен был войти прямиком в Форму арретеса — ведь это же было бы самоубийством; хуже самоубийства — самоуничтожением, и если бы ты, эстлос…

— Чего, собственно вы добиваетесь, милый князь?

Эстлос Теург как-то странно глянул на Кратистоубийцу, щуря глаза за желто-зеленым дымом.

— Тебе известен «Гимн Падающих» Гвидона Корбубского?

— «Падая, вижу, как небо отдаляется от меня…»

— Да. «Не тот владеет, кто порождает, и не тот владеет, кто уничтожает. Владеет тот, кто может уничтожить».

— Но ведь это неправда. — Пан Бербелек процедил струйку дыма сквозь зубы. — Владеет тот, кто способен защитить от уничтожения со стороны всех остальных.

Князь пожал плечами.

— Так или иначе, сейчас они знают, что, пока ты живешь, они не находятся в безопасности.

— Ох, как раз это я понимаю. Буквально сегодня мои хоррорные перехватили очередного террориста.

— Боятся — значит, ты обладаешь властью. Ты не каратист, но способен стать против них как равный.

— Ну, не будем преувеличивать.

— Выслушай меня, эстлос. — Князь отложил трубку и склонился к пану Бербелеку, в блеске танцующего пламени его рыжие волосы сделались словно пыр. — С тех пор, как мы стали ленным владением, все время пытаемся удержать эту хрупкую независимость, балансируя на Канаде между Силами; и так столетие за столетием. После каждого изменения равновесия нам снова приходится искать способ быть независимыми. Иногда приходится платить за это, к примеру, принимая Форму Григория Понурого. Теперь мы пытаемся очиститься от нее; возможно, удастся ускорить дело, благодаря приглашенным текнитесам калокагатии. Ведь окончательной целью является свобода. Ты спросишь, что такое свобода. Свобода выбора Формы. Понятное дело, мы не сотворим аристократов из невольников — но ведь можем максимально увеличить разнообразие среди обычных людей.

— Я изумлен, князь, — с весельем заметил Кратистоубийца. — Ты говоришь почти так же, как те безумцы из секты демократов. Что сказала бы на это твоя Якса?

Теург покачал головой.

— Мы прагматики, не собираемся бунтовать здесь против естественного порядка вещей. Правление народа тоже ведь было бы своеобразным правлением аристократов, только более грязным и менее эффективным, поскольку оно требовало бы на одну ложь больше. Ведь по самому определению, аристократ — это тот, чья Форма сильнее, кто способен навязать свою волю. Демократия — это противоречие само в себе: чтобы править, должна возникнуть иерархия, а раз возникнет иерархия, не все уже будут равными. Мир, жизнь, человек — все существует благодаря установлению иерархии; равенство — это окончательная какоморфия, в которой неизбежно растворяется любая Форма.

— Но ведь ты говорил о свободе ее выбора.

— Как я уже говорил, мы — прагматики. Княжество Теургов, это небольшая страна, наверняка наименьшее суверенное ленное владение в Европе: Воденбург, пара десятков местечек, несколько сотен деревень. Но тебе известно, эстлос, каким был наш баланс торговых оборотов за прошлый год?

— С экономической точки зрения, у вас замечательное положение.

— После ухода Григория Понурого в одном только Воденбурге было сделано новых изобретений и внедрено новых текнологий больше, чем в Европе и Африке вместе взятых. К нам тянутся софистесы со всего света. Академия расстраивается в необычном темпе; я сам даю на нее деньги, так что руку на пульсе держу. Тебе известно, что она единственная во всем свете приносит прибыль? В прошлом году мы внедрили систему кредитования расходов на обучение. Мы выкупаем из умов молодежи еще не придуманные изобретения. Купцы доставляют товары через Воденбург не по причине безопасного порта, низких пошлин, хороших дорог, удобного расположения — хотя это очень помогает — но по причине наших фактур, увеличивающих после переработки стоимость материалов и сырья в два, три, четыре раза. Стекло — это наиболее известный экспортный товар. Спроси своего сообщника, эстлоса Ньюте. Впрочем, ты наверняка ориентируешься в интересах своего Купеческого Дома.

Князь выпрямился в кресле, снова забросил ногу за ногу.

— А знаешь, эстлос, что является источником этого успеха? Разнородность. Перемешанность Форм. И ведь не без причины Воденбург называют Столицей Бродяг. Кто замкнется в одной Форме, тот обрекает себя на игру удачи; зато из тысяч Форм какая-то всегда будет ближе к Цели. Вот и весь секрет: открытые настежь ворота. А что является противоположностью разнородности? Доминирование одной Формы. Униморфизм.

— Насколько я понимаю, вы не собираетесь принять предложения Эрика Гельвета?

— Будем защищаться до последнего мгновения, — кивнул эстлос Теург, после чего широко усмехнулся пану Бербелеку. — А что может дать лучшую гарантию свободы, чем официальный союз с Кратистоубийцей?

Стратегос постучал горячим чубуком по костяшкам пальцев.

— Агааа. Выходит, все-таки… Румия, правда?

Князь кивнул.

— Она является наилучшей кандидаткой. Понятное дело, если по какой-либо причине она будет не в твоем…

— Нет, нет, почему же. Я польщен, честное слово.

Воцарилось молчание. Князь уже не улыбался. Сложив пальцы домиком, он глядел на засмотревшегося на пламя пана Бербелека.

— Мы готовы к далеко идущим политическим концессиям, — медленно произнес он. — Титул, скажем, Гегемона Протектора. Если не хочешь во дворце, мог бы поселиться в Садах. Даже право наследования для твоего с Румией потомства. Если ты не отправишься на эту этхерную войну, то, скорее всего, переживешь нас всех. В конце концов, княжество было бы твоим.

— Вы, видать, и вправду отчая лись.

— Мы очень долго обсуждали это предложение между собой. Если выбор ограничивается каратистом и кратистоубийцей…

— Самое главное — сохранение разнообразия. Так.

Пан Бербелек отложил трубку, встал, потянулся. Махнул рыктой, та свистнула, оставляя в воздухе багровый след. Прошелся по небольшому салону, к двери и обратно.

Князь Теург остался у камина, следя за стратегосом из-под рыжих бровей.

— Понятное дело, ты не должен отвечать немедленно, — сказал он. — Будем ждать до последней минуты. Если хочешь поговорить с Румией…

— Я вот пытаюсь это представить, — бурчал под нос Иероним. — Румия, Воденбург, будущие дети, и так десятилетиями, подсчитываем прибыли в казну и строим здесь северную Александрию…

— Если все удачно сложится.

— Табак.

Пан Бербелек еще задержался в дверях. Вращая пырыкту в пальцах, он опустил взгляд и надолго засмотрелся на бешеный жар глаз феникса.

Только кашель князя привел его в себя.

— Я вот так подумал, — заговорил Бербелек тихо, ложа руку на дверную ручку, — что в соответствии с божественным планом, ты, князь, должен делать это предложение не мне, но Абелю, моему сыну — Абелю. Сегодня я ясно вижу, что так оно и должно было сложиться: он и Румия; из Африки он возвратился бы уже другим человеком, они подходили бы друг другу. Тогда бы ты имел протекторат крови Кратистоубийцы. Так оно было им предназначено, такова была Цель, так должно было сложиться, сейчас он должен был бы стоять рядом со мной. Но по пути что-то порвалось в основе Судьбы; случайность, разрушившая конечное будущее; мелочевка, которая стала поперек кисмета… Но мог ли я ему запретить? Мог ли его прикрыть от риска, выиграть за него жизнь? Румия вышла бы за муж только лишь за аристократа сильной Формы, более сильной, чем ее. Так что остается лишь беспомощная мудрость… Вечно оно так, с отцами и сыновьями. Спокойной ночи, князь.

* * *

— Вай, вай, прошу прощения, я думал, что ты у себя, не хотел тебя будить, эти стражники наделали шума.

— Я не сплю, поднялся еще до рассвета. Заползай, Криптон. Впрочем — я у себя!

— Хоррорные. Внизу и на лестнице… Что, ты теперь здесь живешь?

— Ну да.

Эстлос Ньюте закрыл за собой дверь и подошел к широко раскрытому окну.

— Холодно, буркнул он. — Я только что вернулся из Бурдигалы, даже и не знал, что ты так скоро приехал в Воденбург. В Бурдигале уже лежит снег. Но, для чего ты сюда перебрался?

Он взмахнул рукой, охватив этим жестом жилище с его голыми стенами и пол из черного, простого дерева.

Они находились на втором этаже старого бакхауза, которым компания НИБ не пользовалась уже около года. Купеческий Дом Ньюте, Икита те Бербелек, заключив долгосрочные договора с лунными и оронейевыми купцами, полностью взял в аренду Южные Доки, обеспечив для себя все складские площади, которые им когда-либо понадобятся в Воденбурге; сейчас они даже подрабатывали на том, что сдавали складские площади в поднайм. Кроме того, НИБ владел еще несколькими бакхаузами и в верхнем порту. Часть из них продали, часть отдали в аренду, а этот вот дом вытер Ньюте решил перестроить в приватный дом для путешественников. Правда, приоритетной эта задача не была, так что пока дело закончилось ремонтом фронтальных помещений, а этаж оставался полностью без мебели. Пан Бербелек приказал перенести сюда вещи из своего дома, но, все равно, комнаты никак не вызывали впечатления уютного жилища. Не помогали и раскрытые настежь окна, через которые влетал холодный ветер с залива: ветер, крики чаек, запахи соли и смолы, голоса моряков и портовых рабочих. Кратистоубийца сидел за придвинутым к стене секретером, оперев правый локоть на подоконнике и попивая кахву, просматривал при этом какие-то мятые бумаги. Он был в одном из своих белых африканских одеяний; иерусалимский рытер не слишком хорошо ориентировался в формах южных одежд.

Присев на стульчике рядом, он заглянул пану Бербелеку через плечо.

— Это по какому же? Греческий? Не греческий.

— Был бы так любезен… Спасибо.

— Извини. Слушай, если у тебя есть минутка времени…

— Так…

— Собственно, я собирался тебе писать, все равно нам следовало бы переговорить. Где ты держишь документы Дома? Оставил у себя?

Пан Бербелек вздохнул, отставил чашку.

— Свой бывший дом я, скорее всего, продам. Пытались уже прорваться через крышу, шатаются среди труб, разрушают покрытие.

— Убийцы?

— Ой, если бы это были только наемные убийцы…!

После возвращения в Воденбург пан Бербелек жил в своем старом доме в состоянии вечной осады. Поначалу это казалось даже забавным — кричащие под окнами дети, оставляемые безумцами пожертвования (письма, фрагменты волос и плоти, мотивные дары, какие-то уродливые фигурки), процессии журналистов, софистесов, пожираемых амбициями низких аристократов… Старый Порте практически не отходил от двери. Пришлось выставить перед домом пост Хоррора. Но это лишь ухудшило ситуацию, с таким же успехом он мог вывесить хоругвь Кратистоубийцы! Накапливались кучки молодых людей, прохожие обращались к хоррорным, соседи жаловались на настырных глупцов. На улице, выше и ниже дома, расставили свои прилавки пронырливые воденбургские купцы — измаилитские, еврейские, цыганские, индийские торгаши — на которых продавали самые фантастические сувениры: обломок лезвия стилета Кратистоубийцы, его плащ, рубиновые рукояти Четвертого Меча, бутылочки с кровью Чернокнижника, забальзамированные фрагменты его тела, мумифицированные мифические седьмые пальцы Семипалого (дюжинами), сокровища Лабиринта, портреты Лунной Ведьмы, и люди все это покупали. В базарные дни там вообще невозможно было проехать верхом или на повозке. Пан Бербелек каким-то образом все это выносил, хотя для него сделалось болезненно очевидным, что, в конце концов, придется переезжать, старый дом не был подходящей для Кратистоубийцы резиденцией, он сам уже перерос свою старую Форму. Взрослые люди не ходят в детских одежках, пожилые женщины не надевают девичьи платья. Только глупец закрывает глаза на морфу. Но каплей, переполнившей чару, оказалось нашествие демократов. Этим летом в Теургии секта активизировалась, но но на пана Бербелека обрушилась не сразу. Но как только решение было принято, от фанатиков сбежать уже было невозможно. Для них Бербелек был воплощением идеалов культа, путь к исполнению из безумных постулатов. Ведь первым условием демократии было избавление от кратистосов; аристократия всегда является помехой для построения истинных полисов. Цель Кратистоубийцы они знали гораздо лучше, чем сам Кратистоубийца. Джурджа во имя демократии! Он вырежет всех каратистов, прогонит королей — и с тех пор станет править Народ! Демократы подкрадывались под окна дома, бросали в них камешками, высылали письма, манифесты и просительные петиции, целые ящики книг авторства древних и современных философов — галиматья одна и та же. Они пытались забраться к нему в повозку, заставали на местах, проскальзывали на приемы, в которых Иероним принимал участие; один даже в дымовую трубу пролез: пан Бербелек пристрелил его, когда сумасшедший свалился в камин. Но безумцев недостаточно просто игнорировать. Три ночи назад молодая демократка устроила самосожжение под его домом, охваченная пламенем, долго визжала, разбудила половину квартала. До какой-то степени это было жалким: ведь с самого начала они предавали свои идеалы, признавая бесконечное превосходство Кратистоубийцы. Воистину, правду писал Платон: не все книги являются безопасным чтением для несформированных умов.

Кристофф только качал головой, слушая рассказ пана Бербелека.

— Я же тебе говорил. Выстрой себе имение за городом, за мной еще имеется свободный участок. Или ты сомневаешься, сможешь ли себе это позволить? Ты вообще, осознаешь размеры собственных доходов после последнего распределения паев?

— Я нанял у Панакиса бухгалтера, без мыла куда хочешь пролезет, так вот он проверяет все расчеты для меня. Ты же не станешь возражать?

— Ха, я бы и сам тебе посоветовал то же самое! Так как, будешь строиться?

— Князь хочет, чтобы я поселился у него во дворце.

— Еще лучше! — Эстлос Ньюте даже вскочил с места. — Погоди, сейчас принесу бумаги.

Он выбежал (сквозняк захлопнул за ним дверь) и тут же вернулся с толстой папкой под мышкой.

— Брр, как ты тут не мерзнешь?!

Он пододвинул стул к секретеру, разложил документы; тяжелый крест на цепи качался над ровными рядами цифр. Пан Бербелек присматривался к хердонцу, изумление смешивалось с весельем.

— Вот, погляди, — Кристофф, послюнив палец, указывал на очередные счета, — мы все просчитали. Хердон уже открывается, но, так или иначе, Пергамон тоже открыт, если Семипалому моча не ударит в голову, но с Алитеей в Эгипте и с твоими хоррорными под боком он был бы самоубийцей, так что — Хердон и Пергамон, но ты с легкостью мог бы убедить Неурга, знаю, что мог бы, только подумай, Воденбург — единственный в Европе, а ведь у нас сорок семь процентов паев в фактуре воздушных свиней Бальтазара, да еще с оронеигесем от Короля Бурь, а ведь это тоже твой дружок, хе-хе-хе, ну, сам же видишь…

— Да о чем, клянусь Шерлом, ты говоришь?

— Помнишь, сколько мы заработали на хердонской монополии? А тут ведь открываются возможности в тысячи раз большие: Луна. Луна, все ее сокровища, вся экономика и весь лунный рынок, несколько десятков миллионов душ, мы все просчитали, погляди. Во-первых, установить непосредственный торговый обмен. Мы обладаем огромным перевесом, годы занятий контрабандой, ведь ее большая часть проходила через НИБ. Такую позицию мы не можем потерять! Так вот, во-вторых: пускай Неург разрешит канцлеру открыть княжество для лунян. На портовых стенах поставим мачты для лунных ладей. Но, заметь, в настоящее время они контролируют перевозку на сто процентов, все аэростаты, способные достичь Луны, принадлежат им: эти их этхерические макины…Так что, в-третьих: нам нужно будет начать строить собственный этхерный флот. Я консультировался с софистесами из Воденбургской Академии. Они утверждают, будто бы это невозможно исполнить в земных сферах. Так что, для начала нужно будет возвести город на орбите, в сферах пыра и этхера; вот тут — держи — начальный проект, бюджет чисто прикидочный, вначале нужно будет переговорить с луня нами. Ага, а где же это та, Пепельная Дева, ну, та лысая чернавочка, что всюду за тобой ходила?

— Ей пришлось вернуться на Луну. Видишь ли, Кристофф, они не могут слишком долго находиться на Земле. То же самое касается всех этхерных макин. Всякая стихия стремится к своей сфере. Ураноиза срывается здесь из эпициклов. Лунные ладьи должны всякий раз заново настраиваться после каждого длительного визита в земных сферах. Так что умножь этот бюджет на два. Погоди-ка, покажи — мы и вправду располагаем таким капиталом?

— Можем располагать в любой момент. — Кристофф оскалил зубы пану Бербелеку. — Пройдешься по банкам, по аристократическим домам — и кто откажет Кратистоубийце? А потом еще и скажут тебе спасибо.

— Ага, так вот оно как должно выглядеть…!

— А что! — возмутился эстлос Ньюте. — Скажешь, что я предлагаю тебе плохие условия?… Вот тебе прогноз прибылей на двадцать лет. Видишь? Это твоя доля. Если все хорошо пойдет, мы сделаемся, наряду с каратистами, королями и старыми аристократами, самыми богатыми людьми в Европе!

— Богатство, ну да.

— Вот только не надо мне читать мораль! Помню, как лет десять с лишним назад ты сам меня благодарил, что научил тебя жадности.

— Но ведь это было десять с лишним лет назад.

— Так что? — взбесился Кристофф. — Хочешь сказать, что тебе наплевать на деньги?!

Кратистоубийца трахнул открытой ладонью по столешнице секретера, и эстлос Ньюте замолк, прибрал руки и съёжился на стуле.

— Успокойся, — тихо сказал пан Бербелек. — Я еще не принял никаких решений. Вижу, что какой-то наш корабль сейчас входит в порт; иди, займись-ка им. Бумаги оставь. Вечером встречаемся у Орифламме.

— Так. Хорошо. Прошу прощения.

Какое-то время пан Бербелек еще пытался читать письмо от Аврелии, даже вернулся к письму от Янны, который дошел до него с опозданием на месяц, потому что он тоже шел через Острог (в этом письме Янна так и не захотела указать причину, по которой так срочно решила разводить безголовцев в Земле Гаудата) — но все это не имело никакого смысла, он только скользил взглядом по буквам.

Мысли сами по себе сворачивали на политические головоломки, к развлечениям между каратистами, в которые за последнее время он столь крепко был ангажирован; дело в том, что уже формировался образ возможной коалиции, пустота, оставшаяся после Чернокнижника, должна была заполниться, а Кратистоубийца помогал вычертить новую карту кероса, и война с алдинатосами в этих переговорах была одной из козырных карт — те, что обещали помощь Иллее еще до падения Чернокнижника, теперь обладали лучшими позициями. Внезапно оказалось, что быть союзником Лунной Ведьмы выгодно, равно как и выгодно иметь Кратистоубийцу на своей стороне… Мысли стремились к этхерному военному флоту, собираемому на орбите Луны, к отрядам гыппырои, к Аврелии, Омиксосу и Иерокхарису, к Госпоже…

Конечно же, он знал, что разумный человек выбрал бы предложение князя или предложение Кристоффа, либо одну из тысяч безопасных альтернатив — и именно так должен поступить пан Бербелек.

Но — подумай только, Иероним — ты, который творил державы, короновал королей, разгромил империю Чернокнижника, ты, с кровью каратиста на руках, перед которым трясутся Силы — какая же Цель перед тобой сейчас? Спокойная, счастливая жизнь аристократа в этом купеческом городишке, огненноволосые детки, правление в игрушечном княжестве? Или, возможно, богатство, золото, еще больше золота, торговля, торговля, торговля — чернильные битвы, проводимые колоннами цифр.

Когда-то Кристофф подарил ему книгу кристианских писаний: по большей части, скучная история евреев и религиозные бла-бла-бла. Но не бывает книг, в которых не было бы хотя бы зерна мудрости:

Когда я был ребенком, то говорил как дитя, чувствовал как дитя, мыслил как дитя. Когда же стал мужчиной, избавился от всего детского.

Даже древние евреи знали законы Формы. Нельзя обмануть самого себя.

То есть, говорит как Кратистоубийца, чувствует как Кратистоубийца и мыслит как Кратистоубийца.

* * *

Лунарная криптомантия имела на Земле долгую и бесславную традицию, даже вавилонские астрологи не могли похвастаться здесь большими успехами. В свою очередь, лунные астрологи, более всего информированные, не имели причин (ни возможностей) предаваться наблюдениям Четвертого Лабиринта издали, так что нельзя было сослаться и на их опыт. Но пан Бербелек привез несколько старинных святилищных учебников из Библиотеки Лабиринта, разысканных для него Антидектесом Александрицем, и именно взятыми из них гравюрами он сейчас питался, наблюдая через хрустальную подзорную трубу с крыши портового бакхауза северный берег Утреннего Моря. Этой ночью как раз не было дождя, туман не заволакивал города, на небе не было туч — подобной оказии нельзя было пропустить. Подзорную трубу стратегос взял на время из Воденбургской Академии. Ее закрепили на массивном треножнике, пара доулосов перемещала бронзовые обручи, направляя оптикум в соответствии с указаниями пана Бербелека. Огни порта и кораблей немного мешали ему, потому приказал поставить с восточной стороны высокую ширму. Ветер ежесекундно дергал ее, шумно лопотал тканью, что тоже мешало. Вообще-то, в последнее время Кратистоубийцу раздражало практически все.

Кроме него и доулосов на плоской крыше располагались четверо хоррорных с заряженными жарлачами; они улеглись в углах, но графитовые доспехи даже в полном сиянии Луны не позволяли заметить силуэтов солдат.

Пан Бербелек только что послал за горячей кахвой и водкой. После двух часов наблюдений он все еще не приблизился к заключению. Он рассчитывал на то, что, может, решит сама Госпожа… Но, все равно, пан Бербелек не заснет, кошмары становились все более ядовитыми, в течение пары десятков минут после пробуждения он не мог произнести слова на любом людском языке; не хотелось ему засыпать. В Воденбурге прозвонили час ночи; стратегос вытянулся на ликотовом стульчике. Перемещения этхерных макин, приводящих в движение Лабиринт Иллеи, следовательно — и нынешняя форма Лабиринта — являлись непосредственным отражением флуктуаций морфы Госпожи. Антос Иллеи Жестокой расцветал над розовыми водами лунного моря в форме конфигурации располагавшихся на небе ураноизовых конструктов, это видели все луняне. Вся проблема состояла в правильной интерпретации этих форм. Разложенные на крыше бакхауза вокруг пана Бербелека книги содержали гравюры с картами Лабиринта, составленными в дни исключительно важных событий: великих триумфов и поражений Госпожи, рождения ее детей, смерти сына, первого нападения адинатосов и тому подобных. Пан Бербелек сидел, заложив руки на шее, ночной ветер перелистывал тяжелые листы лунных книг.

— Пожалуйста, эстлос.

Антон отодвинул стопку инкунабул и поставил рядом поднос с чашкой парящей кахвы, бутылкой пажубовки, рюмкой и солонкой.

Пан Бербелек налил себе водки, выпил одним глотком.

— Эстлос…

— В чем дело? — рявкнул Кратистоубийца на Антона, удивленный тем, что тот еще не удалился. Заметив паническое движение слуги, опомнился. — Да, Антон, слушаю?

— Если у эстлоса имеется немного времени…

— Ну, говори, говори.

Антон нервно оглянулся по сторонам, словно опасаясь того, что его подслушают доулосы или хоррорные.

— Хотел бы просить разрешения, эстлос…

— Так?…

— Я хочу жениться.

Пан Бербелек замер с наполовину наклоненной бутылкой пажубовки и рюмкой в руке, после чего расхохотался.

Антон еще более смешался. Пан Бербелек заметил, что он сейчас пытается незаметно убраться с крыши, посему, налив себе очередную порцию и отставив бутылку, махнул слуге, чтобы тот приблизился.

— Ну, чего удираешь? Если я над кем и смеялся, то над собой. Я ее знаю?

— Это двоюродная сестра одной из домашних служанок эстле Латек. Эгиптянка, сейчас мы переписываемся. И, собственно…

— Ты перебрался бы в Александрию.

— Твой дворец там, эстлос, стоит практически пустым, пригодился бы кто-то, кто присмотрел бы за невольниками.

— Ты не выдал ее имени.

Антон опустил глаза.

— Мандиса, дочь Хеппуса и Издихар, из Аблатепа.

— Мандиса, Мандиса… Это означает «Сладкая». Хммм. — Пан Бербелек перекатывал во рту щиплющую пажубовку. — Тебе известно, что Порте с Терезой останутся здесь?

— Да, эстлос.

— Это один из тех выборов, который определяет всю последующую жизнь; один из немногих, которые мы осознаем в момент принятия решения. В ту или иную сторону, — пан Бербелек указал рукой с рюмкой влево и вправо, — к такому Антону или вот такому.

— Да. Знаю. Честное слово, я все обдумал.

— Я даю тебе разрешение, даю. Сообщи мне дату свадьбы, наверняка не забуду про подарки. Не бойся, лично не появлюсь.

— Но, эстлос, для нас это было бы большой честью! Вот только…

— Знаю, знаю, под аурой Навуходоносора Кратистоубийца на свадьбе не был бы хорошим предзнаменованием. — Пан Бербелек сделал еще пару глотков холодной пажубовки. — Иди-ка сюда. Ну, иди. Встань здесь. Погоди… Вот, сейчас. Наклонись и погляди в этот окуляр. Скажи мне, что ты видишь.

Антон осторожно приблизил глаз к подзорной трубе.

— Не знаю, эстлос, какой-то узор… Я не знаю, что это такое.

— Но что он тебе напоминает. Ну, давай, первая же ассоциация.

— Сеть. Для ловли рыб. Правда, светящаяся.

— Сеть.

— Или раскаленное железо для клеймления скота и безумцев.

— О!

— Прошу прощения.

— Нет, спасибо. Тебе налить? Разогреешься. Держи.