Иные песни Дукай Яцек

Около двух десятков человек выносило наружу стопки книг и свитков пергамента, доулосы укладывали их на дворе. Мужчина, руководящий операцией, высокий старец византийской морфы, сначала увидал хоррорных, сопровождавших стратегоса (Бербелек взял с собой четырех солдат), и лишь потом самого стратегоса. Он его не знал, но, понятное дело, распознал морфу. Старик отдал натянутый поклон.

— Эстлос. В чем дело?

— Это ты Метон Месит?

— Да.

— Я срочно разыскиваю некоторые тексты; в вашей библиотеки имеются их копии. Кто распоряжается каталогами?

— Как видишь, эстлос, момент не самый подходящий… Расположенные выше склады сгорели, подвалы залиты… Всю ночь мы гасили пожары; чего не сожрал огонь, уничтожила вода. Мы еще не знаем, сколько чего удастся спасти. Если бы не постоянные грозы с моря, сгорело бы все. Само восстановление Библиотеки…

— Об этом пускай у тебя голова не болит, скорее всего, город вообще не станем отстраивать. Но наверняка…

— Что?

— Но ты наверняка способен указать человека…

— Ты что творишь?! А ну отойди!

Эти слова предназначались не стратегосу, но Аурелии, которая, тем временем, отошла от беседующих и, бродя между неровных баррикад из книг и свитков (сюда же выносили ящики с глиняными табличками и барабаны истлевших тканей), наткнулась на оригинальные «Римские сочинения» Провеги и полный набор комедий Лигайона в греческом издании. Склонившись, она начала перелистывать страницы. По-видимому, с ее ладони проскочила бессознательная искра, потому что загорелась бумага одного из томов соседствующей кучи.

Девушка спешно отступила. Подбежал бородатый вавилонянин с мокрой тряпкой в руке, загасил пламя.

— Да что ты себе представляешь? — ворчал тот из глубин сбитой в колтун, частично обгоревшей бороды. — Надумали, после всего случившегося приходить сюда с огнем! А ну-ка, выбрось никотиану!

Перед тем, как покинуть дворец, Аурелия, в соответствии с приказом эстлоса Бербелека, сняла доспехи. Вместо них в дворцовом гардеробе она подобрала цветастую индусскую юбку, приличной для женщины длины, хотя и завязанную низко на бедрах. Помня про советы Алтеи, она нашла несколько одинаково бесполезных, хотя и красивых аксессуаров: ожерелье, приятно контрастирующий ярким серебром на фоне темной кожи, свободные цыганские браслеты, синие напальчники из кожи василиска. Строя глупые гримасы перед зеркалом, в конце концов она повязала голову армейским тюрбаном, алым, словно мидайское вино. Кем была она теперь? Кем-то переодетым или же самой переодевкой? Какую переодевку носила в собственной наготе? И кем бы осталась после того, как отнять тело? Быть может, правы были те, кто называл ее Пепельной Девой, ведь пепел всегда будет ее окончательной Формой. На самом деле, мы не знаем собственной морфы, пока не столкнемся с морфой чужой.

— Я не курю, — буркнула лунянка в ответ.

Бородач, казалось, уже не обращал на нее внимания; наполовину обернувшись, он обменивался гневными окриками на неизвестном Аурелии наречии с другими библиотекарями. Девушка присмотрелась к нему по внимательнее. Он был моложе, чем оценила на первый взгляд, грязная туника, всклокоченные волосы и прокоптившаяся кожа очень эффектно маскировали это. Но, судя по рубиновому перстню на шестом пальце и гневу в присутствии стратегоса Бербелека, бородатый мог быть даже аристократом.

— Конкретно же — «Зимний рассказ» Людвига Гунна, — объяснял тем временем Метону Меситу эстлос Иероним. — Та часть, что содержит отчет о свадьбе и обручении Максима Рога. Существует еще и рассказывающая о том же самом поэма Абаши Мстисловича, иногда прилагаемая к «Зимнему Рассказу». Кроме того, версия легенды об Исидоре Родосском, появившаяся еще до Провеги; тогда еще легендой ее не считали; Фукидид Второй сообщал про убийство кратистоса Петра Акантийца как об историческом факте. Знаю, что, кроме «Прославления» Фукидида, об этом говорится в «Херсонесских Записках» — якобы, у вас имеется их полное издание.

— Эстлос…

— Укажи мне человека.

— Мы еще не дошли до разделов древней истории. В настоящий момент…

— Я пойду сам.

— Ты же вызовешь пожар, эстлос, действительно…

— Хорошо. Аурелия, останься.

Стратегос бросил лунянке пырыкту (Аурелия схватила ее в воздухе над книжной кучей, в самый последний момент удержавшись от огненного размаха плеча), схватил Метона под локоть и потянул вовнутрь складов Библиотеки. Хоррорные поспешили за ними.

Бородач окинул Аврелию долгим взглядом из-под наморщенных бровей. Прижимая горячую рыкту к боку, та осторожно выбралась из лабиринта пергамента и бумаги, пока, в конце концов, не встала на разбитых плитах Священного Круга, за развалинами портика Библиотеки. Вавилонянин, вытерши руки тряпкой и выбросив ее в лужу, пошел за девушкой.

— Аурелия, так? — По-видимому, он улыбался, так сложились морщинки на покрытом копотью лице; но, поскольку борода все закрывала, об этом можно было лишь догадываться. — Не бойся, это мы кричим друг на друга просто так.

Действительно ли она вызывала впечатление испуганной девушки? Девушка, без слова, улыбнулась в ответ.

Вавилонянин протянул ей руку. Она подала ему свою. И вот тут он застал ее врасплох, склонившись и поцеловав внутреннюю часть ее запястья.

— Эстлос Кыкур Ашамадер. Это, случаем, не горячка? Слышал, что в городе появилась зараза; погибло слишком много текнитесов тела. Давай-ка уйдем с этого пожарища, я уже не выдерживаю смрада; все, что должно было сгореть, уже сгорело, остались только древние камни. Эстле. Прошу.

— Я должна ожидать.

— Это займет прилично времени. Прошу.

Они уселись на самой верхней ступени лестницы за развалинами храма Афины.

— Угощайся, хердонская смесь. — Портсигар Кыкура на две трети был уже пуст. — Здесь, эстле, мы можем перекурить.

— Я не курю, — повторила Аурелия, одновременно по-детски возбужденная и перепуганная фактом, что он принимает ее за аристократку — а она этого и не отрицает.

— Ммм, а мне как раз показалось, будто бы ты выпустила дым.

— Я…

— Вот, погляди, северный акведук рухнул.

Прикурив никотину, он указал ею направо, на квартал богачей. Оттуда так же вздымались в небо черные столбы; пожары безумствовали во всем Пергамоне.

Они находились на вершине холма, чуть ли не в двух стадионах от реки. Перед ними расстилалась мрачная панорама: разрушенный город, словно поле голых костей, архитектурных культей, выстающих их грязи, из перепаханной снарядами земли, из разбитой уличной мостовой. А за щербатым кольцом укреплений — Равнина Крови, цвет которой на кровь никак не походил, скорее уже — пепла. Даже воды Каикусса не отличались светлым оттенком.

Все так же дул западный ветер (море до сих пор не успокоилось после пароксизмом ауры Короля Бурь), принося на холм Афины жирный смрад смерти и сажу. Сплетни о заразе были правдивыми. Аурелия знала, что стратегос приказал сжигать трупы на восточном заречье. Понятное дело, имелись жертвы и среди победителей; Хоррор наверняка объявит новый набор — но, без всякого сравнения, гораздо больше пострадали защитники и гражданское население города. Впрочем, в антосе Чернокнижника, как правило, гражданских вообще было сложно различить; чем ближе к Уралу, послушание царило настолько сильное, что по приказу гегемона за оружие против врага брались все: мужчины, женщины и дети, старцы и безумцы. Правда, победителю впоследствии уже не угрожало вооруженное подполье или городское партизанское движение: после поражения население поддавалось с одинаковой покорностью.

Но дымы тех костров терялись за дымами все еще не затушенных пожаров. Тесная застройка Пергамона, в особенности, наиболее бедных кварталов, где основным строительным материалом было дерево, делала невозможной скорую остановку уже разыгравшегося огня. Между кривыми торнадо дыма и сажи Аурелия заметила барражирующую над городом «Уркайю»: луняне в этхерном скорпионе прослеживали перемещения огненного фронта и доставляли свежую информацию в штаб Медийской Колонны, которой стратегос поверил борьбу с огнем.

Огонь, огонь, огонь — не следует мне все время о нем думать. Я прекрасная аристократка из свиты Бербелека Победителя, я землянка и огня не знаю. Тьфу!

— …что у него молодая дочка, и…

— О чем ты говорил?

— Но я не замечаю подобия, все-таки морфы разные.

— Ах, нет, Алитея осталась в Александрии.

— Так я и думал. Но ведь он говорил же тебе, что собирается делать, правда? С этой идеей оставить восстановление города — это шутка?

А, вот к чему он ведет: пытается вытащить из меня секреты стратегоса.

— Ведь ты же вавилонянин, эстлос, долго здесь не проживаешь. Что, собственно, ты делаешь в Пергамонской Библиотеке?

Кыкур выполнил сложный жест пальцами, держащими никотиану.

— Меня выслала семья. Династические путаницы при дворе Нового Вавилона, а будучи софистесом в эмиграции, я никому не мешаю. Ты же знаешь, как оно бывает. В Пергамоне мы вели многочисленные дела — и вот теперь я понятия не имею, что делать. Бежать? Чернокнижник обязательно припомнит о своем. Возможно, оно и вправду разумнее…

— Слышал, какие тексты он просил?

— Стратегос? — Кыкур глянул на Аурелию. — Ммм, что ты хочешь этим сказать?

Та пожала плечами.

— Что, газет не читаешь? Или же, под Вдовцом об этом не пишут. Ведь это война не за возвращение земель Селевкидов; это элемент громадной кампании против Чернокнижника; образовался союз кратистосов и королей Европы, Азии и Африки. Беги, эстлос, в Вавилоне, ты должен оказаться в безопасности.

— Но ведь Семипалый…

— Уже нет. — Лунянка положила пырикту на бедро; раскаленные глаза пепельных птиц подмигнули ей среди узорчатых цветов юбки. — Об этом газеты напишут завтра.

— Ага. — Вавилонянин затянулся дымом, глянул на Аурелию повнимательнее. — Интересуешься политикой, эстле?

— То есть чем? — фыркнула та. — Я интересуюсь миром. Политика не интересует только рабов, безумцев и самоубийц — им все равно, как они живут.

— Я хотел сказать… Собственно говоря, откуда ты родом, никак не могу распознать акцент. Если простишь мое любопытство, эстле.

Аурелия поднесла синий палец к нижней губе.

Ну вот, настоящая загадка, догадайся-ка, эстлос.

Тот прищурил левый глаз.

— А что в награду, если угадаю?

— Ха, нет, что для меня, если не угадаешь?

— Никогда красота не действует столь болезненно, как во времена войн и разрушений. Возможно, ты уже посетила Хрустальный Форум, эстле? Я проверял, он остался в целости и сохранности. После заката улетучиваются Туманы Иезавели[26], никогда еще ты не видала чего-либо подобного. Ведь до вечера вы не покинете город?

И тут Аурелию осенило: он пытается ухаживать за ней!

Она ответила смехом.

Никотиана выпала из пальцев Кыкура. Широко раскрытыми глазами он следил за гаснущими на коже Аурелии искрами, на закрывший ее лицо вуалью дым.

Подавляя смех, девушка склонилась к вавилонянину, сжала его предплечье. Тот вздрогнул.

— Прости, мне не следовало бы. Я не аристократка. Аурелия Кржос, Всадник Огня, рытер Иллеи Жестокой. Да, да, Лунной Ведьмы. Ну ладно, извини, извини.

— Да ведь… Кыкур глубоко вздохнул и тоже рассмеялся, — да ведь не за что! С Луны, так? Ты выиграла, я бы и в жизни не отгадал. Хотя, с другой стороны, Элкинг и вправду писал… Ах, но чего ты желала себе в качестве награды, эстле?

— Я же говорю, я не…

— Вот ведь как любопытно, поскольку дал бы голову на отсечение, ммм, ну вот скажи, может ли доулос выдавать себя за свободного человека перед действительно свободными? Он не был бы доулосом. Только я хотел чего-то другого…

Они оглянулись при звуке плевка за спиной. Тремя ступенями выше на пятках присел высокий измаэлит в черном бурнусе, один из тех воинов пустыни, которых Бербелеку привел Марий Селевкид. Его лицо практически полностью было закрыто многократно завернутой, грязной кируффой, в щели поблескивали синие глаза. Черный тюрбан сидел набекрень, из под него выглядывали жирные волосы. На колени измаэлит положил старый кераунет с очень длинным дулом, весь покрытый матовыми инкрустациями, то тут, то там складывающимися в арабские слова. Из-за пазухи выглядывала рукоять канджара. Мужчина совал туда руку, чтобы вынуть и сунуть между складками труффы в рот высушенные листья какого-то растения. Пережевав, он их громко сплевывал. Ладони его были плотно покрыты татуировками; ногти на больших пальцах были переморфированы в роговые когти.

Эстлос Ашамадер молча кивнул Аурелии. Они вновь поднялись по ступеням к Священному Кругу, обходя черного бедуина.

Кыкур взял Аурелию под руку. Та сдержала инстинктивное желание освободиться. У него была такая прохладная кожа… Девушка провела пальцами по его предплечью, нажала на мышцу, чувствуя форму кости под низом — теперь это она вела его, к ее шагу он подстраивал свой. Они были одинакового роста.

— …на улицах все еще небезопасно, но я сам не хожу, забрал сюда людей, чтобы они помогли спасать Библиотеку, и если желаешь — Урч! Забахай! — если не выезжаешь сегодня, эстле, а ведь ты не выезжаешь?…

— Нет, скорее всего — нет, не думаю.

— Ты понятия не имеешь, что здесь творилось во время осады; и мне доставило бы огромное удовольствие твоя компания хотя бы на один этот вечер, вот увидишь, после купания, в чистой одежде я снова буду похож на человека. Ты мне расскажешь все о Луне, и я, возможно, даже поверю, ха-ха!

— Ты не поверишь, но, может, оно и к лучшему.

— Ну и хорошо! Странноприемный Дом Селинуса лежит в развалинах, я проживаю у приятеля, под северными резервуарами. А ты где…

— Во дворце наместника.

— О! Ну да. — Остановившись возле рухнувшего портика Библиотеки, он поднял руку Аурелии к губам. Зазвенели браслеты. Прижимая губы к жаркому запястью, он не спускал взгляда с глаз лунянки. — Ого, как быстро бьется у тебя сердце.

— Не льсти себе, наша кровь всегда кружит быстрее.

— Она будет кружить еще быстрее.

Теперь улыбались уже оба. Чем легче тон, чем более шутливыми становились слова, тем больше правды в улыбке и морфе тела. Теперь решающими становятся короткие мигания, полувздохи, шелест шелка и солнечные лучи, дрожащие на выпуклости ее груди.

— Он не станет ревновать? — шепнул вавилонянин.

— Кто?

— Стратегос.

— Может быть.

— Мне нравится, когда имеются ревнивцы.

— Знаешь что, будет лучше, если сначала ты умоешься.

— Разве что…

Они выскочили из-за развалин, запыхавшись: двое мужчин одинаковой, солдатской морфы, одинаково закопченные, даже в одинаковой степени рваных и загрязненных джибах.

— Ты звал нас, эстлос?

Форма лопнула, словно мыльный пузырь, Кыкур и Аурелия отступили друг от друга, погасили улыбки; Ашамадер отпустил руку лунянки, повернулся к мужчинам.

— Куда вы пропали? — рявкнул он.

— Завалился потолок в…

— Неважно. Возвращаемся в Шигеду. О Мардук, как вы выглядите!

— Эстлос, ты и сам…

Кыкур выругал его взглядом.

— Сейчас трудно поверить, — обратился он к Аурелии, — но еще недавно они служили в Серой Гвардии Семипалого. Они приехали, чтобы лечить приятеля у пергамонских текнитесов. Те многим должны Ашамадерам.

Аурелия постучала пыриктой по свалившейся колонне.

— Но вначале я должна поговорить со стратегосом. Прости, эстлос.

Кыкур глянул из-за кучи мусора на двор Библиотеки и махнул Аурелии. Мужчины поспешили за ним.

Стратегос Бербелек о чем-то спорил с Метоном Меситой. Двое хоррорных сжимали в объятиях связанные веревками толстые пачки книг. Увидав Аурелию и эстлоса Ашамадера, Метон указал их стратегосу.

Бербелек отдал хоррорным краткий приказ и подошел к Аурелии. Та вернула ему пырикту. Бербелек перевел взгляд от лунянки к вавилонянину и обратно. Поднял бровь. Неужто Форма была столь очевидная? Аурелия неуверенно усмехнулась и хлопнула ладонью по бедру.

Кыкур открыл было рот, но, увидав взгляд стратегоса, не сказал и слова. Бербелек стукнул рыктой по голенищу мягкого сапога и ушел. При этом он еще глянул через плечо на запачканных людей Ашамадера: раз, другой и третий.

Кыкур с шумом втянул в себя воздух, затем театральным жестом оттер пот со лба, размазывая при этом по лицу серый пепел.

— Ну, раз это пережили, теперь нам может только везти. Разреши, эстле? — После чего обратился к Урчу и Забахаю. — Но если наших кляч украли, головы вам оторву. В свою очередь, вы обязаны мне рассказать, откуда это наш непреодолимый виктор знает таких гуляк, как вы.

Те, смешавшись, глянули друг на друга.

— Мы никогда его раньше не видели, эстлос. Ведь мы никогда бы такого не забыли.

* * *

— Гиакинтос, вьюнош с множеством достоинств и необычной красоты, известен был своими добродетелями во всем Лакадемоне. Горячие чувства он пробуждал как у смертных, так и у бессмертных; не устоял перед его чарами и сам Аполлон. Дружба и любовь между смертным и богом, даже если она и настоящая, никогда не безопасна для смертного. Случилось так, что Гиакинтос с Аполлоном соревновались один перед другим умением в метании диска. Гиакинтос бросил его высоко и далеко, но бог — еще дальше. Юноша, как можно скорее желая повторить попытку и испонировать любовнику, побежал к месту падения диска. Тот же, упав, отбился от земли под таким углом, что ударил Гиакинтоса в висок. Красавец упал с разбитой головой. Брызнувшая из раны кровь оросила лепестки растущих на том месте цветов; керос прогнулся под бременем отчаяния бога, и пятна кровавого багреца постоянно слились с морфой этих растений. Погляди. Потому мы их так и называем.

— Красиво.

— Возьми. Только не сожги случаем.

— Спасибо.

— По другой версии легенды, это ревнующий к Гиакинтосу Зефир неожиданным дуновением ветра вызвал фатальное изменение полета диска. Ммм, а знаешь, зачем я это тебе рассказал?

— Ах, догадываюсь. Все ему говорят об этом, Янна громче всех: еще ни одному смертному не удавалось уйти добром, заигрывая с Силами; так что пусть не совершает самоубийства ради планов Госпожи, и так далее, и так далее. Ты следующий, Кыкур?

— Нет, нет, я беспокоюсь о тебе, а не о стратегосе Бербелеке, какое мне дело до него. Ты говоришь, будто он тебя любит, будто уважает тебя, будто ты подружилась с его дочкой. Возможно. Я верю, будто бы так оно и есть. Но в самом конце — в самом конце они нас поэтически оплакивают, но это наша кровь впитывается в землю.

— Я рытер!

— Знаю, ты это вечно повторяешь, словно сама боишься забыть. Но, ведь прежде всего, ты являешься Аурелией; если бы только ты обладала волей, то вырвалась бы из этой Формы и…

— Прочь!

Аристократ отскочил; эти языки пламени жгли по-настоящему, у него затлели рукава рубашки, еще даже и не застегнутой.

— Вот оно как! Понимаю. — Кыкур повел глазами по цветущему лугу. Обнаружив мерцающую завесу многоцветного света, подошел и погрузился в радугу, так что правая часть его тела растворилась в ней. Щуря глаза, он оглянулся на Аврелию. — Мне не следовало сомневаться, когда говорила, что ты — не аристократка. Это правда. — Тут он сильно чихнул. — Ну вот, теперь из-за тебя у меня насморк, — буркнул он, утерев нос, — у меня из-за тебя горячка. — Он криво усмехнулся. — После того целый день дрожу от холода. — В последний раз он обвел луг взглядом. — Когда-нибудь здесь будут расти огненные аурелиосы. — Сказав это, он исчез из виду.

Аурелия так до конца и не подняла глаз на Кыкура. Скрестив ноги, она сидела на земле, крутя в пальцах гиакинтос. Над растянувшимся в бесконечность солнечным лугом танцевали бабочки. Одна из них присела на ее голове, расстелив голубые крылышки по гладкой, темной коже. Аурелия нюхала сорванный цветок. Те, что росли вокруг, были смяты и сожжены; только что гыппырес занималась здесь любовью с вавилонским аристократом. Ашамадер много платил хранителям Флореум, чтобы те не только впускали его сюда в любое время дня и ночи, но — в основном — чтобы не обращали внимания на подобные мелкие проявления вандализма. Ни на мгновение девушка не считала, будто бы вавилонянин привел ее сюда первой.

Она тихо рассмеялась собственным мыслям — или гиакинтосу — вспомнив, с каким жаром Кыкур выспрашивал у нее о подробностях жизни на Луне. Она не сомневалась, как он изменит и приукрасит их, когда станет рассказывать о них, о ней. А рассказывать обязательно будет; она видела, как, слушая, он уже наслаждается тем будущим удовлетворением, видела ту сытую усмешку, что была направлена не на нее. Но сдержаться он никак не мог.

Все дело в том, что и она сама не могла сдержаться. Можно было полететь вместе со стратегосом в Амиду, но она предпочла остаться в разрушенном Пергамоне, чтобы таять в радостном вожделении земного аристократа. Что бы он в ней ни видел, это было нечто иное, что она сама видела в себе до сих пор. Удовлетворения Аурелии, возможно, не будут столь благородными, тем не менее они оставались такими же всасывающими.

Завязав эгипетскую юбку, Аурелия вышла сквозь радугу на песчаную дорогу, извивающуюся между геометрическими бесконечностями световых заслон. Коридор, единственную долгую спираль тысяч цветов, прошла, не встретив ни единой живой души. Флоре ум, с самого начала осады оставался закрытым для посетителей; впрочем, и раньше хранители не впускали вовнутрь случайных прохожих. В задумчивости, Аурелия прижимала цветок к лицу. Гиакинтос был одним из самых обычных растений на здешних лугах. Вчера она провела несколько часов, путешествую через поля самых диких цветов, побужденная к напрасным поискам очередной рассказанной Кыкуром легендой о скрытых комнатах каратисты, в которые может попасть лишь слепой. А в комнатах этих, среди всего прочего, должны были храниться Завещание Иезавель и знаменитые Сокровища Света: нематериальные украшения древних мастеров Огня, сияния которых не может вынести никакой смертный.

Хрустальный Флореум Иезавель Ласковой был возведен в 599 году Александрийской Эры текнитесом Бараксидом Пулипой на основании комментариев Провеги к аристотелевым «Оптическим исследованиям» и истинной «Теории зеркал» Евклида, трактата Архимеда «О глазе и свече», а так же на основании различных книг учеников Провеги из сферы математической и физической оптики. Флоре ум состоял из ста шестнадцати огромных залов, стены и потолки которых представляли собой хрустальные зеркала необыкновенной чистоты и гладкости. Геометрия из взаимных отношений и архитектура света, проходящего сквозь Флоре ум, были рассчитаны Бараксидом и его софистами таким образом, чтобы внутри каждого из залов его границы оставались человеку незаметными — бесконечность отражалась в бесконечности. Войти и выйти из залов можно было через заломы и щели между зеркалами, замаскированные игрой света и ярких отражений.

Внутри Флореума всегда царил летний полдень: железный купол отрезал доступ настоящим солнечным лучам; свет подавался из какого-то иного источника. По стеклянной меж-зеркальной гидравлике непрерывно протекали струи ослепительной мглы: водного пара, переморфированного в сторону Формы Света. И даже если Флореум непосредственно не пострадал во время нынешней осады, в течение стольких веков никакая неоживленная Субстанция не способна устоять перед распадом и деградацией. Лопнуло несколько зеркал, уничтожая иллюзию дюжины лугов. Кыкур показал Аурелии один из таких залов: свет расколотый, сколиоз света и изображения — вытягиваешь руку перед собой, и рука исчезает, появляясь, выкрученная неправдоподобной какоморфией, на сотне отдаленных горизонтов. Вавилонянин показал девушке и луга, где повреждению подверглась хрустальная гидравлика; наверняка, там разбились стеклянные трубки. В час заката, когда холодная тень накрывала железный купол Флореума, разница температур вызывала временные напряжения конструкции, и тогда открывались мельчайшие трещинки в стекле, и на освещенный луг, на цветы, мотыльков, птиц и теплую землю, прямо из синей бесконечности, проливались облака жидкого света.

Кыкур предостерег, что нельзя глядеть прямо, чтобы не остаться слепым — только что способно ослепить рытера Огня? Глянула. Свет выползал из пустоты, из невидимого отверстия в воздухе — робкая личинка, сжатая в кулак ладонь ангела Солнца. Аурелия вступила в ее зажим. Кыкур что-то вскрикнул за спиной. Девушка раскрыла рот, втянула Мглу в легкие. Слшком большой экстаз, чтобы назвать его болью. Аурелия обернулась к Ашамадеру. Тот заслонял глаза предплечьем. Лунянка подошла к нему, женщина-феникс, крепко обняла, сияние истекало через все поры ее кожи, поцеловала — золотистый блеск вырывался сквозь из сомкнувшихся губ. Там они впервые соединили тела, в этом сиянии, в облаке жидкого огня.

Понятное дело, всякая подобная утечка Тумана Иезавели из системы хрустальной гидравлики вызывал неотвратимую убыль в круговороте света Флореума. Определенные вещи обречены на уничтожение и забытье по причине собственной своей исключительности; неповторимость входит в определение чуда. А вот то, что обыденно — живет вечно.

Сколько времени продлилась взаимная увлеченность Аурелии и Кыкура? Может, неделю. Распад Формы начинается с мелочей, на которые, вне Формы, мы не обратили бы и внимания. Интонация голоса при самых банальных вопросах. Скорость подъема головы, когда тот другой человек входит в комнату. Решительность артикуляции собственных желаний. Ритмика дыхания — под его, под ее взглядом. В самый последний раз Кыкур был неожиданно раздражен, когда проснулся среди ночи и увидел Аврелию, сидящую рядом на ложе и присматривающуюся к нему с огненной интенсивностью — ведь для нее день все еще длился, она говорила ему, что не заснет. Вот и глядела, как он спит. Или же выходила в город.

Выйдя теперь из Флореума, девушка прищурила глаза перед темнотой — здесь, во внешнем мире, уже стояли сумерки, близилась душная пергамонская ночь. Аурелия подняла голову. Желтовато-розовая Луна висела над восточным горизонтом неба, над кривой щербиной устоявшего фрагмента оборонной стены. Спустившись по железной лестнице на улицу, лунянка тут же перескочила на другую сторону, спасаясь от копыт ховолов. Доулосы и рабочие трудились непрерывно, убирая развалины и восстанавливая укрепления. Восстановление жилых домов явно не было приоритетом для назначенного Царем-Камнем базилевса Пергамона.

Спустя десять дней после завершения осады, город все так же казался замкнутым под формой войны. Последние пожары погасили только позавчера. За рекой продолжали пылать погребальные костры — хотя, уже только по ночам, чтобы столбы мрачного дыма не понижали настроя горожан. Когда она теперь глянула в ту сторону, увидала лишь пятна беззвездной темноты. На скоростной «Уркайе» стратегос доставил несколько текнитесов сомы из Александрии, Рима и Византиона, чтобы те положили конец распространению заразы; а то ведь дошло до того, что безумцы из бедняцких кварталов сами поджигали собственные дома. Остальные аэростаты, в том числе — и оронейевый, были заняты перевозкой войска. На воздушных свиньях и морских судах, загружаемых на пристанях, хоррорные покидали Твердыню, сотня за сотней, сами не зная, куда направляются. Не знала этого и Аурелия.

Дворец наместника размещался в северном комплексе на Холме Афины; Аурелия свернула на запад, повернувшись спиной к Холму. Ночью во дворце ей все равно нечего было делать. После того, как туда въехал новый базилевс, охрану дополнительно усилили; несколько ночных прогулок Аурелии закончилось всеобщей тревогой. Зато, что характерно, ночные визиты вавилонского аристократа никого не удивляли.

Лунянка спустилась к пристани. Здесь, в тавернах и странноприемных домах жизнь никогда не замирала. Работали даже сожженные таверны, еду и спиртное подавали на наскоро сбитых столах, на свежем воздухе, под грязными лампионами и коптящими сажей факелами. Аурелия знала, что все это результат войны, тем не менее, не могла удержаться от инстинктивных ассоциаций: грязь, хаос и распад — на Луне мы бы не снесли подобной дисгармонии. Она уселась под солевым деревом, за столом с видом на нижнюю пристань, где как раз на узкий парусник грузили табор Хоррора. Она приглядывалась к работе моряков и портовых рабочих. Если статегос не намеревался утратить только что добытые земли, столь массовый вывод войск из Пергамона перед лицом предполагаемого контрнаступления Чернокнижника мог означать только одно: силы Урала будут связаны в каком-то другом месте.

Доулос принес ей вино, отдал низкий поклон. По-видимому, она и вправду вызывала впечатление аристократки, тем более, по контрасту с другими посетителями, в большинстве своем кутающимися в дешевую одежду, закрывающую свежие раны и несовершенство тел низкой Формы. Стыд тела не имеет доступа к людям самой подлой морфы (тело невольника ему уже не принадлежит), равно как и самой благородной (совершенство не знает стыда); все остальные хотели бы стать другими, но вот измениться уже не смогут. Когда девушка глядела на них, отводили взгляд. Кем бы она ни была — была чужой, прибывшей с армией Селевкида, а их души до сих пор по большей части принадлежали Чернокнижнику. Они были освобождены, сейчас же в понуром молчании ожидали освобождения от этой свободы.

Один только солдат улыбнулся ей открыто; девушка ответила улыбкой, не размышляя, повернувшись к нему в полупрофиль и выпрямляя спину. Неважно, как она окончательно запомнит Кыкура, он останется в ее морфе навсегда — мелочь, но тем более постоянная. Впрочем, он ведь не был плохим человеком, и наверняка — не плохим землянином. Аурелия вспоминала его с ироническим умилением. Ради нее он сбрил бороду, вопреки вавилонской морфе. Часами он нашептывал ей на ухо шутливые непристойности, вульгарные комплименты. Как же легко вызывал он ее смех своим наглым смехом. Она уже тосковала по холодным прикосновениям Ашамадера.

Солдат жестом предложил ей еще один кубок вина. Отказала. Поднялась и, не оглядываясь за собой, покинула пристань.

Собственно говоря, а в чем заключается моя служба? — размышляла она, поднимаясь крутыми улицами Пергамона. Каковы мои обязанности? Должна ли я оставаться рядом со стратегосом до конца, то есть, до окончательной его измены, окончательной победы или поражения? И как тут посудить? Я не уверена даже в собственном залоге с Янной. Скажет ли когда-нибудь стратегос открыто: «Этого слова я не сдержу»? А даже если и скажет — ведь он стратегос, откуда мне знать, что это означает на самом деле? О, Госпожа, ведь я всего лишь хотела увидеть Землю…!

Мимо нее на бешеной скорости пролетели гидоровые повозки, где-то в городе вспыхнул новый пожар. Лунянка пошла по их следу. Горела одна из устоявших фактур пергамента. Эгипет уже много столетий не блокировал экспорта папируса, да и вистульская бумага постоянно теряла цену, но среди аристократии все равно царила мода на оригинальный пергамент, из телячьей кожи. Который теперь, наверняка, подорожает. Аурелия присматривалась к заранее обреченной на неуспех операции по тушению пожара. А может и вправду нет никакого смысла отстраивать город на этой проклятой равнине…

Во дворец она вернулась уже перед самым рассветом. Мелькнуло несколько слуг, которых она никак не ожидала застать на ногах в такую пору. В атриуме встретила Янну-из-Гнезно, бесцеремонно моющую жилистые ноги в тазу.

— А мне казалось, что ты торчишь в Амиде.

— Только что прилетели; стратегос тебя разыскивал, выезжаем на долгое время, пакуйся. А что это ты так нарядилась: браслеты, сережки в ушах и на грудях, а? Снова забралась в гардероб?

— Чума на тебя, дурная старуха.

— Давай, пылай, гори, может в башке чуточку и прояснится.

Аурелия сплюнула фиолетовым огнем и свернула в свои комнаты.

Комнаты — это слишком сильно сказано. Небольшой кабинет при коридоре без окон, с такой же маленькой спальней за боковой дверью. В кабинете застала склонившегося над столом эстлоса Бербелека, который поспешно писал что-то угольной палочкой.

— Ага, вот и ты! — Повернулся к ней, весь обрадованный, на мгновение могло показаться, что собирается обнять ее в знак приветствия. Но тут же Форма вернулась. — Я хотел оставить тебе письмо; я же знаю, что ты сейчас не спишь. Как там эстлос Ашамадер?

Девушка только махнула рукой.

— Янна говорит, будто мы выезжаем.

— Да, еще перед полуднем. Я заскочил на минутку; нет времени даже на встречу с базилевсом. Происходило ли здесь что-нибудь такое, о чем я должен знать?

— Вчера прибыл посол от Иоанна Чернобородого. Имеется официальное письмо. Принимая во внимание нейтралитет Вавилона, с которым Македонию соединяют связи недавнего союза — и так далее, и тому подобное ля-ля-ля. Короче: он не вмешается в войну с Чернокнижником, что же касается Навуходоносора — то естественно, даже охотно поможет.

— Замечательно. Ха, а ведь план Алтеи вполне даже может удаться! Вот же чертовка! Нужно ей написать. — Тут он вспомнил о письме, которое только что писал; смял его и спрятал в карман. — Так или иначе, сегодня выезжаем. Попрощайся со своим Адонисом и гайда!

— Куда? Я видела, что ты отсылаешь Хоррор. Думаешь, что Чернокнижник не вспомнит о своем? Каие у тебя планы? Куда ты их перебрасываешь?

— Тебе не нужно знать.

— Нужно! Эстлос.

Тот вздохнул, почесал нос.

— Закрой двери.

Закрыла.

— За час перед рассветом, — буркнул Бербелек себе под нос, — просыпаются упыри откровенности. Ладно, что ты хочешь знать?

Наврет же, подумала Аурелия.

— Когда начнется наступление на Урал.

— Наступление на Урал. Это, естественно, невозможно, никакой атаки на Урал не будет. И не вопи мне тут про измену, а только подумай сама, как бы это должно было выглядеть. Наверняка у тебя здесь имеются карты — ага, дай. Не эту. Погляди, какую громадную территорию контролирует Максим Рог. Это же истинная империя. Европа, Азия, если бы не Дед Мороз, он достал бы и до Северного Херсона через Пролив ибн Кады; а вот тут — он почти касается Африки. Теперь представь себе, что я и вправду начинаю такую кампанию. Чернокнижник сидит в своих уральских твердынях. И, скажем, все идет по-моему, победа за победой. Один только захват всех этих земель, разгром всех его войск, возможность замкнуть его на Урале, займет — сколько? Лет десять, двадцать? Империи ведь падают как эле фанты: сама земля может содрогнуться, когда упадут, но пока что все это стоит, стоит, стоит. А ведь с моей стороны было бы полным безумием ожидать только гладких побед. Даже если посчитать всех союзников, особого перевеса иметь мы не будем. А осада Урала! Клянусь преисподней, ведь он превратил в крепость целую горную цепь.

— Ты весьма убедительно аргументируешь за невозможность победы, эстлос, — сухо заметила Аурелия.

— Какой еще победы? Видно, ты действительно слишком много пребываешь в моей компании. Что для нас по-настоящему важно: Чернокнижник или Искривление?

— Они не пойдут за тобой на войну в этъере, оставляя за спиной Вдовца. Особенно сейчас, когда ты их уже уговорил, что именно он несет ответственность за Сколиодои. Но ведь ты уговаривал их именно для того.

— Не пойдут. Угаси же свой гнев! Ну ты и быстрая! Тебе нужно больше веры. Они уже объединены, это самое главное, они уже не бегут при каком-либо упоминании об Иллее. А сейчас — погляди. Наступление начнется с линии Вистулы, от Вистульской Галиции. Вот тут, тут и тут. Казимир, Тор, готы, кельты, гунны, часть моего Хоррора.

— Но ты же говорил…

— Ведь не затем, чтобы добывать земли и бросать на колени армии Империи. Цель наступления в том, чтобы так связать силы Вдовца и создать видимость такой для него угрозы, чтобы он принял решение помочь собственным войскам и перенес антос подальше к западу. Он сделает то же самое, что делал и раньше: переберется в Москву. А Москва — Москву уже можно и завоевать, это тебе не уральские твердыни.

— От Вистулы до Москвы путь не близкий, он же не станет ждать.

— Не станет. Поэтому, вопрос не в том, чтобы армия продиралась стадион за стадионом под антосом Вдовца, но чтобы сразу же лишить его…

Справа, из-за двери в спальню раздался сдавленный кашель. Они повернули головы. В течение одного удара сердца — кататоническая недвижность. Затем Аурелия прыгнула — гыппырес в боевой короне огня — рванула дверь, та грохнула об стену, одна из петель сорвалась из дверной коробки.

В спальне стоял эстлос Кыкур Ашамадер, полуголый, в одних лишь шальварах. Вытирая нос, он глядел своими характерными, широко раскрытыми глазами на пылающую Аурелию.

— Я только хотел, — заикаясь, произнес он, — хотел извиниться, думал, что ты вернешься раньше, и заснул, прости, ну извини, Аури, не злись на меня.

— Собственно говоря, у нас не было оказии познакомиться, — низким голосом произнес стратегос из-за спины Аурелии. — Эстлос Иероним Бербелек-из-Острога.

Вавилонянин подошел к нему, пожал протянутую руку.

— Эстлос Кыкур Ашамадер, для меня это огромная честь, действительно…

Иероним Бербелек покачал головой.

— Не сомневаюсь, не сомневаюсь. Аурелия, а ты уверена, что никого больше там нет? Под кроватью, к примеру, а?

Аурелия грохнулась на колени перед стратегосом.

— Кириос. Умоляю простить меня.

Кыкур переводил только взгляд от девушки на Бербелека и обратно.

— Будет лучше, — тихо сообщил он, отступая к двери, ведущей в коридор, — если я уже…

Стратегос поднял на него глаза.

— А можешь ли ты сказать нам, прекрасный вьюнош, когда ты проснулся? Уж не при звуках собственного имени?

Кыкур вытянул руку за спину, открыл дверь и, все так же отступая, согнувшись в каком-то странном полупоклоне, уже и не глядя на Бербелека, начал плачливо объясняться:

— Честное слово, я ничего не слышал, впрочем, разве я во всем этом разбираюсь, какое мне до того дело, так зачем мне оно вроде бы, ничего я не слышал, поклясться могу, а в Вавилон я и так, ведь это же глупо, подумай сам, эстлос, какое это имеет значение, слышал ли…

Стратегос заинтересованно приглядывался к нему.

Левую ладонь он положил на голове лунянки, провел пальцами по искрящейся коже. Аурелия подняла на него глаза. Стратегос же не отводил взгляда от Кыкура.

Аурелия поднялась с колен.

— Так я же говорю, что ничего не слышал, кровью Марчука клянусь, что вам нужно, вы с ума сошли, Аури, что все это…

Бербелек глядел, как гыппырес бесшумно направляется за отступающим в тень коридора вавилонянином — мягкие перемещения обнаженных стоп Аурелии, ее бедра колыхались завораживающе, как никогда до того — они скрылись с глаз в этой тени. Так что, ничего он не увидел и ничего не услышал — лишь через мгновение в лицо его ударило краткое дуновение ужасного жара, словно бы там, в темноте, на момент приоткрылись врата ада.

Ф

ГЛАЗА ВДОВЦА

Москва, черный рассвет. Одни посреди врагов, антос Чернокнижника на горле. С неба должен свалиться Хоррор, но еще не сейчас, еще не под этим солнцем; может статься — и никогда. У Аурелии окончательно разлетелась правая круговица, срезав при этом два пальца. Слишком долго уже живет она на Земле — это не ее сфера, не ее стихия, не следовало на столько месяцев покидать родные стороны…

Но-но-но!… (И от самой мысли пыр палит жилы). Но сегодня они убьют кратиста!

Если только убьют. Расцарапывая раны на месте бывших пальцев, Аурелия всматривалась в рвущиеся до неба башни княжьего кремля, белые снеговые шапки контрастировали с застывшей на штукатурке башен жирной сажей.

Страницы: «« « ... 1415161718192021 » »»