Иные песни Дукай Яцек

— А если это займет несколько дней? — спросила она. — Я не взяла с собой сундука, ты же сам сказал, эстлос, что никакого багажа. Непрофессиональная настройка уже не помогает, здесь нужен, как минимум, демиургос ураноизы. Опять же, сейчас я даже и снять этого не могу. В следующий раз наверняка оторвет мне голову.

— Я же предлагал тебе остаться с Янной и Хоррором.

— Тогда бы ты тем более был уверен, что Госпожа списала тебя на потери.

— Ничего подобного я не утверждаю.

— Естественно. Прошу прощения. Кириос.

Сарказм был разрешен.

Аурелия отвернулась от окна, от панорамы зимнего города, и глянула на стратегоса, который сидел, сгорбившись, на деревянном ящике, у открытой крышки лаза над лестницей. Он был вынужден сидеть, стоя он просто не мог выпрямиться, наклонная крыша была закреплена слишком низко. Аурелия тоже передвигалась тут с осторожностью, если этхерный доспех случаем зацепится за деревянные конструкции, последствия будут катастрофическими; она вынуждена была тщательно контролировать настроения, чувства и инстинкты, которые тут же преобразовывались в движение и внешность чувствительного к морфе вооружения.

Стратегос забрал с собой всего лишь двух хоррорных, но и им позволил иметь лишь короткие кераунеты, так называемые хердоновки, производимые в фактурах Густава за океаносом — у них было по три, четыре, пять стволов. Впрочем, даже и это оружие они оставляли здесь, на чердаке, когда эстлос высылал их в город, чтобы связаться с тем или иным человеком. Он выбрал их в связи со знанием московского языка.

— Если бы ты ей верил, — заявила Аурелия, — тебя вообще бы здесь не было. Это же глупо так выставлять себя. Три дня в тени кремля, в самом сердце антоса Рога. Ты лезешь на рожон, эстлос.

— Я должен лично встретиться с этим Бабучкиным.

— Ну да, потому что только глянешь на него и с места распознаешь ложь и правду.

Сарказм был разрешен, она завоевала право на издевку и сарказм той ночью, в тот душный предрассветный час в Пергамоне, полгода назад. Но это вовсе не означало, будто могла не оказывать стратегосу уважения, тем более, перед посторонними.

— Гляну и узнаю человека. Успокойся ты наконец. Кажется, кто-то идет.

Очень медленно Аурелия перешла на другую сторону отверстия, за поднятую крышку лаза; при этом кивнула хоррорным, чтобы те заняли позицию. Присев на корточки в темных углах между низким потолком и кривой стеной, те оттянули молот очки тяжелых хердоновок, положили пальцы на искусно кованные спускные язычки. Они тоже двигались, словно погруженные в мед или замерзающую грязь: пол на чердаке громко трещал на каждом шагу, старые доски скрипели под ногами, а жильцы с первого этажа, семейство Бардионни обладали весьма острым слухом. Дом имел три этажа и теоретически полностью принадлежал эстлосу Бербелеку, поскольку являлся частью приданного его первой жены. Но уже много лет он находился в управлении московской юридической компании, и стратегосу совершенно не улыбалось объявлять всем его титул собственности и появиться здесь под своим собственным именем. Тем не менее, у эстлоса Бербелека имелись все ключи, и он прекрасно знал округу, умел попасть на чердак по крышам соседних домов, еще ему было ведомо, что главная лестничная клетка дома открывается на улицу, и что через нее можно спокойно входить и выходить; не знал он лишь то, насколько ужасно трещат доски чердачного пола.

Точно так же скрипели лестничные ступени под ногами Гаруши Бабучкина из Книйпороских Бабучкиных. Лысый придворный писец высунул голову из квадратной дыры в полу — и его приветствовали семь стволов. Хуже всего было то, что при этом он глянул прямо в глаза склонившегося над ним стратегоса Бербелека, и в натуральном инстинкте бросился назад — а поскольку стоял на крутой, чуть ли не приставной лестнице, слетел с нее кулем, ломая пару перекладин да и, наверняка, несколько собственных костей — с шумом и грохотом. Правда, что следует признать, он не кричал.

Аурелия, не успевшая своей не вооруженной этхером правой рукой схватить писаря за воротник, тут же спрыгнула за ним и потащила опять на чердак. Хоррорные опустили и закрыли на засов крышку. Затем все застыли, прислушиваясь.

Тем временем, Бабучкин попытался сбежать куда-то, в глубины чердака. На первом же шагу дерево стрельнуло у него под каблуком — к нему обернулись все сразу, стволы кераунетов хоррорных двигались синхронно с их головами; Аурелия — в раздражении набухающая светлой ураноизой, стратегос — с занесенным над головой кулаком. Бабучкин остановился с наполовину поднятой ногой, опасно наклонившись вперед. На сей раз Аурелия успела схватить его за бедвежью шубу. Так они застыли на несколько минут.

Тихо.

— Это ты — Гаруша Бабучкин, служащий Министерства Запада, — шепнул наконец по-гречески эстлос Бербелек, не поднимаясь с сундука.

— Да, ответил прибывший. Лунянка отпустила воротник шубы.

Стратегос не позволил писарю отвести взгляд.

— Лунный пес, безымянное дитя Госпожи, ее верный слуга, давший присягу верности Нану Агилятиле в весеннюю эквинокию восемьдесят шестого года, поклявшийся водой, медом, кровью и топором.

Бабучкин неожиданно мотнул головой, скрежетнул зубами и сделал шаг к стратегосу.

— Я, — рявкнул он. — Я!

Стратегос Бербелек протянул свою длинную руку, стиснул пальцы на шее лысого писаря и притянул его к себе, сгибая при этом чуть ли не в половину.

— Я кто я такой, знаешь?

— Мне сказали.

— Что тебе сказали?

Бабучкин облизал губы.

— Ты прибыл, чтобы его убить. Иероним Коленицкий. Госпожа послала, чтобы ты нес войну. Эстлос.

— Ты меня боишься, Бабучкин?

Тот попробовал засмеяться, но ему не хватило дыхания.

— Естественно, откашлялся он наконец. — Отпусти меня, эстлос.

— Объясни мне кое-что, Бабучкин. Каким чудом подобный трус может скрываться среди высших чиновников Вдовца, среди его крыс и наушников, а теперь — уже в самом сердце его антоса, под боком самого кратиста — и оставаться верным Иллее Жестокой?

— Я не трус!

— Ой, Бабучкин, Бабучкин… Ты же каждый день вылизываешь им задницы.

— Отпусти!

— Сидишь за своим столом, в кучах бумаг, с утра до вечера переписываешь колонны цифр, родился под морфой Рога, воспротивиться начальнику — о таком и подумать невозможно; ты же самый обычный бюрократический клоп, даже сны у тебя симметричные, сбалансированные и патриотические. Даже извращения у тебя мещанские, мечты бумажные, а вредные привычки — статистические. Женку свою, Бабучкину, трахаешь, когда Чернокнижнику за хочется, бьешь ее — когда над Уралом загремят бури, плодишь бабучкинят с вдовьими глазенками; всего раз рассказал анекдот про кратиста, так до сих пор лапки трясутся — и как же подобная московское чудо-юдо вообще могло пойти на измену?

Писарь бросился на стратегоса, размахивая руками и дергаясь всем телом, но тот держал его железной хваткой.

Тут Бабучкин начал ругать Бербелека: по-московски, по-гречески и по-уральски, с каждым оскорблением — все громче, так что Аурелии пришлось закрыть ему рот. В ответ тот укусил ее за палец — но тут же немо заорал, когда языку пламени лизнул ему языку и небо.

Эстлос Бербелек с гыппыресом обменялись вопросительными взглядами.

— Ммм, быть может, все-таки, в виде исключения… — буркнул под нос стратегос.

— Да, твердый экземпляр, — согласилась с ним лунянка.

— Ладно, сейчас — так, но в отношении Чернокнижника?

— Так ведь он никогда его в глаза не видел.

— Столько лет в кремле… Хммм…

— Твердый, — повторила Аурелия. — Уральским способом.

— Отпусти его.

Гыппырес отпустила.

Бабучкин тяжело дышал.

— Вы… — Он осторожно прикоснулся к обожженным губам. — Цволоци!

— Ладно уже, ладно. Говори, что знаешь.

— Нициво вам не скажу!

— Тв давал клятву, Гаруша! Госпожа спрашивает!

Министерский служака глубоко вздохнул, сглотнул слюну. Выпрямившись, он поправил на плечах бедвежью шубу. как же подобная московское чудо-юдо вообще могло пойти на измену?ки — статистические. симметричные, сбалансированные и патриоти

— Так. Есть. Для Госпожи. Сеодня, в десять часоу, в Порохоуой Заве, четуегтый эташ Арсенала, под Башней Хана. Принимает посойства симатов и сигитов.

Стратегос вынул из кармана часы, проверил который час.

— Какая охрана?

— Как овыцьно. А Карловы Булашки сидят в гарнизонах под кйемлем.

— Привез с собой заразу?

— Нет, в посведнее время пол Москвы бойело.

— Где?

— Тихо!

Аурелия присела над лазом. Хрртык, хрртык, ххррусь! В тот самый миг, когда крышка начала подниматься, лунянка дернула за нее, отбрасывая с треском.

На ступеньках стоял дед Бардионни с сучковатой палкой в руке. Разевая в изумлении беззубый рот, он панически мигал, так как Аурелия ослепила его.

— Эстлос! — прошипела девушка, даже не оглядываясь на стратегоса, кругоплечники уже набухли, разогнавшись для чудовищного удара.

Эстлос Бербелек на мгновение задумался.

— Пусть идет, — сказал он. — Ждать не станем, все равно он не успеет.

— Прочь! — рявкнула Аурелия старику.

Слов тот, явно, не понял, но намерения — наверняка. Упустив палку и вереща во всю ивановскую, он скатился с лестницы.

Стратегос поднялся с сундука, подошел к окну, потянулся, выпрямился — только здесь он мог встать выпрямившись. Кивнул хоррорным.

— Птицу.

Один из хоррорных отдал свой кераунет товарищу и, сдвинув с дороги совершенно обалдевшего Бабучкина, исчез за кучей ломаной мебели, наваленной под боковой стенкой. Назад пришел с карамбусовой клеткой в руке. Отбросил прикрывающую ее тряпицу и развязал карамбусовую плетенку: волокна, более легкие, чем воздух, медленно поднялись вверх и собрались под самым потолком, в путанице старой паутины.

Аурелия, поскольку не могла заснуть в долгие, зимние московские ночи, начала даже исследовать структуру паутин. Стратегос указал ей характерные черты. Именно по форме последних паучьих работ они узнали, что кратист Максим Рог и вправду уже прибыл в Москву, что это уже не слухи; что вистульское наступление достигло своей цели. Дело в том, что пауки начали ткать свои сети по образцу антосовой печати Чернокнижника, вплетая туда пентаграммы, мандалы, уральские звезды — очень правильные, словно астрологические конструкты небес.

Освобожденный из оронейевой клетки ястребок распростер крылья. Хоррорный подал его стратегосу. Орнитоморф был тяжелым, эстлос Бербелек оперся локтем об оконную раму. Второй рукой погладил головку ястребка. Птица уставилась черными глазенками в стратегоса.

— На низ, на низ, на низ, — повторял Бербелек. — Забрать, забрать, забрать.

Ястребок склонил головку вправо, влево, снова вправо.

— Наниззабратьнаниззабратьнанизнаниз, — заскрежетал он.

Стратегос толкнул оконную раму — морозный воздух ворвался во внутренности чердака, но из всех собравшихся задрожал только закутанный в бурую шубу Бабучкин. Зато вокруг тела Аурелии начал собираться в этхерных эпициклах теплый пар, над головой завибрировало белое облачко.

Стратегос выставил руку в окно и подбросил ястребка над горбатой дымовой трубой. Крупный орнитоморф еще раз заскрежетал что-то непонятное, после чего улетел, несколькими махами крыльев поднявшись выше конька крыши и тут же исчезая у Аурелии с глаз в перспективе лабиринта белых крыш.

Аурелия, Туманная Дева, снова повернулась к Бабучкину.

— Ну, и что с ним сделаем?

Бабучкин показал ей жест от сглаза. Стратегос покачал головой.

— Не надо, чтобы это вошло в твою кровь, — сказал он, наклонившись над лунянкой. — Сила в самой потенции, в возможности выбора, а не в выборе, уже совершенном. Мы могли бы его убрать — только зачем? А кроме того, это верный слуга Госпожи. Правда, Бабучкин?

— У меня шена и дети.

— Это предложение — или угроза? Но не бойся, сейчас уже все предрешено, ты ни в чем не помешаешь. Ну, беги.

Писарь обернулся в сторону лестницы, переступил с ноги на ногу, облизал губы — на глазах присутствующих, он переламывался из одной Формы в другую — и, в конце концов, не сдвинулся с места.

— Пойту сфами.

— У тебя же жена и дети.

— Да и хуй с ними.

Смеясь, стратегос вознес руки над головой.

— Небо слышало, земля слышала. — Он кивнул хоррорным. — Заблокировать вход.

Те передвинули на крышку люка несколько сундуков, наверх свалили еще и ржавый котел.

— Вот видишь, — буркнула Аурелия эстлосу Бербелеку, указывая на служаку, — он готов рискнуть собственной жизнью. Считает, что новый режим сделает его, в награду за его жертвенность и верность, как минимум — министром. Столь откровенный эгоизм должен развеять твои последние сомнения, эстлос.

Бербелек закурил никотину. Опершись на фрамугу окна, он стрепывал перел наружу, на заснеженную крышу.

— Стратегос знает, — неспешно сказал он, — что наилучшие планы это те, которые не требуют от используемых в них людей действий, противоречащих их натуре, но как раз согласующихся с ней; тем более — это же знает кратист. Труднее всего выявить обман, выстроенный из тысячи мелких истин, где фальшь существует исключительно в способе их построения в разуме страткгоса. Всегда для достижения данной цели следует применять предмет, именно для того и существующий, чем иной — вопреки его предназначению. Нож нужен, чтобы разрезать, веревка, чтобы связать, Бабучкин — чтобы предал.

— Не понимаю. Чего же могла добиться Госпожа, подсовывая тебе агента, о котором знает, что он демаскирован и управляем Чернокнижником?

— Я не такой, никто мной не управляет.

— Заткнись!

Бербелек сбивал пепел за окно, жар выжигал в снегу черные дорожки. Над Москвой зазвучали гонги святынь. С севера, из-за кремля, в небо подорвались стаи ворон, галок и грачей. Стратегос следил за ними через заслону седого дыма.

— Чего могла добиться? Во-первых, она немного бы и потеряла, чуточку войска, одного стратегос оса, просто-напросто подождала бы несколько лет или несколько десятков лет следующего кратистоубийцу. Во-вторых… А вот подумай о том, что это единственная оказия, когда она столь легко может от меня избавиться; вндь потом ей придется принять мои условия союза. Во-вторых — она может получить все, может получить непосредственную власть над миром.

— О чем это ты…?

— Кто смог бы устоять перед союзом Урала с Луной?

— Ты с ума сошел. Эстлос.

— Ого.

— Ведь они ненавидят друг друга: Госпожа и Чернокнижник.

— Не верь в в подобные вещи, как ненависть и любовь между кратистами. Есть только различные пути к могуществу: вот такие и эдакие, с теми-то и против тех-то, и наоборот. Подумай: ну кто бы устоял против подобного союза? Это сильнейший аргумент из всех возможных.

— Но как… Не понимаю.

— Я предполагаю, что таким был ее первоначальный план. Именно для того она высылала Лакатойю к Чернокнижнику. Происходили долгие переговоры, он уже даже принял Сулиму в собственную свиту; теперь-то я знаю, что Ихмет Зайдар, пускай вознаградит его Манат — в какой бы он там рай или ад попал, что Зайдар видел тогда в Херсонесе правдивую картину. Быть может, союз уже даже начал функционировать, в небольших масштабах, в Африке они пытались вместе остановить Сколиодои методами пифагорейской нумерологии — безрезультатно. Что-то должно было случиться, Иллея тогда предприняла замысел лично возглавить Эгипет, послала Сулиму: дочка взамен за Трон Александра. Мы не понимали, почему Рог вдруг ударил на запад; вся эта война, осада Колесницы — это был лишь мелкий фрагмент значительно более глубокого противостояния. Это, а так же все его союзы с Иоанном Чернобородым, укрепление связей с Вавилоном — он просто подстраховывался. Но Госпожа вовсе не желала войны с Уралом, мне кажется, она не была довольна моей стратегосией, я ее застал врасплох, а она не могла отказать. Но вот сейчас у нее имеется оказия вернуться к первоначальному плану. Она знает, что я ударю; ей известно: где и когда; она знает, что это могу сделать только я, лично, собственными руками. Ей достаточно послать коротенькое предупреждение Максиму: вот, помешавшийся на мести стратегос, который вырвался из под контроля. И мы попадем прямиком в ловушку, нас уже будут ждать там тысячные орды, вытащенные из глубинных рассадников Урала. Иллея спасет Чернокнижнику жизнь. Ты понимаешь, что подобный долг означает для кратиста? Это все равно, что он принял ее покровительство. Ну, и кто потом устоит перед союзом Урала с Луной?

— Раз ты в веришь в подобное, эстлос — зачем вообще прибыл в Москву?

— Сколько раз тебе повторять? Наилучшие планы, планы кратистов и стратегосов, не требуют от нас ничего, чего и так мы бы не сделали по собственной воле.

— Так мошет я бойду уше?

— Поздно. Они уже здесь. Эй, подвиньте-ка кто-нибудь табуретку.

Стратегос Бербелек отбросил окурок и забрался на окно, выходя на не слишком крутую крышу. Черепица заскрипела под его сапогами, посыпался снег, кирпично-красные полы плаща из шерсти хумии лопотали на зимнем ветру. Из под наваленной на люк кучи послышались громкие стуки: Бардиони пробивались на чердак; Бербелек даже не оглянулся.

Аурелия выскочила за ним, ветер срывал из эпициклов ее доспеха ленты липкого пара. Девушка направила взгляд туда, куда глядел стратегос.

«Уркайя» сходила к ним по вытянутой дуге, вынырнув из сбившихся туч, низко висящих на грязном, зимнем небе. С частично распростертыми этхерными крыльями, она походила, скорее, на костистую гарпию — горящая светло-синим огнем гарпия, величиной более стадиона. Срылья слаживались в полете, стягивались в длинную шею звездного скорпиона, в его открытые жаберные крышки, перед самым воротником панциря из ураноизы. По мере того, как «Подзвездная» теряла скорость и спадала на город, во все большей степени в полете своем она полагалась на спиральный хвост, вращающийся столь быстро, что для человеческого глаза он размывался в облако сияющего свечения.

Синий отблеск падал на покрытые снегом крыши, улицы, деревья и не столь отдаленные башни кремля. Открылось несколько окон, любопытствующие московитяне — ослепленные — тут же отпрянули. На крышу каменного дома вскарабкались оба хоррорных, втащили за собой три тяжелые сумки и Бабучкина. «Уркайя» была уже настолько близко, что вихрь, вздымаемый вращающимся хвостом скорпиона, поднимал снежные туманы, очищая мрачные стены и крыши — обнажая топорную, болезненно правильную и аскетическую архитектуру вдовьей Москвы. Перепуганный служащий начал соскальзывать, заорал, замахал руками; Аурелия во второй раз схватила его за воротник шубы.

— И худа мы, сопственно…

— Как это, куда! — расхохотался стратегос, застегивая плащ и натягивая перчатки из кожи василиска. — На кремль, туда, убивать Чернокнижника!

Лунная ладья еще больше притормозила, и в конце концов остановилась, зависнув в воздухе на высоте трех десятков пусов над замусоренным задним двором дома; обломки взлетали высоко над землей, захваченные снежным циклоном. Скорпион раскрыл пасть, из нее вырвался жаркий свет. Аурелия — она одна — видела там, в глубине светового коридора, своего дядю, Омиксоса Жарника, посреди других рытеров — ряды гыппырои в разогнанных доспехах, с этхерными кераунетами и штандартами Луны из алого пыр-материала, на которых пылали символы Лабиринта.

Хоррорные перебросили Бабучкина, вслед за ним закинули багаж и оружие, затем прыгнули сами, после них прыгнул стратегос, а под самый конец — лунянка. Скорпион уже поднимался и поворачивался, даже не закрывая пасти; Москва проползала под Аурелией размазанным пятном…

Омиксос подал Аурелии родовой кераунет. Та приняла тяжелое оружие. Дядя — лицо практически не видимо за разбухшим около шлемом — похлопал девушку по плечу, этхер резко заскрежетал, встретившись с этхером.

— В бой.

* * *

— Пошли! Давай, давай, теперь!

Скорпион валит хвостом в стены Арсенала. Кремль сотрясается в основах. Башня Тимура, по которой открыт первый огонь с «Уркайи», заваливается под собственной тяжестью в грохоте трескающихся камней, в низвергающейся лавине тысяч литосов обломков. Если не считать этого, еще никто не стреляет, даже не отзываются пыресидеры и картечницы из кремлевских казарм булашков Ивана Карла — не прошло еще и минуты, еще не запели тревоги рога с Часовой Башни.

Скорпион вскрывает южную стену Арсенала, ударяя в меканическом ритме: раз, и раз, и раз. На высоте четвертого этажа образуется пролом шириной с голову скорпиона. «Уркайя» тут же всовывается в него.

Лунная ладья во время боя пульсирует таким сиянием, такой жар рвется из ее пыраэтхерного панциря, что покрывающий окрестные площадки снег тает с шипением и стекает по зданию хрустальными ручьями, вода тут же превращается в серебристый туман. Корпус «Подзвездной» теряется в нем без остатка, лишь чудовищное сияние бьет из горячего облака.

А уже из этого сияния во внутренности Арсенала выскакивают горящие Всадники Огня; Аурелия — в первом десятке; всего же Гиерокхарис предоставил для этой миссии двадцать семь рытеров пыра, полный эннеон. Они выскакивают уже в аполном разгоне, подталкиваемые импульсом тяжелых эпициклов ураноизы, охватывающих их бедра, колени, плечи.

Аурелия находится в триплете, которым командует ее дядя, в качестве третьего рытера триплет дополняет племянник Кржосов, Тимотей Фаэтон. Омиксос указывает налево. Они бегут к западным дверям зала, скачками длиной по два десятка пусов, с каждым прыжком вырывая в полу звездчатые раны. Мрамор летает по воздуху, обломки рикошетом отражаются от разогнанного этхера: раз, другой, третий, под самый конец они глубоко калечат толстые стены, уничтожая покрывающие их фрески и мотивные приношения.

Другой триплет сразу же пробивается на этаж ниже: присев, гыппырои вчерчивают в пол кулаки в пронзительно воющих круговицах, их моментально окутывает серая пыль перемалываемого камня.

Три других триплета вообще не задерживаются на бегу и выскакивают через окна в противоположной стене, выскакивая наружу и раскрывая там гигантские эпициклы ураноизы, окружающей руки: падая, они распарывают северную стену.

Триплет, направленный к восточным дверям, встречает на бегу четверых охранников в мундирах барласских солдат. Не задерживаясь, рытеры разрывают готовящихся выстрелить москвичей; перемолотые этхером мясо, кости и барласские меха летят во все стороны. Триплет оставляет за собой только облако сырого багрянца.

Тем временем, Омиксос подскакивает к двери. Он не останавливается, чтобы открыть — пинком распарывает толстые доски. Гыппырои бросаются в пролом, заглатывая в эпициклы своих доспехов торнадо опилок, которые тут же загораются.

На стенах еще больше картин и старинного оружия. Жарник показывает: к лестнице. На ступенях появляется несколько солдат. Тимотей левой рукой хватает бронзовую, в натуральную величину, статую Тамерлана — разогнанная ураноиза очерчивает Фаэтона жирными кругами — и мечет ею в солдат. Статуя размазывает тех по стене, выбивая в ней дыру.

Они бегут к лестнице. Чем более длинные скачки, тем меньшее значение имеет верх и низ. С разгоном, перенимаемым от ураноизовых кругов, они отражаются от стен, предметов мебели, постаментов, поручней, колонн, вгрызаясь круго-сапогами в дерево, железо и камень. Их сопровождает неустанный скрежет и свист обломков, после прохода рытеров в воздухе вздымается плотная завеса острых дробинок из перемолотых материалов, смрад горелого.

На четвертом этаже в коридор высыпают отделения булашков. Гремят кераунеты. Разогнанные до максимума доспехи гыппырои отбивают пули в соответствии с вращением их эпициклов. Булашки визжат, десятники дуют в свистки, пырос взрывается, Арсенал сотрясается под ударами скорпиона и Всадников, сыплется штукатурка. За окнами по другой стороне коридора размазанное пятно: спадающий гыппырес, тянущий за собой красную гриву огня.

Обкос бежит прямо на солдат — пол, статуя, сундук, потолок — и на пятом скачке сваливается на них с распростертыми руками, в разбухшем до ширины коридора доспехе, в огненном ореоле — прррффшттшшшш! — клочья горящего мяса бьют в стенные панели, мозаику и полотна старых мастеров.

Аурелия и Тимотей пробиваются в в помещения по левой и правой стороне. Аурелия за второй разваленной стеной попадает в жилую часть кремля, прямиком в баню: голые женщины вскакивают из горячей воды. Они даже не успели увидеть разогнавшейся лунянки за занавесом пыли, дыма, огня и этхера — наклонные орбиты замаховой ураноизы зацепляют их, когда гыппырес пробивается в следующее помещение. Несколько отрубленных конечностей, разбитая голова, распоротый живот — все это уже за Аурелией, она ничего не видит, не слышит. Из порванных труб хлещет холодная вода.

Аурелия уже в проходе между Арсеналом и Башней Хана. Из-за закрытых железных дверей, сквозь узкие бойницы в рытера летит град пуль. С железом могут быть и неприятности. Аурелия вырывает решетку с правого окна, выскакивает, вгрызается круговицей в покрытую льдом стену (лед тут же превращается в пар). Круго-сапоги перемалывают древний камень, чистейший этхер против нечистого ге — и более низкая стихия поддается наивысшей. Огненный вытер перебегает к башне, оставляя за собой на вертикальной стене широкую полосу гари.

Лунянка вваливается вовнутрь вместе с целым окном, с рамой и решетками, а так же обломками стены. От жара гыппыреса занимаются ковры и гобелены. Солдаты поворачиваются к ней, в тесном пространстве организовываясь в три ряда, десяток стволов направлено в Аврелию. Она же, повиснув на стене над небольшим рубиновым бюстом Чернокнижника, кусает себя в язык и выплевывает язык огня. Пыр мчится в расширяющихся конусах, вытолкнутый из орбиты около-шлема, багровые спирали достигают и охватывают солдат. Последний залп — поскольку все уже горят, смертные вопли заполняют проход, люди катаются по полу, разбегаются вслепую; один выскакивает в оставшийся от окна пролом и падает, волоча за собой огненную ленту.

Аурелия не посвящает ему внимания. Она поворачивается и скачком отправляется вглубь башни, в этом состоит ее задание.

На четвертом этаже — двое. Убегают, но она рассекает их на бегу.

На третьем — никого.

На втором этаже — несколько чиновников. Сжигает их вместе со столами.

На первом этаже — солдаты, сбегающие через распахнутые главные ворота. Лунянка позволяет им сбежать. После этого запирает ворота на засов и валит часть потолка, полностью блокируя вход. Точно так же поступает с задней калиткой.

Проверяет подвалы. Там находит, спрятавшихся за покрытыми плесенью шкафами, двух перепуганных аристократок вместе с несколькими доулосами. Поразмыслив секунду, оставляет им жизнь, заваливая за собой ведущую в подземелья лестницу.

Возвращается в Арсенал.

Гыппырои уже овладели всеми высшими этажами, верхние проходы перекрыты. Продолжается бой на первом этаже, куда пробились булашки с тяжелым вооружением и спущенными с цепей уральскими военными морфезоонами. С ними пара аресов.

— У нас имеются потери, — сообщает вытер Жарник. — Доспехи не задерживают залпы из картечниц; кстати, осторожней с дерьмолазами: плюются каким-то кислотным ядом.

Они выглядывают сквозь окно обитой бархатом прихожей на четвертом этаже Арсенала. Из-за золотого купола Храма Землееда рвутся синие сполохи, над кремлем перекатывается ритмичный грохот, от которого звенят стекла. То, через которое они глядят, лопается после третьего грома. Это «Уркайя» превращает в развалины строения казарм охранников.

— Тимотей?

Омиксос указывает пламенем большого пальца вниз.

По скользким от крови ступеням, сквозь дым и серую пыль спускается стратегос Иероним Бербелек; вначале видны кирпично-красные полы его херсонского плаща.

— Где тут Зал Рогатых Голов?

Вытер Жарник замедляет вращение своего доспеха и склоняет голову перед стратегосом.

— Прошу за мной, эстлос.

На ходу Бербелек выравнивает манжеты рукавов верхней одежды и сорочки. Застегивает последнюю пуговицу под шеей, стряхивает с плеч пепел. Теперь Форма будет наиболее важна. Аурелия приглядывается к нему сквозь успокоенный около-шлем. Эстлос перехватывает ее взгляд.

— Нужно было бы приказать Бабучкину вычистить мне сапоги, хоть на что-то пригодился бы, — посылает он Аврелии кривую усмешку.

Та улыбкой не отвечает.

— Не было измены, — говорит она. — Ты болен, видя измену, кириос.

— Почему же, было. К счастью, предали не меня.

Они выходят в выложенную гиексовым деревом залу, наполненную старинным оружием и хоругвями. Дерево, в большинстве своем, порублено и поломано, оружие разбито, знамена сгорели или горят. Сквозь выбитые окна врывается холодный ветер.

В стенах залы шесть дверей; все открыты или вырваны с петель, зща исключением северной, центральной — выполненной из бронзы и ликота, покрытой сложными барельефами. Над дверью висит рогатая башка неназванного какоморфа.

Перед дверью, с приложенными к плечам кераунетами и в безумно воющих доспехах, приготовились четыре Всадника Огня.

— Двое вошло и пока что не выходило, — сообщает вытер Аблазос. — Он остался там, в средине, на другие двери мы обрушили северные крылечки, удрать не мог.

— Закрыты?

— Они сами закрываются. Скрытые меканизмы в стене. Кириос?

— Вы только меня, случаем, не подстрелите, — бросает стратегос, выглаживая складки верхней одежды. — Нее удивляйтесь, если та пара выскочит на вас: за это время наверняка успели полюбить его от всего сердца. Аурелия, открой.

— Я пойду с тобой, кириос.

— Нет.

— Я же дала клятву. Сам не пойдешь.

Стратегос какое-то время присматривается к ней, то есть, в течение двух ударов невидимой «Уркайи», когда сыплется штукатурка и трясутся стены.

— Останешься у дверей. Не двинешься с места, даже если он станет мне вырывать сердце. Дай слово рытера.

— Кириос…

— Дай слово.

Аурелия стискивает зубы, язык пламени стреляет вверх из ее головы.

— Не могу. Не дам. Нет.

Стратегос кивает.

— Хорошо. Можешь войти.

Аурелия оттягивает молоточек кераунета, проверяет пырос на наковаленке. Дядя Жарник поздравляет ее, поднимая руку. Аурелия шепчет молитву Госпоже. Она окутывается огнем, пыр загорается в ее жилах.

Пинок в бронзовую дверь.

Они входят.

Трупы. Западная стена увешана десятками голов различных экзотических рогатых животных; восточная стена открывается галереей хрустальных окон на панораму Москвы; обе стены длиной чуть ли не в два десятка пусов. Рогатые головы, в большинстве своем, упали и лежат теперь кучами, смешавшись с останками мужчин и женщин в драгоценных одеждах. Трупы, сплошные трупы. Хрусталь из окон теперь покрывает мозаичный пол на противоположной стороне зала; по хрустальным осколкам бродит высокий, черноволо… — кириос, кириос, кириос — не гляди на кратиста!

Аурелия подбрасывает к плечу спиральное ложе кераунета и стреляет Чернокнижнику в висок. Сразу же опускает и перезаряжает оружие.

Иероним Бербелек отрицательно качает головой. Идет к тому. Заслоняет ей цель.

Несколько предложений, произнесенных голосом кратиста на не известном Аурелии языке — стратегос отвечает. Какое-то мгновение они разговаривают по-московски. Аурелия всматривается в замок кераунета. Да не говори с ним! Убей его! Не разговаривай с ним! Это же кратист! Ударь на ходу! Не раздумывая! Не разговаривай! Снова Аурелия разглядывает замок кераунета. Куда девались те два гыппырои? Неужто приказал им перерезать себе горло?

Тем временем, не осознавая того, она отступила под стенку; рогатые головы над нею занимаются огнем. Девушка не поднимает взгляда. Шаги, хруст раздавливаемого хрусталя, шелест ткани, спокойные голоса двух мужчин. Лунянка стискивает зубы, слушает сквозь монотонный гул огня, сквозь шум ускорившейся крови.

Мужчины перешли на греческий.

— …но ведь это же были твои псы, это ты их разводил, твоя морфа.

— Ну да. В последнее время я даже размышлял над этим. Когда ты вступал с нею в брак — кратист и смертная женщина — ты не мог не знать.

— Ох, ведь одного ты не понимаешь: что ни говори, это была любовь. С ее стороны — естественно; но ведь и с моей.

— Миранда Айюда Каржанка…

— Сегодня уже одни только историки…

— Я много читал. Драмы, песни, стихи — сказки для народа. В самых древних источниках — никакого покушения не было.

— Это же более тысячи лет назад, ну да, больше тысячи. Но вот с этим покушением, ммм — а как думаешь ты, собачник?

— Не было никакого покушения.

— Не было покушения, но имеется Вдовец. Чем сильнее я ее любил, тем меньше оставалось Миранды в Миранде. Она уже не могла выдержать ни дня вдали от меня. А поскольку она не была в состоянии меня убить… Можно ли ненавидеть столь красивого щура? Но, можно и любить столь прекрасного щура? Как ты это делаешь, собачник?

— Вечерняя Госпожа наверняка была бы в состоянии меня убить.

— Ах, Шулима, она. Так. Тебе везет. Но твоя первая…

— Это было случайностью. Собаки.