Иные песни Дукай Яцек
— Что?
— Взятые в клещи под аурами людских кратистосов, они сражаются за собственное выживание.
— О чем ты говоришь?
— Время и пространство, эти понятия тоже ведь принадлежат Форме человека. Так уж мы воспринимаем мир: если что-либо существует, то существует в пространстве и времени: где-либо, когда-либо.
— Выходит, и этот здесь плененный, и те, из Сколиодои Земли, и их этхерный флот — все адинатосы на самом деле находятся в одном месте? Ты это хочешь сказать?
— Нет! Не понимаешь? «Место» вообще не свойственно их Форме, не обо всех субъектах бытия можно сказать, что они где-то находятся. Где находится воображаемый тобой город, мертвые, о которых ты вспоминаешь; предметы, о которых ты думаешь, которые тебе снятся? Ни нигде, ни везде, ни тут, ни там, ни в твоей голове, ни снаружи.
— Но ведь он стонет так с самого начала, целыми годами, а битва, даже если уже и началась…
— Время — оно ведь тоже не принадлежит их Форме. Нет «начала», нет «сейчас» и «тогда».
— Выходит, что они…
— Можно ли вообще говорить: «они»?
— Акер!
— Эти песни муки… Кратистоубийца ударил его, он умирает, выходит — распадается его Субстанция. Именно потому мы вообще его видим, как бы ни видим; потому-то столь половинной, слабой Формой обладают Сколиодои Земли, потому-то они и не поглотили земные сферы. Кратистоубийца ударил, человек побеждает нечеловеческое.
Акер Нумизматик заглядывал с террасы башни во внутреннюю часть кратера, наблюдал за показаниями периферийных часов. Все легче становилось ему поверить самым безумным гипотезам. Допустим, что Кратистоубийца и вправду войдет в сердце Искривления, в самый центр Арретесового Флота, доберется до кратистоса адинатосов. Скажем, убьет его. Каковы шансы на то, что потом эстлос Бербелек вернется в то же самое место и в тот самый момент, из которого вышел, что он попадет в ту же самую Форму пространства и времени? Что не выйдет, к примеру, в мире адинатосов? Или, говоря по сути, нигде. Или же попадет сюда, в Перевернутую Тюрьму? Или же вообще, куда угодно, когда угодно…?
Чем дольше он об этом размышлял, тем сложнее было не замыкаться на страшной очевидности. Он вспомнил, с какой легкостью эстлос Бербелек вошел в кратер и вышел из него, из морфы плененного адинатоса, как она стекла по нему, практически не оставляя следа. Вспомнил он и рассказы гыппырои, как схватили этого адинатоса, как он появился на Луне, про его марш в направлении Лабиринта. Вспомнил он и самого пана Бербелека.
В конце концов, софистес сунул руку в карман и вынул старинную, тяжелую монету; повертел ее в костлявых пальцах. На аверсе — Госпожа, на реверсе — Лабиринт. Любопытство, наверняка, будет последним, что он утратит из морфы; скорее уже, он перестанет быть Акером, чем софисте сом. В последний миг он еще пытался убедить себя вернуться к привычной старости, к людской дряхлости. Только крайне трудно было ему находить убедительные аргументы, эта морфа мало уже что могла ему предложить. А может он просто-напросто не выспался… Уж лучше положиться на испытанный метод. Акер подбросил монету. Не без усилий перехватив золотую деньгу, Акер открыл ее блестящее лицо. Лабиринт.
Он оглянулся в сторону башни — никто не смотрит, Хиратия тоже куда-то исчезла. Как можно скорее, он запустил меканизм помоста, защелкивая на зубчатых колесах огромные перпетуум мобиле. В скрежете передач, полиспастов и цепей тот начал опадать к насыпи в кратере. Акер натянул на лицо маску аэромата и, сжимая в потной ладони старинную монету, встал на пандус. Даже не стал ждать, когда он остановится.
То, что не было ни облаком пыли, ни туманом, ни песчаной бурей, ни стадом анайресов, то Плененное, от которого он уже не мог отвести взгляда — неужто почувствовало его приближение? — раздулось сейчас, словно бы сделав глубокий вдох пыровой атмосферы Луны, и начало перемещаться к каменистому кургану, по склону которого скользил Акер Нумизматик.
Песнь адинатоса обретала новые силы и напряжение.
— Иду, кириос, — сопел софистес. — Иду уже.
Сухая, сожженная почва Луну хрустела под его ногами. Со стороны башни послышались голоса — еще не крики, но кто-то явно вошел только что на террасу, сейчас заметит опущенный помост, глянет в сторону Пытки. Софистес не стал оглядываться.
Стена Субстанции хаоса надвигалась на него все быстрее. Человек закрыл глаза и остановился, ожидая в неподвижности. Он не желал позволить себя обмануть эффектной какоморфии, слишком верному свидетельству людских глаз — впрочем, больше ему и не нужно будет ими пользоваться. Он дышал медленно, в ритме оборотов этхерных пропеллеров аэромата; они еще действовали. Акер размышлял над тем, распознает ли он тот момент, когда пан Бербелек заключит его в своих объятиях, приветствует арретесовым поцелуем. Почувствует ли он. Ибо, если тот, который чувствует, и то, что чувствуется, подчиняется действительно одновременной перемене…
Ну вот, мчались нетерпеливые мысли, уже весоршилось, должно было весоршиться, не слышу их криков, да и аэромат уже не шумит, погоди, а дышлу ли я сам? Воздуха, довзуха, водзуха, воозуууха — айэйх, уже не болят ноги, не болит глогова, чейсчас, лжен коцнуца, моя глогова, тлолько какже — чейчас, чейчас, потому что бузаду, я же хозател звздохнуць, котоко не тхеаэра, эхтера! Котолькобы мопонитьця, это я, есьмяесть от Блебелека, нелыплыву в невздухе — бане Бельблебле, банеблеблеблелеблебле…! Обже, нидедеде, не появицаца! Начачала исчусытывалам растрахи, а влепцикле, в ниахкакой горбите, как насобираваюца, хирио, хирио, палбы наклени, рапвда незнамо илиимеюсь их. Онжегрывзаеца, накаегде найду, пошылваю к банеблебельбелелелелекови — аккерр мня зовут! Аккер мня возовут! Я незабываець! Аллелелеле имйон уш повспоминам, в зазным адду кулунновых, так шле коблюйе. Чыяттовижу, чыйятослышу, чыйятовчуцтвуйю, неезнам. Ньйем штаку забрежных, турых натры, оборажны на квястах, шалым козможетце, шалым лисе: траз! Икъюж мыбылко хон, облаз, объяз, обумерев, сегда имиён: банбельблеблеллллелелеэллелелелелелелельеле…
леллллелелеэллелелелелелелельелелеллллелелеэллелелелелелелельелелеллллелелеэллелелелелелелельеле…
ПАН БЕРБЕЛЕК
Пан Бербелек надевает этхерные доспехи. Подходящего размера не было, лунным демиург осам ураноизы пришлось их выковать и подстроить специально по мерке пана Бербелека. На спине, под лопатками, на междуэтхерных костях были закрепленыикаросовые бутоны; стратегос чудом не сгибается под их тяжестью. Между бутонами слуги подвешивают кольчугу со Сколиоксифосом, при каждом движении рукоять трется об уже разогнанную внешнюю границу доспеха. Теперь еще круговицы, кругошлем; пан Бербелек поправляет под ним движениями бровей и губ белую маску аэромата — два шага по эластичному языку, выдвинутому из раскрытой настежь головы межзвездной моли, и он сходит на самый краешек космической бездны.
Перед ним, под ним, над ним, куда не бросишь взгляд на темное звездное пространство — битва в разгаре. Седьмой час резни в небесных сферах, от неустанного грохота сотрясается даже «Мамерута», у всех уши залеплены воском и общаются жестами; разрывающая череп какофония несется через этхер, может показаться, что дрожит сама сфера неподвижных звезд. «Мамерута» идет наискось через огонь сражения, горят рваные крылья, скрежещет и стонет кружащая конструкция, сложно удержать равновесие на гладком языке. Астролог Лабиринта в последний раз указывает азимутальные звезды, пан Бербелек поднимает руку, доулосы дергают за боковые пыросети, язык начинает вибрировать, волна жара от близкого пыровника возмущает обороты моли, кто-то выпадает из ее головы, панический вопль теряется в грохоте битвы… Пан Бербелек прыгает в бездну.
Падает. Напрягает морфо-чувствительные кости икаросов, ураноизовые микромакины меняют орбиты тяг, и крылья тут же начинают разворачиваться-расцветать, раз, два, четыре, восемь, шестнадцать, тридцать две плоскости ажурной тени раскрываются за ним из мастерски сложенных бутонов, с каждой секундой — все быстрее. Через двадцать секунд он распростерся уже чуть ли не на половину стадиона; падение к центру мира, к невидимой Земле задерживается. Посредством деликатных напряжений морфы он станет теперь управлять углом наклона крыльев, выхватывая ураноизу только из тех эпициклов, которые понесут его к избранной цели.
Цель — он не спускает ее с глаз. Несколькими минутами ранее туда направились два эннеона Гиерокхариса, очищая дорогу для пана Бербелека, во всяком случае, ту ее часть, которую могли очистить; вместе с ними, под штандартом внука Госпожи, в бой отправилась Аурелия Кржос. Икаросы не одинаково темные: если хорошенько присмотреться, можно заметить тонкие узоры, вытравленные в крыльях, симметрические узлы жил алкимии аэра и Ге — различные для различных отрядов Всадников Огня. Пан Бербелек высматривает рытеров Гиерокхариса. Ага, вон там. Он проверяет положение созвездий, определяющих путь к вычисленному астрологами сердцу Искривления. Там. Он напрягает икаросы. Изменение направление полета определяет изменение высоты и громкости звука, с которым космический этхер сталкивается с этхером доспехов — самые лучшие навигаторы плывут с закрытыми глазами, вслушиваясь лишь в музыку небесных сфер.
Слева, над плечом пана Бербелека висит горящий Юпитер. Планета с размерами в половину Луны, с этого расстояния громадная словно африканское Солнце, горит уже пять часов. В нее попал рикошет исключительно мощного пыровника, из-за него на ее поверхности взорвались алкимические трансмутации, постепенно охватывая короной пурпурного огня весь Юпитер — от полюса до полюса. Этого астромеканики Госпожи не предвидели; Юпитер — это спутавшийся узел этхеро-гидоровых и этхеро-гесных цефер, никто не мог предполагать, что это все загорится. Теперь за ним тянется искривившийся хвост пламени, длиной в тысячи стадионов. Астромеканики Лабиринта явно открыли сейчас причину происхождения комет. Жар Юпитера распространяется сквозь этхер скорыми волнами, от которых икаросы морщатся и жухнут. В этих сферах и так крайне мало архе аэра, небольшой аэромат надувает сейчас в ноздри пана Бербелека едкую смесь бедных воздухом цефер.
Битва идет на пространстве сотен стадионов, так что не видна смерть отдельных солдат и разрушение каждого отдельного судна, не видны даже сами столкновения — только их промежуточные результаты. Когда сквозь этхер бьет пыровник, на мгновение цвета всего окружающего становятся обратными себе, и горячая белизна поражает зеницы. После этого приходит грохот и удар сухого пыра, сбивающий гыппырои с их эпициклов и ломающий скелеты икаросов. Астромеканики ведут обстрел вдоль границ аур кратистосов, с внешних сторон — вовнутрь захлопнувшегося Цветка. Правда, иногда математики неба ошибаются в своих подсчетах, а может это адинатосы искривляют в собственной морфе траекторию Огня, и звездная молния пробивает пространство битвы навылет, поражая людей, ведущих наступление с противоположной стороны. Сразу же перед тем, как покинуть «Мамеруту», до пана Бербелека дошло известие, что именно таким образом был поражен корабль, несущий Свято вида, вся армия кратистоса стала добычей адинатосов — пан Бербелек на мгновение обращает взгляд на созвездие Быка — именно там должны на место Свято вида войти соседствующие Силы: Короля Бурь и К’Азура. Если кто считал, будто бы удачное замыкание Цветка означает викторию, тот ошибался: если арретесовый кратистос не погибнет, подобный глубокий прорыв человеческих кратистосов в его морфу может закончиться превращением Лунного Флота во Второй Арретесовый Флот.
Тем временем, цветок замкнут уже настолько плотно, что короны кратистосов находят одна на другую, проникая в себя. Некоторые отступают, чтобы не сражаться один против другого. Курс «Мамеруты» был избран таким образом, чтобы пан Бербелек влетел в центр Арретосового Флота под антосом Госпожи.
Цветок захлопнулся так плотно, что пан Бербелек может невооруженным глазом видеть флот адинатосов, и он уже не представляется всего лишь волокнистым клубком теней на фоне звезд. С момента загорания Юпитера, пространство битвы залито шершавым, ржаво-кровавым сиянием; каждый объект обладает двумя формами: до-юпитерианской, в которой мерцает всеми оттенками багрянца; и после-юпитерианской, в которой плавится в темную массу без четких краев.
Пан Бербелек планирует в пасть карминового левиафана, левое крыло пламенно горит, правое крыло — в тени.
Флот Искривления в Форме Иллеи Коллотропийской проявляется в виде лавы еометрических китов, величиной в множество стадионов звездных рыб с округлыми челюстями из разогнанной ураноизы. Киты плюются из-под мозаичных жаберных щелей спиралями пыра, которые сжигают пикирующих на чудища гыппырои; рытеры же распарывают их брюха из магмы, делая разрезы в соответствии с параллельными эпициклами. Та же самая часть Искривленного Флота, когда проходила через антос Маузалемы, явился глазам экипажа «Мамеруты» хрустальным лесом-городом со структурой, соответствующей капиллярным линиям Маузалемы. А перед тем это был рой космических ифритов. Еще ранее — его вообще нельзя было описать.
Двадцать, восемнадцать, семнадцать стадионов, воронка звездно-рыбьей пасти нарастает перед паном Бербелеком. Понятное дело, что это всего лишь поверхность Искривления, так выглядит то, что вообще выглядит. Но пану Бербелеку необходимо добраться до самой средины. Здесь Госпожа проникла глубже всего, здесь Всадники Огня ударили самым широким клином. Убитые адинатосы (и вообще, адинатосы ли это? Может, их корабли? Были ли они убиты или только выпихнуты из агрессивной морфы?) спадают с юпитерианских эпициклов в нижние сферы. Пан Бербелек пролетает мимо тромбов подвергнутой пытке Материи, ни живой, ни неживой, ни человеческой ни нечеловеческой. А вот от гыппырои он не найдет даже трупов, убитые рытеры пыра моментально сгорают, превращаясь в облака пепла. Пан Бербелек размышляет над тем, какие из бесчисленных, секундных вспышек, пронзающих точками темноту высокого неба, означают смерть Всадника. От рытеров остаются черные крылья, тут же подхвачиваемые мчащимся этхером, и расстроенные, распадающиеся доспехи.
Один раз ему кажется, что сквозь грохот сражения и визг рассекаемой ураноизы слышит он крик гыппыреса, поворачивает голову в ту сторону — бескрылый язык пламени в форме человека спадает в Сколиозу — тррреск! — ближайший пыровник прожигает черно-алое небо — когда темнота возвращается, пан Бербелек уже не уверен, видел ли он что-либо.
Семь, шесть, пять стадионов; здесь гыппырои Гиерокхариса разогнали стаю трехосных акул, теперь на этих орбитах повисли тучи спиральных зубов из цефер всяческих стихий. Пан Бербелек пробивается сквозь облака свободных клыков с хрустом, от которого волосы становятся дыбом и слезятся глаза под маской аэромата. Всякий прокол икаросов он чувствует как щипок кожи на спине, но вскоре боль делается невыносимой. Тогда он задерживает кругоплечник и вырывает из кольчуги меч Сколиоксифос. После первого же удара туча зубьев распускается каплями в желто-зеленый туман, сквозь который пан Бербелек пролетает уже без проблем; мгла воняет протухшим маслом.
Два, один — он влетает в пасть левиафана. Справа видит вонзившееся в стенку гортани черное крыло с узором отряда Гиерокхариса, в туше адинатоса еще рычит серебристый круго-кираса ставшего пеплом рытера.
Хотя и замкнутый в звездно-рыбьем туннеле, пан Бербелек мчится все быстрее и быстрее. Здесь уже Форма Иллеи слабеет. Гортань левиафана, вместо того, чтобы сужаться, расширяется. Пан Бербелек еще больше распластывает крылья. Пролетает мимо газового осьминога в обручах кривой ураноизы. Только через какое-то время до него доходит, что это один из Всадников Огня, забравшийся слишком далеко.
Под ногами пана Бербелека грохочет очередной пыровник, астрономическая молния чистейшего Огня прорвалась сквозь тушу какого-то из левиафанов. Здесь, на человеческих глазах, Огонь плавится в густое молоко, которое широкой рекой разворачивается по небосклону и всасывается в сосок каменной свиньи, из ушей которой раздаются…
Пан Бербелек рубит башку астрокабана. Голубые перья облепляют икаросы. Молоко поет женским голосом, после каждой строки взрываясь истерическим смехом. Сияние Юпитера уже не багровое, но черное. Перед паном Бербелеком открывается этхерная мозаика пятибочных квадратов, лабиринт ураноизы, кружащей по прямым углам.
Пан Бербелек начинает считать. Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать, четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать, семнадцать, восемнадцать, девитнацать, дваинадцать, дваинацать один, двеинацеть два, двеинацеть тржи, двеинацать жчечире, двенежцаць вдзяць, нацать два десятки пцяць, пцяцьдисткпсяць, бзяць, бзяць, бзяць; ннехррошо.
Пан Бербелек плытвет сквозь прорывы шчерноты, каждый проворот несет его в более густую шчерноть, пространство, выстранство и расстранство быстро выплескиваются своими звездами; пан Барбилек пытается вы определить источник этой ослепительной тьмы, что заилила его уже до пояса, до грудти, ноги увязли сильно, он не способен пошевелить ни передней, ни задней, не прайдеть ни щагга дальше, хррруупс — лопнули кости икаросов, оторвались хрыльтья, айтхер, скютчиваетца, когда пан Блебелек стойнет от боли.
Он бьет мьечом в шчирнату, и это на мхнавение помогает, наполовину освобожденный пан Бербелек вновь направляется к водавароту этой белостяючей стъянности, откуда неустанно выблевываются цвесты. Ебо полно цвестов различной красоты, звукотканей, запахов, квасок и веса. Заокрытое и разозамкнутое одновременно, оно обманывает пана Бербелека несуществующими направлениями, иму хтелоць бы плыть цуда вцуда и заотцуда, токи плывет только в одном возможном направлении: вот новый низ, новая стредина и новый сцентыр мира. Непонятно, когда: он проплышел грданицы Форм — и чийчас падает.
Падает, падает, падает, размывамахивая руками и ныгами; Сголиоквикзыс бьет по выдзелениям без-материи; бан Блебелек разъехиватца на плету, он не способен удержать падения, падает, падает, падает; и при тым могджед взанзить Зголиохфикзыс в себя, хоцьбыто его и порубила бы, неупалобысам в жестокоздь кракрадистоса, тойки и на это нет врейменни, в боледе кржужаца в бумме банабалебелека паздедние мыцели:
— Бзець! Бзецетва! Бзейцецьи! Црицирас! Цритцитва! Чрицысетмь! Чрицытепять! Цорох! Цорохорас! Цорох тваз! Цорокотхири! Цорок стыри! Сорох мьять! Ссор рок шессть! Ссорок сем! Ссорок восемь! Соррок двять! Пятьдесят!
Он упал; кулак пана Бербелека упал в пятидесятый раз. Сражался вслепую, поскольку это было первым его инстинктом, раз ничего не думал, не осознавал и почти что не жил: только сопротивление. Сопротивление, драка, уничтожение, унижение врага. Тут же к нему вернулись мотивы, намерения и цели, все то, что требует времени на размышления, позволяющее различить то, что раньше и что потом.
Так что, вначале он поднял Сколиоксифос, а затем им ударил, уже не обнаженным кулаком, с которого был сорван весь этхер и шкура, но Мечом Деформы:
— Раз! Два! Три! Четыре!
Теперь вернулось и пространство, вернулось различие того, что бьет и во что бить, резкий и четкий раздел на пана Бербелека и весь остальной мир. Пан Бербелек сек Сколиоксифосом в атомозернистокомковостеногору…
Он отвел взгляд — теперь он был способен отделит зрение от остальных чувств — осмотрелся по сторонам. На его глазах, с каждым мгновением, проявлялись все более известные ему Субстанции — он не задумывался, как такое возможно, ему не казалось подозрительным, как под его взглядом тяжкая Сколиоза конденсировалась в Формы, которые уже был способен указать и назвать: пол, стены, окна, огонь, вода, свет, тень, пепел, шар, трубы, пирамида, пламя, волосы, звезды, крыло, решетка, перпетуум мобиле, трость, веревка, цепь, скульптура, стол, светильник, амфора, трон, шелк, ковриг, кровь.
Кровь текла все более широким потоком, смешивалась с кровью пана Бербелека, теперь он слышал нечто вроде хрипящего дыхания, наполовину звериное, наполовину меканическое, дыхание горячих мехов. В этом ритме вибрировало все помещение, плоскости, пол, на котором стоял и окружающие мозаики света и тени, и сам воздух, жирный аэр, лепящийся к горлу и носу. Это уже конец, рука болела от замахов тяжеленным Сколиоксифосом, тот, чужой, перестал хрипеть, это уже конец. За окном восходит дымящийся Юпитер, я вижу на звездном небе тени икаросов гыппырои, они все ближе и ближе, вновь тот самый момент, когда стою в комнате побежденного кратистоса. Двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять. Он глубоко вздохнул, помигал. Культей левой ладони оттерев заливающую глаза кровь, повернул голову, поднял глаза. И споследним ударом кривого лезвия пан Бербелек понял, что за выражение было на лице умирающего адинатоса.
декабрь 2002 — июнь 2003 г.
Перевод: MW — май 2010 г.
Читать бесплатно другие книги:
