Иные песни Дукай Яцек
Они обнялись. Зудя отступила на шаг, чтобы получше присмотреться к Ихмету.
— Ты все еще пахнешь морем. И борода — ведь можно было бы наконец-то побриться!
— Тогда не узнал бы себя в зеркале.
— Ну! И этот блеск в глазах — какая-то новая охота — скажи — кого, что подстрелил?
— Ну-ну, неужто госпожа позволяет тебе так нападать на гостей? У пожилого человека может не выдержать сердце. Ладно, дай-ка погляжу на тебя! С каждым годом все моложе и грознее. А что ты сделала с волосами?
— Семьдесят семь косичек. Домашний доулос мне заплетает. Такая форма в этом году пришла от хуратов. Тебе не нравится?
— Повернись-ка.
— Я пробовала уговорить эстле Амитасе. А эстле Лятек, в свою очередь, уговорил этот ее…
Девушка упала со сломанной шеей. Ним род для уверенности пнул ее еще и в висок, череп раскололся словно молодой кокосовый орех, вытекли соки.
Снова осмотрелся — никого в радиусе взгляда, никто не движется в окнах дворца, никто не проходит по двору. Из конюшен доходили приглушенные голоса, ржание обеспокоенных лошадей (почувствовали кровь?), но ворота оставались закрытыми. Он подхватил труп под мышки и затащил в ближайшие кусты. Вернулся, присыпал песком алое пятно. Проверив сапоги и штанины (чистые), осмотрелся в третий раз. Никого, ничего, никто.
В подвешенном над берегом озера главном вестибюле столкнулся с управляющим дома Бербелека. Тот призвал слугу, чтобы тот провел Зайдара к эстле Амитасе.
Они шли по широким, светлым коридорам, заполненным запахами и звуками озера. Мелкие чешуйки напольных и настенных мозаик ослепительно мерцали; окна были широко раскрыты, сквозь них золотыми клубами переваливались африканский воздух, жара и ангельское сияние. Ихмет молодел с каждым шагом, делаясь более легким, быстрым, крепким, не столь смертным.
Эстле Шулиму Амитасе они застали надводном перистиле, спускающемся четырьмя расширяющимися террасами к самой воде озера; на самую высокую террасу выходило более дюжины дверей тыльных залов дворца. Перистиль окружали гидоровые деревья, сморфированные из папоротников, фиговых деревьев и пальм, часть из них была уже настолько высокой, чтобы накрыть мрамор глубокой тенью. Между деревьями мерцало оперение ибисов и фламинго.
Эстле Амитасе сидела за столом из древесины гевойи с правой стороны второй террасы. Склонившись, она что-то увлеченно записывала; ним род видел только загорелую спину и распущенные золотые волосы. На коленях, на белой льняной юбке положила голову молодая львица. Шулима машинально гладила ее левой рукой.
— Эстле… — начал слуга.
Нимрод вонзил его затылочную кость ему в мозг.
После этого бросился бегом к лунянке. У него не было никакого оружия — ведь он не знал, где и в какой ситуации застанет Шулиму — но с каких это пор ему было нужно оружие? Он прикусил себе язык, чтобы почувствовать вкус крови. Охота! Мир отступал перед его страстью.
Львица вскочила на ноги, обнажила клыки. Зайдар спрыгнул на вторую террасу. Хищница бросилась на него с глухим рычанием. Нимрод привстал на колено, ударил сложенной в клин ладонью, вверх и наискось. Пальцы вошли словно в глину, тело ни в малейшей степени не сопротивлялось Охотнику. Ихмет вырвал из львицы клубок горячих кишок, бросил животное на мрамор, хватил за шкуру на загривке, грррааааррхх, пена на губах, три-четыре-пять, и разбил ей голову. Та еще трепетала в предсмертных судорогах, хвост хлестал по мокрой плите террасы.
Нимрод повернулся к женщине. Она стояла, опершись о столешницу, широко распахнутыми зелеными глазами всматриваясь в окровавленного охотника, в гримасу нечеловеческой дикости у него на лице. Она не убегала, не давая проявиться этому защитному рефлексу, свободно опустив руки вдоль туловища. Только груди поднимались и опадали в ритме панического дыхания — понятное дело, что она была напугана, так всегда бывает.
Ихмет направился к ней.
— Нет! — воскликнула лунянка.
Теперь может и покричать, даже если…
За его спиной — босые стопы по камню — все ближе. Ихмет отскочил. Удар прошил воздух.
Назад! Кто? Ага, знает, никогда не забывает лиц, это эстлос Давид Моншебе из Фив, жених эстле Алтеи Лятек, арес Арес!… О, Манат.
Битва произошла у порога террасы — секунда, две, не больше. Ним род пнул ареса в голень, ломая тому ногу, обнаженная кость вспучилась белыми иглами. Арес достал до головы Зайдара, сдирая половину лица. Кулак нимрода едва коснулся правого плеча юноши, и оно выскочило из сустава. Арес пихнул открытой ладонью в грудь перса, ребра и ключица разлетелись на тысячу обломков, разрезая легкие Зайдара, пронзая его сердце. Идя напротив этого движения, нимрод еще зацепил большим пальцем левой руки шею Моншебе, вырывая гортань, артерию, жилы и мышцы.
Оба они упали на холодный мрамор.
Ихмет не чувствовал этого холода, не чувствовал собственного тела; и боль всегда приходила лишь потом — да и вообще, успеет ли прийти сейчас? Кровь склеивала ему веки, левым глазом вообще не видел; мир отплывал от него в светлой утренней заре, солнце и зелень, и вода, и небо голубые, и лицо склоняющейся над ним эстле Амитасе.
— Его не должно было быть здесь, не должно было быть, о, Мать, не выдержу я этого снова, неужто Иероним не мог прислать тебя раньше?!
Никто меня сюда не присылал. О чем ты. Должна. А — нет. Разочарована. Только это уже не имеет никакого. Ждала кого… И все-таки. Больно.
* * *
Огонь не похож на какую-либо иную стихию; Огонь отличается от по своей природе от любой иной Материи. Единственный, он творит себя сам: из пламени — пламя, из искры — пожар. И единственный, он образуется посредством применения силы. Его единственного можно вообще создать, другие стихиии невозможно — а Огонь, да, имеется множество способов. Другая Материя существует сама по себе, независимо, а Огонь всегда требует какой-нибудь основы, топлива, носителя. Говоря вообще, — писал Теофраст с Лесбоса, — всегда и все, что только гори, находится словно бы в процессе творения, так как и движение; потому-то, даже если и рождается, всегда сходит на нет, когда нет топлива, и само по себе гибнет. Если бы Движение было стихией, в Материи обладало бы видом Огня.
Но Аурелия чувствует, что по сути своей Движение — это стихия, и она как раз отдается в его владение, замыкается в его морфе. Окологрудник, околоплечники, околошлем, вихревицы — очередные элементы доспеха, словно органы живых часов, сейчас обороты их шестеренок совпадут с ритмом ударов ее сердца, сейчас она объединится с ними в одной гармонии.
Распаленная, развибрированная, звенящая резонансом меканической энергии она вышла из палатки. Продолжался интенсивный обстрел перед штурмом, ежесекундно гремела какая-то из пыресидер, а пальба из кераунетов вообще не прекращалась. Аурелия согнула колени, околоножные и околоплечные эпициклы захватили огромные массы грязи; на мгновение она почувствовала себя словно голем, джинн, ига наци — но тут же сменила морфу, защелкнулись ажурные передачи доспехов, а стремительность, прибавленный ее вечно-движением, удлинил прыжок Аурелии двадцатикратно, посылая ее — огненную комету — над половиной лагеря, на склон под лесом, напротив разбомбленных ворот Колесницы.
Здесь готовилась к бою сотня Хоррора; чуть ниже, под склоном, демиург осы зоона неспешно выставляли в ряды сонных бегемотов. Аурелия приземлилась, согнув колени, вонзаясь на пус в размякшую землю — фонтаны грязи полетели во все стороны, послышались ругательства забрызганных солдат. Девушка выпрямилась. Этхерные доспехи в полумраке ранних сумерек предстала в виде серебряно-розовой тучи, пятна небесного света, расщепленного вокруг тела женщины вибрирующей призмой. Только внизу, вокруг ее стоп, икр и колен, где смерчи набухали черным от захваченных ге и гидора, лишь там глазам землян представала истинная природа доспеха, а точнее — его движение, природа движения, гармония шестой стихии, сила стремления. Этхеро-грязевые вокруг-голенники одинаково рассекали глину, траву и камни.
Наступило вполне понятное замешательство. Расступившись, воины Хоррора нацелили в Аврелию свои кераунеты и секатовницы.
К лунянке сделал шаг высокий бородач с гравировкой сотника на угольном нагруднике.
— Кто ты такая?
Неожиданно Аурелии захотелось сказать им правду — про Луну, про Госпожу, что, по сути своей, они служат Стратегосу Лабиринта — но тут весьма вовремя появился гегемон Обол, и искушение куда-то исчезло.
— Стратегос тебя вызывает, — рявкнул он девушке.
Ему не было видно выражения ее лица, затуманенного быстрым около-шлемом. Она кивнула.
Эстлос Бербелек уже забрался на свое верховое животное, высокого хумина-альбиноса. С седла он наблюдал за Колесницей через подзорную трубу. Аурелия отметила, что он надел лишь легкие доспехи, шлем свисал у луки седла.
Рядом, на могучем пегом жеребце, сидел герольд с древком развернутого штандарта в руке (нижний конец он вставил в стремя). Вопреки надеждам Аурелии, это не был штандарт Луны, но Острога: Красная Саранча.
— Знаю, что тебя искушает, — сказал стратегос.
Аурелия склонила голову.
— Кириос.
— Быть может, мне придется разочаровать тебя еще сильнее. Им известно, что прибыл Хоррор, но не знают, в каком количестве. Гляди. Вот уже четверть часа они не стреляют.
Аурелия выругалась.
Бербелек на это расхохотался.
— Так как же оно будет? Снова спрячешь доспехи?
— Дай приказ атаковать.
Опустив подзорную трубу, он хитрованисто подмигнул лунянке, выпрямился в седле — и поднял руку.
Запела труба.
Тут же к ним подскакали Янна-из-Гнезно, за ней капитан Полянский и сотник вистульской пехоты.
— Северная стена, — прохрипела Янна. — Десятка два москвичей пыталось сбежать через северную стену, хотели сдаться. Я что б я сдохла! Думаешь, с Крыпером что-то случилось?
Буууммп! — очередной котел с антидекстовым варевом полетел к городу. Фонтан огней пролился и на так уже горящие крыши. Аурелия охватила взглядом панораму Колесницы и окружающих ее полей. Только движение привлекало ее внимание; неподвижное для нее просто не существовало. По тесно застроенному городу, по его щербатым стенам скользнула совершенно слепым взглядом — оттуда уже никто не стрелял, не было заметно какой-либо активности.
Троекратно прозвучал свисток сотника Хоррора. Те уже были готовы. Стратегос тронул вожжи белого хумия, герольд ударил пятками под бока своего коня, Янна торжественно ругнулась. В рыке бегемотов, в непрерывном грохоте пыресидер и кераунетов, в ржании лошадей, в хрусте угольных доспехов Хоррора — начинался последний штурм.
Аурелия глянула вправо и влево: ровный ряд хоррорных, растянутый словно на параде. Одинаково одетые, с идентичными движениями, даже рост один и тот же — чуть повыше были только десятники. Раз, раз, раз, охваченные единой морфой, они ступали в нечеловечески мерном ритме — лунянку даже передернуло. Сейчас дело было не в обычном штурме укреплений, ударе в пролом, подобное построение просто не имело бы смысла — здесь главным и исключительным было лишь устрашение защитников города.
Традиции Хоррора были порождены непосредственно законами и обычаями Лакадемона. Непосредственно, то есть в непрерывности: Хоррору было почти что две тысячи лет. Но, если не о традиции, то следовало бы говорить об определенном стиле жизни: непрерывно меняя Материю, из которой он состоял, Хоррор веками и столетиями сохранял одну и ту же Форму — Форму непобедимого наемного войска. По сути, его не раз уже побеждали (когда складывались неблагоприятные условия или при безнадежном соотношении сил), но морфа осталась. Умирали одни солдаты, вербовались новые, самых разнообразных языков, верований и национальностей, из-под Антонов самых различных кратистосов — но Хоррор, его текнитесы сомы и психе, его стратегосы и аресы, его гегемоны и леонидасы постепенно и неумолимо втискивали всех солдат к одному виду. Подробности этой внешности, вида со временем менялись, ибо менялась текне и методы ведения войн, но сердцевина оставалась та же самая. Любой в Хорроре начинал от самой нижней ступени, и даже его верховные командиры подчинялись одной и той же Форме. В ней, среди всего прочего, помещалась абсолютная подчиненность, лакадемейский порядок питания и тренировок, а так же верность однажды взятым на себя обязательствам. История оставила примеры отступлений отдельных солдат, но никогда — Хоррора как такового. Воины всегда оставались верными силой лакедомонового патриотизма, но только охватывающего Форму, а не Степану.
Хоррор принимал контракты как кратко— так и долгосрочные. После завершения Войн Кратистосов, Рим, временно изъятый из-под защиты какого-либо кратистоса, заключил так называемый Вечный Договор, в силу которого Хоррор с тех пор должен был представлять собой дополнение и противовес вечно ввязывающимся в политику Легионам; и он представлял их до нынешнего времени. Договоры заключали отдельные Колонны Хоррора — одиннадцать европейских, семь африканских, семь азиатских — никогда совместно, чтобы никакое отдельное поражение не могло привести к уничтожению всей формации. Колонны не всегда действовали на собственной территории: половина Аксумейского Хоррора вот уже почти что два десятка лет располагалась на Британских Островах. Не всегда их контракты включали статью, позволяющую им в определенных условиях (например, при отсутствии конфликта) перейти на службу к суверену, предлагающему более высокое жалование. А даже если такая статья и была — весьма часто это было связано с многомесячным, а то и несколько-летним сроком предварительного извещения.
Стратегос Бербелек нанял все соединения Хоррора, которое можно было нанять в данное время. Постепенно, в течение ближайших тринадцати лет, под его властью окажутся несколько десятков тысяч отборных воинов. Вот только не было у него этих тринадцати лет. С печалью не сбывшихся надежд он отсчитывал каждый прошедший день.
Коленица должна была сдаться сейчас.
Они минули последнюю линию окопов, бегемоты прикрывали дорогу к воротам. Если со стороны Крыпера Цудзыбрата это было какой-то хитростью, пыресидры города должны были отозваться именно сейчас. Нет, ничего. Шли дальше. Аурелия двигалась длинными скачками рядом с белым хумием (языки пламени, алые флаги, трепетали у нее за спиной). Она не спускала глаз со стратегоса. Тот криво усмехнулся.
В Коленице отозвались колокола храма. Сначала один, потом к нему присоединился другой и третий; вскоре уже били все, что должно было быть запланировано заранее.
Бегемоты добрались до насыпи под воротами, двойным рядом гигантских туш открывая пехоте безопасный подход под стены. Вистульские солдаты с захваченного плацдарма выглянули из-за стены и развалин и начали давать приближавшемуся галопом стратегосу какие-то знаки, что-то еще кричали. Понятное дело, во всеобщем балагане их слова были совершенно непонятны.
В этот момент Аурелия подняла голову и заметила движение на настенных укреплениях, за четвертой, юго-восточной башней.
Огнем и жестом она показала Бербелеку.
— Они сдаются!
Коленица вывесила белый флаг.
Вистульское войско радостно завыло. Стратегос поднял десницу, и трубач протрубил длинный сигнал «Товсь!», а сотник Хоррора протяжно засвистел. Ведь это тоже могла быть хитрость. Шли дальше.
Иероним Бербелек въехал в Коленицу после двух бегемотов, которые, до конца разгромив южную башню и окружающую ее стену, сразу же взялись давить высоко наваленные уличные баррикады.
За окнами и на крышах окружающих зданий могла скрываться сотня москвичей с кераунетами. Стратегос не спешился, не скрылся за рядами вистульцев, любой без особых проблем мог его подстрелить — на белом хумие, в блестящем нагруднике, с обнаженной головой и открытым лицом, под родовым штандартом, его было видно и можно было узнать издалека.
Но никто не стрелял.
От сохранившейся после прохода бегемотов боковой баррикады подбежал Сеок Ногач, старый сотник гаэльской пехоты.
— Их нет, эстлос. Отступили пару десятков минут назад, все. Вон там стояли картечницы — так нету, с собой забрали. Погляди, эстлос!
Слева, из глубины ближайшей поперечной улочки выбежал конь в полном приборе, с привязанной к луке седла белой простыней. Подкованные копыта твердо били по мостовой. Конь заржал, завертелся на месте, помчал назад; простыня тянулась за ним шлейфом.
Стратегос спешился с хумия, кивнул Оболу и Янне.
— Входить пехотой, квартал за кварталом. Сначала стены и башни — Сеок поведет. Хоррор — за мной. Прекратить обстрел. И пусть кто-нибудь остановит этих чертовых звонарей! Пошли.
На улицах ни души. Тучи дыма от горящих кварталов (северо-западной, западной) поднимались в неожиданно ставшем безветренным небе словно кладбищенские привидения; и они шли приблизительно в том же направлении, под ковер пепла, к зареву пожаров. Аурелия выдвинулась на пол-шага перед стратегосом. В этой пустоте и неподвижности, в тяжелых вечерних тенях, в смраде земного города — она считывала десятки неясных угроз, угрозы очевидные и такие, которые лишь предчувствовала, для себя и для него. Это была уже не война, нечто иное, нечто большее, так на войне не поступают.
Она вспомнила одно из любимых изречений отца: «Недостаточно, что я одержу победу. Мои враги должны еще проиграть».
Стратегос Бербелек шел медленно (за ним черные ряды Хоррора, нажившись двойными, тройными стволами и кривыми лезвиями), разглядываясь по сторонам, останавливаясь на каждом перекрестке. Подзорной трубой, которую держал в левой руке, постукивал по высоким голенищам кавалерийских мягких сапог. С любопытством заглядывал в перспективу улиц, мимо которых они проходили. Ему необходимо было хорошенько запомнить эти улицы. Иронично усмехался.
Рынок. Во всяком случае, площадь, к которой стекаются улицы. Посредине два колодца с низкими срубами. Но прежде всего — люди. В первый раз они встретили живых защитников Колесницы.
Впрочем, здесь были не только горожане, но еще солдаты Урала и Москвы: несколько вооруженных людей, сидящих на срубах и стоящих вокруг них. Еще больше солдат стояло сзади, в двух узких улочках — пара на лошадях, все с оружием в руках. Аурелия высматривала штандарт Ашавиллы. Ситуация была, по крайней мере, странная; все они, казалось, чего-то ожидали. Неужто и вправду ожидали прибытия Бербелека?
Потом она не раз будет размышлять: а что здесь, собственно, происходило? Что разыгралось в Коленице перед входом Бербелека с войсками, что, войдя, застали именно такую ситуацию, которую застали — этот молчащий, неподвижный театр вокруг колодцев и готовых бежать солдат, стиснутых в северных улицах? Что они сказали один другому, что думали, что делали — до того, как пал занавес полной перепуга тишины?
Это потом — а тогда Аурелия, не задумываясь, прыгнула к стратегосу, заслоняя его огненным вихрем. Хоррор разбежался в две стороны, вливаясь в рынок под стенами домов, заскакивая вовнутрь их через окна и двери, раздались первые выстрелы и крики раненных, убиваемых, треск разбиваемой мебели; угольные воины вдирались все глубже, занимая очередные дома, очередные этажи…
Никого уже не ожидая, стратегос шел к колодцам. Собравшиеся там москвичи вскочили на ноги — семеро мужчин, две женщины — все так же, без слова и без какого-либо объясняющего жеста; бегающие глаза, ничего не выражающие лица, нескоординированные движение, лысый уралец потянулся к опиравшемуся о сруб кераунету…
Аурелия метнулась из замаха бедренных эпициклов, низвергнулсь на него в облаке багрового жара; плащ удальца загорелся еще до того, как она рассекла мужчину правой вихрукавицей вдоль позвоночника, а поднятой орбитой ураноизы левого околоплечника снесла ему голову.
Они разбежались во все стороны, путаясь в собственных и чужих ногах. Аурелия переломала оставшиеся кераунеты.
— Ты! — рявкнул Бербелек.
Лунянка оглянулась.
Стратегос указывал на одного из удиравших мужчин, высокого брюнета в доспехах, украшенных перьями феникса; тот убегал тылом, не отводя взгляда от Бербелека — он, скорее, шел, чем бежал, шажок за шажком — теперь же застыл.
— Ты! — снова рявкнул Бербелек и указал рукой в рукавице покрытую пеплом мостовую у своих ног.
Цудзыбрат сделал шаг вперед, левая нога, правая нога, раз, другой — стратегос не отвел взгляда, не опустил руку — все ближе и ближе, у него дрожали губы, ему очень хотелось отвести взгляд от лица Бербелека, но не мог, потому лишь сжимал кулаки и трясся все сильнее, на последнем шаге он пошатнулся, как будто его покинули остатки сил, и пал перед Бербелеком на колени, с протяжным, животным воем охватив того за ноги и прижимая к ним голову, ниже, еще ниже, пока, наконец уже не целовал, вылизывал, слюнявил покрытые грязью сапоги стратег оса, а тот глядел на него сверху, о чем-то задумавшись. Аурелия не понимала, что означает эта легкая гримаса, ироничное искривление губ, усмешка — не усмешка, что он испытывает, когда вот так похлопывает Крыпера Цудзыбрата по голове и что-то успокаивающим тоном урчит:
— Ну ладно, ладно уже, таак, я знаю, Крыпер, уже скоро, болеть не будет, ну, ну, ну…
Той ночью впервые не прошел дождь. Крыпер Цудзыбрат горел до самого утра.
ФЕРУС, АУРЕУС, ЭТХЕРУС
«Тучелом» бросил якорь у барбакана[21] острога уже ночью, домашних разбудил лай собак. Аурелия спала на палубе оронеигесового аэростата каменным сном, собственно, для нее уже началась лунная ночь, тело требовало отдыха, тело и разум, несколько сотен часов ежемесячной летаргии. В конце концов, ее разбудили силой, поскольку стратегос отсылал «Тучелома» с очередной миссией, и нужно было всех пассажиров переместить в двор острога. Тогда-то она впервые увидела родовое владение Бербелеков-из-Острога.
Она увидела леса. Каменный барбакан, соединенный воздушным помостом с остатками ащитной стены, был повернут к юго-востоку, поскольку именно оттуда подходила к вершине холма дорога, ведущая от реки и прудов, здесь когда-то находились ворота и защищающие их башни. Теперь же, от всех этих топорных фортификаций остался один только барбакан, и именно к нему прикрепили веревочные трапы и железные якоря «Тучелома». В дрейфе он всегда поворачивался ангелом в сторону ветра. Аврелию разбудили после четырех, ветер дул с востока, поэтому, когда она спустилась с правого борта на вершину барбакана, то увидала бесконечную панораму пущи, тянувшейся вплоть до южного горизонта, до едва видимой, затуманенной линии гор. В эту пору дня солнце окрашивало все, накладывая медовый отблеск на зелень, зелень и зелень — Аурелия стояла над целым морем зелени. Заспанная, зевающая, она позволила провести себя по внутренним лестницам барбакана, через двор имения и на этаж его западного крыла, где без слова погрузилась в пахнущую весной Земли постель, заново погрузилась в свой огненный сон.
В очередной раз она проснулась среди ночи, боль полного мочевого пузыря заставил ее схватиться с постели; какое-то время она не понимала, где находится, что это за тюрьма такая ледяная, только лишь коснувшись холодной, кирпичной стены, вспомнила Бербелека, Землю и Острог. Аурелия вышла в темный коридор. Прикусила язык, кожа засвербела, в тусклом свечении собственного пота она нашла лестницу и двери, ведущие на задний двор, там сразу же начинался одичавший сад и — без перехода — лес. Наверняка, во дворе имелись купальные помещения и санитариум, но лунянка и не собиралась их искать — присела за низкой вербой. Красная от пыра моча прожгла траву, в воздухе повисла резкая вонь. Возвращаясь через двор, девушка заметила темный силуэт на лавке под стеной дома. Она остановилась, стиснула кулаки, сделалось светлее. На лавке сидела старуха, завернутая в цветастую шаль, в седых волосах выделялся коралловый гребень. Старуха глядела на Аурелию, щуря глаза. Затем пошевелилась, левой рукой выгладила черную юбку, правой же подозвала лунянку; блеснул перстень с синим камнем.
Аурелия медленно подошла к ней.
Женщина повторила жест, и девушка присела возле лавки; теперь старуха могла присмотреться к ней, не задирая головы. Она провела холодными, костлявыми пальцами по щеке Аурелии, по безволосому черепу, снова по щеке, шее, ключице, груди, предплечью. Где-то в глубине чащи завыл волк. Женщина тепло улыбнулась; Аурелия тоже ответила улыбкой.
Старуха отправила ее жестом головы.
— За лестницей, белые двери, красный косяк. — Она произнесла это по-гречески, когда Аурелия уже повернулась к ней спиной. Голос у бабули был мягкий и звучный, чуть ли не девичий.
В третий раз Аурелия проснулась в Остроге к завтраку — запахи горячих блюд заполняли дом наравне с лучами утреннего солнца, слюна сразу же собралась во рту, лишь только вышла из санитариум за лестницей. Девушка вернулась в спальню, чтобы накинуть на себя какую-нибудь одежду. Оказалось, что во время сна у нее забрали все, даже сапоги и ту кавалерийскую куртку, которую она выиграла у хуратского сотника. Остались лишь этхерные доспехи, закрытые в маятниковом сундуке. В ящике под ложем зато обнаружила с десяток юбок и платьев, некоторые на вид очень дорогие, пелерину, меховую душегрейку, сандалии и кожаные сапожки. Наверняка, у нее не будет оказии поносить чего-нибудь подобного — а ведь в ней все время дремало то детское любопытство, желание лично испытать все иное — поэтому надела светло-желтое платье херсонского покроя, с высоким воротником, длинными рукавами, закрывающее грудь и сжимающее талию. Аурелия подкатила рукава до локтей и спустилась в столовую.
Там уже завтракал король Казимир IV.
— Кириос.
— Встань, Аурелия, встань.
Стратегос Бербелек сидел по правой руке от короля.
На Казимире не было каких-либо регалий, простая белая рубаха, но лунянка знала, что это король, знала его лицо по гравюрам в вис тульских или готских газетах; опять же, ей была знакома монаршая морфа.
— С Луны, так? — буркнул король, откладывая вилку.
— Подойди, подойди поближе, — махнул девушке стратегос.
— Кириос.
Аурелия мигала, все еще сонная, наполовину погруженная в жарком сне — ведь для нее на самом деле все езе длилась ночь. Какую их беседу она прервала? Спускаясь, она слышала голоса, но вис тульского не понимала. Кроме этих двух, за высоким дубовым столом сидел Антидектес и мрачный бородач с цепью бюрократа на груди. За их стульями стояли слуги в ливреях вис тульских цветов.
Король внимательно приглядывался к лунянке, сложив руки на груди и выдув мясистые губы.
— Мне говорят, что вы живете там, словно саламандры. Ты умеешь извергать огонь?
Бюрократ склонился к Казимиру.
— Эстлос…
— Что? — рявкнул король. — Хотелось бы знать, за что подставляю голову. Этот капитан, как там его, Полянский, если писал правду в своих рапортах — ведь Иллея не выслала ее сюда без цели, люди уже начинают говорить, еще ничего не знают, но уже болтают о Полуднице и Пепельной Госпоже, что от ее дыхания сгорела половина Коленицы и тому подобное — так что, если Иллея может сбросить сюда армию таких вот — ну, как там они называются?…
— Гыппирои.
— Гыппирои. — Казимир вынул из рукава платок, высморкался. — А может? Вот скажи — как тебя там?
— Рытер Аурелия Кржос, кириос.
— Потому что Иероним рассказывает мне тут всякий страшные сказки, но пока что Чернокнижник у меня здесь, под боком, а Иллея, вона где, на небе.
— Небо он тоже отравил, — буркнул под нос Антидектес, подсыпая себе маковницы.
Аурелия глянула на стратегоса. Эстлос Бербелек пожал плечами.
— Если бы она хотела, вы все давно бы уже лежали у ее ног, — сказала девушка. — Кириос, — склонила она голову.
Король и бюрократ обменялись несколькими фразами по-вистульски; подключился стратегос. Казимир через мгновение уже бил кулаком по столу, так что подпрыгивала серебряная посуда. Слуги отступили под стены. Даже софистес перестал есть. Но тут стратегос рассмеялся и положил руку на плече короля. Аурелия затаила дыхание. Король повернулся к Бербелеку и начал ему что-то тихо объяснять. Эстлос Бербелека качал головой, Аурелия отступала к двери. Король снова высморкал нос. Стратегос рассыпал соль на дубовой столешнице и начал в ней что-то рисовать кончиком ножа. Казимир IV приглядывался к этому с миной столь же мрачной, что и выражение на лице придворного бюрократа. Аурелия вышла, босые стопы не издавали ни звука на старинном паркете.
В коридоре ее перехватила Янна.
— Ну, и какого ты туда полезла? — шипела она, таща Аврелию за локоть снова к западному крылу. Только сейчас девушка увидела солдат в королевской униформе, расставленных у лестниц, у дверей и в сенях, множество их крутилось на улице. Графитовая чернота хоррорных мелькнула всего раз или два; стратегос забрал с собой на «Тучелома» только десяток Хасера Обола. Они прошли мимо ряда внутренних бойниц. На внутреннем дворе, в тени развалин крепостных стен стояли высокие повозки королевской свиты.
— Ну, и чего это ты так разоделась? Тебя, видно, приняли за бог знает кого, раз вообще впустили. Ты же должна спать, разве не так? И сейчас ведь спишь.
— Где тут кухня?
— Погоди, сейчас пошлю за чем-нибудь горячим. Но какого черта ты туда полезла. — Янна никак не могла этого переварить; покрикивая, она нервно дергала за повязку на левой глазнице. — Что ты там им ляпнула? Ведь все можешь испортить.
— И чего бы такого я могла?
По солнечному двору, между повозками, бегали собаки, породистые и беспородные, дворняги паршивой морфы, с вывешенными языками, целая свора, вздымая облака пыли, и ежесекундно взрываясь бешеным лаем — но это было единственное здесь движение. Прикорнувшие в тент солдаты спали или притворялись, будто спят. В безветренном воздухе деревья стояли неподвижные, свесив ветви. Одно только небольшое движение в небе — Аурелия закинула голову — это аист кружил над барбаканом.
Обе женщины присели за каменным столом под развесистым дубом. Перехваченная по дороге Янной служанка принесла кринки с молоком и медом, буханку хлеба, миску с копченым мясом, во второй парил гуляш, а в третьей была горячая уха.
— Что могла испортить, что могла испортить, — бухтела Янна, нарезая хлеб громадными кусками. — Наилучшее доказательство уже в том, что и сама этого не понимаешь. Эй, ты вообще в себе?
— Извини, у меня глаза просто слипаются.
— Боже мой, ну ты и ребенок еще…
Аурелия фыркнула сухим дымом. Сажа опала на принесенный сыр и яйца. Янна-из-Гнезно медленно стерла ее большим пальцем, который, в свою очередь, оттерла о рукав блузы, раз, два, три — вертикальные черные полосы.
— Дитя, совершенное дитя. Не знаю, какую роль он тебе предназначил, но гораздо больше можешь напортить своим незнанием, так что — ешь, почему не кушаешь — так сто, по крайней мере, предостерегу тебя на будущее.
— Ммм, перед чем? Откуда он вообще тут взялся? Король Вистулии. Я не знала, что мы летим в Острог на встречу с ним; эстлос Бербелек должен был заскочить домой. Ведь у стратегоса есть еще здесь какая-то семья?
— Ты думаешь, зачем ему была та победа в Коленице?
— Убедить Казимира. Тот даст ему армию, пойдут с Тором на Чернокнижника. Разве нет? Ну, именно потому.
— А ты попробуй поразмыслить как стратегос. Попытайся подумать как кратистос.
— Зачем. Ведь я ни то, ни другое.
— Тогда поверь мне на слово: ты могла все испортить.
— Король согласился.
— Что?
— Казимир согласился на все. Во всяком случае, согласится. Наверняка. Подай-ка мне вот это — спасибо. Согласится, эстлос Бербелек уже его направил.
— Ага. Значит так. Направил. Ну вот.
— А ты сомневалась? Он победит Чернокнижника, победит адинатосов.
Янна начала хохотать, вращая и тряся головой, так что седая коса обернулась вокруг шеи.
Аурелия доела суп и попустила завязки херсонского платья.
— Смеемся, значит.
— Ты и вправду считаешь, будто бы планы Иеронима именно таковы?
— Ну, он ведь собирает армию и союзников, организовывает наступление, сговаривает нратистосов против адинатосов; я сама была тому свидетелем.
— Подумай, дурочка: из этого выростает его мощь, такая морфа пред ним открылась — что даже Иллея авансом оплачивает для него войско, какого он только пожелает. Иероним был бы идиотом, если бы не принял всего этого; и он был бы совершенным идиотом, если бы сразу же после всего от этого отказался.
— Ммм, выходит. Ты говоришь, план таков: вытянуть из Госпожи как можно больше, завоевать как можно лучшее положение и удержать ее любой ценой. А все остальное, только ложь, которую отбрасывают по мере износа.
— Не все ищут лишь славной смерти на поле битвы. Есть рытеры, и есть те, кто их посылает в бой.
— Нет, — не согласилась с ней Аурелия. — Есть рытеры, и есть те, за кем рытеры идут в бой. Тот Иероним Бербелек, о котором ты говоришь — кого бы он за собой увлек, откуда бы черпал силы, как побеждал? Перед чем должен был бы покориться король Казимир. В Форме, основанной на лжи, силы нет. Почему он завоевал Коленицу, почему Цудзыбрат поддался? Месть была истинной, ненависть была правдивой.
Янна полила хлеб медом и теперь облизывала липкие пальцы.
— Обманывали тебя до сих пор великие текнитесы психе, девушка, — пренебрежительно чмокнула она.
— О, я верю, что именно это ты правдой и считаешь! — Теперь уже рассмеялась Аурелия, глаза у нее заискрились. — И, быть может, эстлос Бербелек сознательно позволил тебе так думать. Почему бы и нет? Обман гнездится в тебе. Спроси Антидектеса, в чем суть самых страшных болезней — проказы, гнили, оспы, рака — откуда они берутся в людях. Они не появляются у людей сильной Формы. Это сома отражает растрескивание морфы и внутреннее безумие, ткани бунтуют против других тканей. Так лжет тело. Вот — отверни-ка повязку, покажись мне. Ну, больше, больше. Ведь ты можешь позволить себе, так почему не наняла текнитеса сомы? Или никто из них уже не способен справиться со столь искривленной Формой? А? Ложь в тебе.
Янна бросала остатки колбасы собакам, те сбежались под дуб со всего двора, грызлись и толкались у ее ног, наиболее агрессивных она отпиливала подальше от каменной скамейки — но продолжала их кормить.
— Ну, ну, ну. Характерец; или это Святовид тебя коснулся, как с той старухой? — Она прищурила глаза от солнца, которое уже начало проникать под ветви дерева, и на лице прибыла сотня новых морщин. — Старуха Янна и молодуха Аурелия. Кто из них прав? Боги бросают кости. Боги не бросают кости. Но очень скоро мы сами убедимся, когда Иерониму придется выбирать: поступать ему так или иначе. Так что? Сколько поставишь?
— Это ты предлагаешь мне пари?
— Ага.
— Денег я не хочу.
— Знаю. На одно желание.
— Какое?
— На какое угодно.
— Нет. Я дала присягу.
— Тогда ничего такого, что бы было против твоей присяги.
Аурелия вытерла губы.
— Хорош. И ты — одно желание.
— Одно.
— Выгоню тебя в Херсон, в Землю Гаудата.
— Ну да, непременно.
Янна криво усмехнулась. Бросив собакам последний кусочек колбасы, она подняла глаза. Аурелия зевала во всю.
— Вот это так устала?
— Нужно возвращаться в кровать, а то упаду носом в тарелку. Спокойной ночи.
В четвертый раз она проснулась уже по-настоящему. Король со своими людьми уже выехал, и острожский двор казался пустым. А сколько людей живет здесь вообще? После того, как уедет стратегос со своими людьми — останется лишь эта тишина и пустота, и зеленый свет леса. Дело в том, что Аурелия проснулась в тот самый тихий час, сразу же после рассвета, и она ходила по пустым коридорам и высоким залам со стенами из древнего дерева (первый этаж главного здания был возведен исключительно из дерева, на фундаментах из черных от старости камней). Воздух буквально сиял и дрожал от весеннего солнца, врывающегося через каждое окно, бойницы и щели, но когда Аурелия вступала в тень этих стен, что помнили рождение и первую смерть Свято вида, ее охватывал чуть ли не материальный холод, шершавая ткань холода, саван темной сырости, дыхание паром исходило у нее изо рта и тут же стекало каплями. Именно так, по словам Антидектеса Александрийца, аэровые цеферы превращаются в гидоровые цеферы, архе горячая и влажная в архе холодную и влажную, ведь даже самостоятельные стихии рождаются и умирают.
Из сеней, завешанных головами чудовищ пущи, Аурелия вышла на двор — в клубящиеся тучи проснувшихся насекомых, в жаркое сияние — в сад, в лес. Обозначенная выжженными на коре рунами тропа спустилась прямиком к рыбным прудам Острога. Заросшие зеленой шубой воды казались плоскими полянами, растянувшимися среди сомкнутых рядов деревьев. Лохматый мужик лениво пихал сучковатой дубиной в одном из прудов. Увидав Аврелию, он раскрыл рот, замер в половине движения, чуть ли не спадая за выскользнувшей из рук веткой в темную воду. Лунянка отступила в лес. Эти деревья — здесь все растущее, растет дико, даже то, что садится и разводится человеком: яблони, пшеница, лук — наполовину дикое, рвущееся на свободу, к формам древнейшим, пред-человеческим, бесцельным. Здесь, в глубинном антосе Святовида.
Буквально через пару десятков шагов, когда свет просеки исчез между стволами, она совершенно потеряла ориентацию. Девушка шла так, как вели ее наклоны почвы, перепутавшиеся корневые системы, лабиринты то густой, то вновь редкой растительности. Она уже не могла избегать прикосновений леса, продиралась сквозь сырую зелень, паутины клеились к ее коже, растения обвивались вокруг ног. Все здесь было таким холодным и мокрым… Земля, она находилась на Земле, в мире грязи и хаоса. Но та же самая морфа отражалась и за пределами ауры Святовида — грязь и хаос, в телах и умах. Люди здесь какие-то недоделанные, недоформованные, растянутые между одной морфой и другой, без прямых линий и четких краев, неустанно пытающиеся помирить правду с ложью. Неужто все мы были такими, отсюда ли пришли, отсюда ли вытащила нас Госпожа? Неужто вселенная родилась из Лжи…? А стремится к совершенству, постепенно заменяя невероятное вероятным, неправдивое — правдивым. Эволюции и изменения закончатся в момент достижения Правды, которая может быть лишь одна, неизенная. Тем временем, живем во Лжи, живем Ложью, живем, потому что Лжем.
Девушка споткнулась об угловатый камень. Между замшелыми стволами открывалось выложенное плоскими булыжниками возвышение. В его средине — подошла, склонилась — был поставлен самый крупный камень, отесанный в виде пирамиды с гладкими боками. Теперь, естественно, тоже поросшими мхом. Пирамида была высотой в три пуса, но до половины ее закрывала куча насыпанного вокруг камня мусора. Разгребла его ногой — какие-то кости, черепа — присела на корточки — все похожего вида, жуки и многоножки убегают через пустые глазницы и под челюсти, когда она разгребает останки — не человеческие, эти черепа удлиненные, узкие, с низкими и плоскими лбами и клыками хищников — волки? Лисы? Собаки? Некоторые совсем уже ветхие, а некоторые, те что сверху, удивительно свежие, еще с кровавыми пятнами, не до конца очищенные червями. Кто их сносит сюда, с какой целью. Аурелия убрала их из под камня, ударила по нему открытой ладонью, затем стерла сажу. Как и предполагала, здесь была выбита надпись. Вистульские слова были ей не ведомы, хотя алфавит был латинский. Только одно бросилось в глаза: БЕРБЕЛЕК. Это могила, она стояла у могилы. Нашла арабские цифры: 1161–1179. Какой-то родич стратегоса. Стала искать имена рядом с фамилией. НАДИЯ. РЕГИНА. СЛЮВА. Быть может, это просто вистульские слова, которых она не понимает. Стратегос никогда не упоминал о ком-то таком. Может, это другая ветвь семейства? А есть ли у него вообще какое-то семейство?
От могилы отходило несколько тропинок, Аурелия выбрала, на первый взгляд, наиболее вытоптанную. Через десять с лишним минут она вышла на берег реки. Болотистая земля круто обрывалась к мутной, желтой воде. Тропа вела вправо, где на расстоянии в стадион берег опадал к широкому броду, раскрывающемуся на другом берегу в овальную поляну с десятком деревянных халуп. Одна из деревушек Острога, ленное владение Бербелеков. Уже дымили трубы, между постройками крутились люди. Аурелия прошла дальше, к деревьям, и уселась на поваленном стволе, наполовину закрытая зарослями. Отсюда она безопасно могла приглядывать за земной жизнью. Весьма часто это былор ее основным и единственным занятием, когда путешествовала со стратегосом по суше, морям и по воздуху над половиной земного шара — отступала в тень, смотрела и слушала. Все эти дни и ночи ничего другого для работы у нее не было. Даже если бы и хотела поговорить — все равно никто бы ее не понял, даже среди тех, кто знал греческий язык.
Даже с эстлосом Бербелеком ей не дано было встретиться в Остроге. Через Порте она узнала, что все дожидаются лишь возвращения «Тучелома», стратегос уже договорился с кем-то о встрече — тоже с королями? Хасер Обол проговорился о массовой переброске двух Колонн африканского Хоррора на границу с Вавилоном. Неужто стратегос и вправду готовился к фронтальному нападению на Семипалого? Без поддержки Эгипта, без поддержки ефремовых измаилитов и князей Инда, без перемирия с Македонией? Или, возможно, он уже получил эту поддержку? Тогда, с чьих земель ему придется проводить это нападение? С чьих? Неужели он, все-таки, рассчитывал на то, что Навуходоносор будет смотреть на это сквозь пальцы? И это сейчас, когда Гипатия держит Лакатойю в плену?
Не то ее беспокоило, что ей не удается проникнуть разумом планы стратегоса, ведь потому-то он и был стратегосом, что конструировал такие планы, которых другие не могли полностью понять — но то, что в течение тех нескольких дней с пробуждения Аурелии до возвращения «Тучелома» эстлос Бербелек ни разу с ней не встретился. На какое-то мгновение лунянка даже подумала, что Янна-из-Гнезна, возможно, и права — и понимание того, что такая мысль вообще появилась, выгнало Аврелию чуть ли на целый день в острожские пущи, где ей не нужно было выносить чей-либо взгляд, стыд был исключительно ее. На Луне она бы с яростью моталась по спельникам и пыровищам до окончательной усталости тела и души; здесь же медленно бродила по долинам лесных ручьев и по оврагам, следя лишь за тем, чтобы не вызвать пожара. Встретила нескольких охотников. Значительно больше охотников, наверняка, видело ее, но она их не видела. Она поднимала в знак приветствия пустые руки. Неужели уже и здесь рассказывали о ней страшные сказки? Быть может, король Казимир догадывался правильно. Но если бы Госпожа ей запретила — голосом кого-то из своих гегемоном — Аурелия не полетела бы с Бербелеком. Следовательно, Госпожа желала, чтобы Аурелия сопровождала на Земле Стратегоса Лабиринта.
Чаще всего в Остроге ее видели они: охотники и звери — которых, не будучи ним родом, она не умела вовремя заметить и распознать, особенно хищников: горящие глаза во мраке и неожиданный шелест в зарослях. Леса Святовида были полны зверей, диких, самых диких, с морфой, которой не коснулось человеческое хитроумие, бесцельных, служащих исключительно целям Леса. Вскоре до нее дошло, что всего этого никак нельзя разделить — Святовида и леса — поскольку из не разделяли сами вистульцы. Во время своих путешествий Аурелия натыкалась на изготовленные ими топорные изображения, тотемные столбы, словно оси вращения разогнанной зелени, вбиваемые то тут, то там в соответствии с таинственным планом, не менявшемся на протяжении шаблоне — печать антома Святовида, но древнее самого Святовида. Ей вспомнилось одно из богохульств Антидектеса: сами по себе боги не существуют, но существуют их Формы, готовые для заполнения первой же встречной Мощью, рожденные вместе с рождением человека.
В усадьбе, кроме десятка хоррорных, Янны и стратегоса со слугами, по-видимому, не покидающими своих комнат в восточном крыле, проживало несколько пожилых вистульцев, с которыми, естественно, Аурелия никак не могла бы объясниться. От порте она знала о какой-то старенькой «хозяйке двора», комнаты которой находились под комнатами Иеронима — это, должно быть, была та самая эстле, которую видела в ночь своего второго пробуждения.
Аурелия встретила ее еще раз, в последнюю ночь.
Сразу же после заката прошел дождь. Луна гляделась в лужах внутреннего двора, странный вид. Сидя на каменном столе под дубом, Аурелия ела святовидовы груши и наслаждалась воздухом после ночного ливня — она знала, что об этом запахе после возвращения домой рассказать не сможет.
Смечками груш она плевала под колодезный сруб.
Седовласая эстле неожиданно появилась из тени сада. Рукава ее платья были высоко подкатаны, руки запачканы чем-то темным, нереальный лунный свет сгущал все краски. Старуха остановилась возле колодца, потянула журавль, опуская ведро в глубину, дерево громко затрещало. Аурелия молча глядела. Эстле вытащила ведро и склонилась, чтобы обмыть руки. И только тогда девушка узнала эту краску, отблеск этой черноты.
Она соскочила со стола.
Эстле оглянулась на нее.
— Это ты.
— Выходит, затем их держишь здесь, все эти своры собак.
— Аурелия, так?
— Кто это был?
— Моя дочка. Подойди.
Аурелия подошла. Эстле стряхнула ладони.
Читать бесплатно другие книги:
