Иные песни Дукай Яцек

М

УБРАТЬСЯ

Огни Кноссоса, рев бьющегося в волноломы моря, крик птиц, вонь большого города, огни Лабиринта — все это они оставили за собой. Черноволосая пастушка вывела пана Бербелека — через оливковые и фиговые рощи, через виноградники, по полевым тропкам и между участками неоморфированных хлебов — на зеленые луга, раскинувшиеся на склонах южных возвышенностей. Весь Кафтор — это горы скалистые и горы зеленые; боги неоднократно перепахали его вдоль и поперек, многочисленные землетрясения, извержения вулканов — это был край чудовищного беспорядка и усталости природы, пока Госпожа Иллея не взяла его под свои крылья. То ли здесь начал возрастать ее антос, то ли именно отсюда пошла она в мир? До сих пор нет согласия между культами и историками. Тем не менее, этот остров выкормился на ее груди первым, еще до того, кратиста выступила на север, на восток, на юг, выглаживая и упорядочивая керос, куда бы не ступила. В настоящее время Кафтор балансирует на границе трех корон: Чернокнижника с северо-востока, Семипалого с востока и Навуходоносора с юга. И, видимо, не вся морфа Лунной Ведьмы была отсюда стерта; разве не благодаря ей могли они сейчас, среди зимы, в сырые предрассветные часы короткого дня путешествовать по бесснежным лугам, одевшись всего лишь в легкие плащи, с сочной травой под ногами?

Едва лишь они свернули влево, на восток, над хребтом горы засветилась рваная линия зари. Пастушка указала посохом прямо перед собой, на холмы над Амнизосом и на растянувшийся ниже, к северу, порт. Он не знал ее имени, девочка не представилась, спрятав монету, лишь молчаливо улыбнулась. С того момента, как они покинули Кноссос, она не обронила ни слова. Шла неспешно, за что он был ей благодарен: несмотря на вшитый в дно заплечного мешка плоский оронейгосовый камень, тяжесть багажа выжимала из пана Бербелека пот и сокращала дыхание. Лишь столько, сколько сможешь унести, сказала ему Шулима. И будь готов не на недели, но на месяцы; это не выезд в загородное имение аристократа и даже не джурджа. Ты покинешь земную сферу, мир четырех стихий и людских законов.

Когда они встали на террасе холма над Амнизос, Солнце висело уже на высоте пальца над горизонтом. Земля понемногу согревалась, с расположенных ниже лугов поднималась белая мгла, которую разгонял утренний ветер.

— Площадь Алтарей, — отозвалась проводница, очерчивая посохом в воздухе окружность. Затем она обернулась к мелкому оврагу и указала на группу старых фиговых деревьев. — Эйлеития. — Затем к северу: — Амнизрс, Диа.

Пан Бербелек кивнул ей и со вздохом облегчения сбросил заплечный мешок.

Еще раз вежливо поклонившись, маленькая пастушка двинулась быстрым шагом, чуть ли не бегом, вниз и в сторону побережья. За каким-то холмом она полностью исчезла с глаз Иеронима.

По словам Шулимы, лунный контрабандист должен был прибыть на рассвете. Сейчас он наверняка наблюдал за лугом из укрытия, ожидая, пока пан Бербелек не останется сам. Иероним медленно прошелся вдоль склона и обрыва. Здесь осталось где-то около дюжины громадных камней в форме параллелепипеда — это и были те самые старинные алтари. После изгнания Иллеи были запрещены все культы, родственные ее морфе, особенно на землях ее антоса, тем не менее, в случае религии, подобные запреты часто оказывались не действующими. Камни не заросли сорняками, не покрылись мхом; на поверхности некоторых пан Бербелек заметил следы воска, горелые места, темные пятна (засохшей крови?), процарапанные рисунки. Издалека были заметны бычьи рога. После стольких веков к запретам относились не слишком серьезно. К примеру, в городе никто не удивился, когда чужеземец громко искал проводника к Гроту.

С Площади Алтарей и от края оврага открывалась ничем не заслоненная панорама Амнизос и темного, бурного моря до самого северного горизонта; рыбацкая лодка с ромбовидным парусом как раз проплывала мимо скалистого островка Дии. Пан Бербелек повернулся спиной к морю и спустился в чащу фиговых деревьев. Вход в Эйлеитийский Грот был скрыт за самыми старыми деревьями. Тропинка была, нельзя сказать, чтобы вытоптанная — тем не менее, она и не заросла. Иероним склонился к входу в грот, не видно ли там света, может, что-то блеснет в темноте. Почва спускалась здесь вниз не слишком круто, свод, пускай и не очень высокий, позволял свободно выпрямиться. После сужения «прихожей», пещера расширилась в длинную, шириной в пусов с двадцать камеру, что пан Бербелек увидел, как только минул это сужение и оставил за собой свет зимнего дня — поскольку Эйлеития сейчас пульсировала мягким, красноватым светом, заметным от самого входа. Кто-то разжег костер в самой глубине грота.

Спотыкаясь на покрытых маслянистыми тенями неровностях, на гравии и каменных обломках, пан Бербелек шел к свету, проходя мимо сталагмитов, сталактитов и могучих, широких сталагнатов, на которых были вырезаны (а может все это было искусством природы) фантастические формы: каменные сны о людях, животных, даймонах. Даже в этом слабом, мерцающем свете он видел бесчисленные рисунки и прочерченные изображения, покрывающие поверхности закопченных камней. На полу валялись какие-то тряпки, прогнившие деревяшки, огарки свечей, возможно, даже кости — Иероним споткнулся и на них.

Старик стоял на коленях возле небольшого костерка, повернувшись к входу боком. Он должен был услышать подходящего пана Бербелека, тем не менее, не обернулся. На широкие плечи была наброшена толстая куртка из невыделанной шкуры бездведя. В левой руке он медленно крутил глиняную чашку. Рядом с ним лежал джутовый мешок.

Пан Бербелек присел на корточки за костром. Белые, кустистые брови, грубые черты лица, бледная кожа — старик был родом не из этих сторон, скорее уже, с севера Европы, из ауры Тора. Шея и подбородок у него были покрыты сложным морфингом, проблескивающим через сморщенную кожу сталью и звериной костью.

— Благословения от Госпожи Благословений, Потнии Атаны, матери с сотней имен, — произнес пан Бербелек на диалекте койне.

Старец поднял свою чашку.

— Под землей обращаешься к Эйлетии, — захрипел он.

— Я разговариваю с тобой, эпистатес.

— Под землей Эйлетия слушает.

Пан Бербелек понял, что старик одурманен дымом гашиша или каким-то наркотическим напитком; на пьяного он никак не был похож. Иероним пытался заглянуть ему в глаза, но тот пялился в средину чашки, тяжелые веки закрыли голубые радужки глаз.

Иероним взял старика за плечо, потянул.

— Пошли, пошли, уже день, время уходит, ведь у нас же был уговор; разве не давал ты ей клятвы. Давай, выходи на свежий воздух, ну, нам пора идти.

— Все так, конец ночи, как я и обещал. На, выпей. — Он сунул в пальцы пану Бербелеку чашку с остатками темной жидкости на дне. — А как по-другому их встретишь? Сегодня точно так же, как и пять, десять тысяч лет назад. Он располагался здесь, точно в этом месте, небольшой лабиринт, прямая стена, только пятикратно завернутая. И нет ни следа. И сколько же здесь похоронено под ее именем, тоже ни следа. Но погляди на камни. Видишь их? Они выходят ночью, когда разожжешь хороший огонь, не слишком маленький, но и не слишком большой, и когда выпьешь молоко Маковой Богини. Морфа у них еще до-человеческая: головы животных на мужских и женских торсах; людские головы на торсах чудищ — даймоны, что жили с начал света. Может, поприветствуешь их? Поклонись им. Держи. Пей. Видишь?

Мерцающий свет костра скакал по стенам, сталактитам и сталагмитам, каменистым развалам, одна конфигурация уже почти что означающая что-то, вторая — протяжное бормотание темноты.

Пан Бербелек рявкнул проклятие и зашвырнул чашку в глубину пещеры.

— Встань!

Старик повел головой, распрямив плечи, он глянул на склонившегося над костром пана Бербелека, замигал. Тени прыгали по лицу и фигуре Иеронима.

— Да, эстлос.

Они вышли на Площадь Алтарей.

— Куда теперь?

— Туда, эстлос.

— С головой уже все в порядке?

— Да. Прошу прощения. Я уже старик.

— Погоди, мне еще нужно забрать мешок.

По склону на северо-восток, потом снова вверх по поросшему пальмами склону переформированной горы (уж слишком регулярной была форма), и к источнику холодного ручья, затем между развалин приморской наблюдательной башни, и вот уже снова вниз, и по холмам вдоль побережья — так вел пана Бербелека лунный контрабандист, старый Нану Агилатила, который, как он сам утверждал, помнил времена царя Атапоса Четырнадцатого, последнего из династии Кафторских Еверитов. Как будто бы устыдившись собственного поведения в Эйлетии, теперь он, на всякий случай, не позволял пану Бербелеку сказать и слова, продолжая тянуть громкую байку о давно уже минувших временах:

— Ее святыни, ее лабиринты, Кноссос, Фест, Закро, Маллиа, Сидон, Ретимнон, Гурния, Монастираки; здесь она родилась, здесь появилась на свет из тени, из под земли; здесь услышала свои первые имена. Что дал ей Восток, что дал ей Эгипет — пол, место между небом и землей; ибо родилась она тут. Если тебе, эстлос, будет дано увидеть ее, хотя бы издали… Ах, до сих пор есть люди, которые ожидают ее возвращения, хотя, естественно, чужаку этого вслух они не скажут: Чернокнижник садит на кол, Семипалый посылает на костер, КАзура рубит голову, Навуходоносор тоже голову с плеч — как же они ее боятся. Люди до сих пор есть — но все, что они о ней знают, это легенды о легендах. Все в молчании. И заметил, эстлос, как согласно здесь о ней молчат? Я посещаю Кафтор раз, пару раз в год. И в них западает все глубже, это самое молчание, эта глухая тоска. Ведь в первые века После Упадка Рима Кафтор в ее ауре снова сделался первой силой Средиземного Моря, как четыре-пять тысяч лет перед тем, снова он управлял всей морской торговлей, распространял свои колонии по побережьям Европы и Африки; именно отсюда, ты сам видишь эти руины, эстлос, отсюда ежедневно выплывали сотни кораблей, сюда свозили величайшие богатства всего света — в ее храмы, в лабиринты; до сих пор все их тайны так и не раскрыты, не верь официальным версиям, она созывала текнитесов ге из самых дальних стран, веками работали они в подземельях, в подводных гротах, кажется, имеются тайные входы из горных святилищ; и вот там расстилается самый крупный лабиринт, вечная Форма Земли, стойкая ко всем катаклизмам, по всему Кафтору, и даже еще дальше — под морским дном: коридоры на сотни стадионов, комнаты пыра, сокровищницы, черные дворцы, древнейшие алтари, города в камне. Когда-нибудь она вернется.

В полдень они остановились на вершине приморского обрыва, в сотне пусов над волнами, в грохоте рвущимися на клыках скалистого залива — ни один корабль не заплыл бы сюда, никто бы не спустился по отвесной стене — и Агилатила в первый раз замолчал, когда они ели холодный обед: сыр и сухари, запиваемые горькой агрыттой. Небо было серое, тучи низкие, распухшие злыми ферментами аэра и пыра, сильный западный ветер гнал их над островом, сбивая в массивные фронты, и, благодаря этому, на короткие мгновения показывалось грязное небо.

Сыто рыгнув, старый контрабандист вытянулся навзничь, подложив руки под голову. Пан Бербелек понял, что это не стоянка на полдороги, что они уже добрались на место. Он сидел рядом, на своем плаще, пожевывая стебель зимней травы. Две рыбацкие лодки отважно боролись с волнами и порывистым ветром, их низко опущенные паруса то появлялись, то исчезали на фоне темно-зеленой кипени.

— Пятьдесят лет уже служу ей, — бормотал Нану. — Один раз мне удалось посетить ее царство. Я не дурак, понимаю, что она обо мне даже и не слыхала. И сколько же таких, как я, которые удовлетворяются тихой надеждой, частенько платят за нее собственной жизнью. Мы проходим, а вы остаетесь. И что же вы думаете о нас на самом деле?

Пан Бербелек жевал стебель. Все-таки, это «мы» из уст Агилатилы произвело на нем впечатление, хотя он и старался это скрыть.

— Тебе же не хочется откровенности, — тихо сказал он.

Старик уселся, поглядел на пана Бербелека.

— Хочется.

Иероним выплюнул траву.

— Вы не люди. У вас нет собственной воли. Вами правит чужая Форма. Пятьдесят лет, и что ты с этого имеешь? Даже не видел ее. Умрешь, тебя забудут, ничто не сохранится. Безусловная верность пристойна только доулосам.

— Гляди, эстлос, они уже здесь.

Агилатила поднялся и начал махать руками.

Сквозь завал грозовых туч на севере пробилась каменная башня, спадая по дуге над морем прямо к оврагу. Пан Бербелек тоже встал и засмотрелся на чудесное явление. Минарет планировал в воздухе, лежа на боку, куполом вперед; из окон и галерей вывешивались длинные штандарты, стреляющие на ветру словно рукаты. Вдоль верхней части башни было закреплено узкое веретено аэростата, раз в десять уже, чем самая худая воздушная свинья. Веретено было черным, а камни башни темно-красными, огненный мрамор — только сейчас до пана Бербелека дошло, что она полностью была сложена из оронейгеса. Архитектору башни, явно, полюбились формы раковин, спиралей, разорванных окружностей, несимметричных дуг — именно так укладывались в ней вертикальные и горизонтальные этажи, площадки, завернутые в оскалившиеся на воздушную бездну колоннады, серпантинные террасы, окруженные статуями богов, людей, животных, даймонов. На носовом куполе стоял каменный ангел и хрустальной косой указывал направление полета, от его крыльев тянулись длиной в несколько десятков пусов белые ленты, разодранные бинты, сорванные с выздоравливающего ветром; у ангела не доставало левого предплечья; видимо, его забрало какое-то поднебесное препятствие.

Башня спускалась все медленнее, достигнув, в конце концов, уровня обрыва и повернувшись к нему боком. Собравшиеся на главной террасе люди (Агилатила криком обменивался с ними шуточками и ругательствами) забросили на вершину скалы пару десятков тросов с крюками.

Пан Бербелек указал на черные бока аэростата и идущий вдоль серебристый узор: спутанные терновники словно цепочка стальных молний.

— Не знаю этого герба.

— Не думал же ты, эстлос, что я заберу тебя прямиком на Луну? — засмеялся старик.

— Тогда чей же это аэростат?

— Изгнанники всегда держатся вместе. Король Бурь остается верен Госпоже Иллее. Опять же, по— другому ему и не пристоит. Перепрыгнешь, эстлос, или мне тебя связать?

* * *

Жизнь в Оронеее по сути своей не отличалось от жизни на поверхности Земли. В течение недели пан Бербелек нашел там одного врага, одного союзника и несколько подданных; а еще в него влюбилась некая ангелица.

Ангелы проходили мимо вознесенного неподалеку от края Оронеи Лунного Двора каждый день утром и на закате, когда отправлялись на жатву вихреростов, и когда возвращались назад. Ожидающие прибытия лунной ладьи путешественники выходили на луг перед Двором, присматриваясь к нерегулярной процессии. Ангелы были люди с аэровой морфой, потомки древнейших родов Оронеи, уже полностью пропитанные антосом Короля Бурь. Они носили богато изукрашенные доспехи из бронзы и железа, ноги и руки им обвивали цепи тяжелых украшений. Без них они были бы слишком легкими, естественное место ангелов находилось где-то между небом и землей. Это как раз они спускались вниз по вихреростам (стадионы и стадионы под плитой плоскогорья), ухаживая за ними и срезая в пору жатвы. Ангелы, даже если и сорвутся — не упадут. Даже когда они шли, смешавшись с толпой других сельскохозяйственных рабочих, их можно было распознать без малейшего труда: их волосы, если не обмотанные вокруг шеи или коротко подрезанные, вздымались за ними горизонтальной волной, расщепляясь в ореол отдельных локонов, когда ангелы поворачивали головы или делали шаг назад — словно воздух вокруг них обладал плотностью воды.

На полях и дорогах Оронеи лежал толстый слой ослепительно белого снега. Каждый день, чаще всего, перед рассветом, кратистос устраивал обильные осадки. Лунный Двор, точно так же, как и все другие дома (пан Бербелек не бывал в городе, но так рассказывали ему оронейцы), на крыше и на тылах имел огромные резервуары, из которых затем черпали дождевой или снежный гидор. После прибытия пана Бербелека выяснилось, что на Лунном Дворе уже пребывали в гостях двадцать пять путешественников, ожидавших прибытия ладьи на Луну; если учитывать слуг и постоянных обитателей Двора или же сезонных жильцов типа Агилатилы, оказалось, что воды может и не хватить на всех в тех количествах, которых они желали бы иметь, поэтому ее распределяли по порциям. Понятное дело, что величина порции соответствовала позиции, которую успевал выбороть для себя каждый из путешественников — так установилась иерархия (ведь какая-то иерархия устанавливается всегда), и это же было поводом для первых столкновений воли.

Как размышляет врожденный доулос? «Да ведь все это глупости, не стану я драться ради пары чашек воды, а эти идиоты пускай собачатся между собой». То есть, он уступает, и уже все знают его место — так рождается Форма. Как размышляет аристократ? «Ничья чужая воля не ограничивает моих поступков. Разве я клялся ему в верности, чтобы теперь исполнять его желания?» Подчиненность не входит в его натуру. Пан Бербелек потребовал для себя неограниченного доступа к воде, а когда этому воспротивилась одна из хельтицких жриц, Арианна, он заставил ее поцеловать свои ноги. Так он обрел верного союзника. Зато вечную вражду ему объявила дочка жрицы, Марианна, которой не исполнилось и двадцати лет. Большинство остальных путешественников лишь молча склонило головы.

Кроме пяти жриц из Хельтии ладью ожидала многочисленная группа цыган. Ведь кто, собственно, участвовал в этих тайных паломничествах к Повелительнице Луны? Ее почитатели, ее агенты, участники ее культов и культов, симметричных ее морфе, а так же многочисленные изгнанники, беглецы из под антосов враждебных ей кратистосов, искатели убежища за пределами земной сферы или же, наконец, софистосы, которые каким-то чудом смогли завоевать доверие проводников и оплатить путешествие на Луну — прекрасно зная, что уже никогда не получат разрешения покинуть ее, не после того, что сделал Элькинг. Но Госпожа до сих пор питалась тайнами, наиболее могущественной Госпожа была в неописуемом.

Из обрывистых разговоров во время трапез, из перешептываний слуг, из сплетен, подслушанных на прогулках через снежные заносы, пан Бербелек выстраивал истории отдельных путешественников. К примеру, двое молодых людей с анаксегиросовой морфой оказались разыскиваемыми всеми милициями Хердона профессиональными богоубийцами, Яном и Хеном Зарцог. Хердонские компании нанимали их, чтобы те убивали туземные культы. Братья отправлялись в дикие земли, находили жрецов, священные места и чудесные персонификации, после чего силой заставляли проводить ритуал покорности, в ходе которого местные подчинялись воле Анаксегироса или короля. Вся штука состояла в том, чтобы избрать для ритуала такую Форму, чтобы ни у одного дикаря не оставалось потом ни малейшего сомнения относительно могущества отдельных божеств. Братья Зарцог убивали богов вдоль восточного и южного побережья Хердона, оставляя за собой пепелища снов, золу мечтаний и трупы бессмертных. К несчастью, они обладали еще и чувством юмора. Когда стало известно, что они принимали дань от имени несуществующих повелителей, тут же создавая для остававшихся наполовину животными автохтонов безумные религии и иконоборческие мифологии, приговор прозвучал очень быстро. Богорождение является более грязным и опасным занятием, чем богоубийство.

Пан Бербелек обменивался с товарищами по ожиданию вежливыми замечаниями и осторожными шутками. Несколько раз он выбрался на прогулку в сопровождении пожилого франконского софиста, самозванного биографа Иллеи Коллотропийской, Шарля Донта. Катрина. Британская аристократка с веселым характером, тоже провела с Иеронимом несколько утренних часов; пан Бербелек подозревал, что та исполняла подобную функцию (функцию шпиона и агента Иллеи), что и Зуэя. Вместе они поднимались на вершину вала, заглядывали в пропасть. Катрина смеялась, бросая в закрытую тучами пропасть камушки и снежки.

Лунный Двор находился всего лишь в стадионе от вала, что тянулся вдоль края поднебесного плоскогорья. Эта земная плотина имела в высоту чуть ли не сотню пусов; утром и на закате тень от нее подкатывалась чуть ли не к порогу Двора. Местами вал превращался в самую настоящую крепостную стену, с воротами, калитками и нависающими помостами, с которых — на сложных подъемных системах — ангелы спускались в чащобу висячих садов и виноградников. Именно на валы опирались высокие пандусы и спирали Лестницы в Небо. К ней швартовались прибывающие в Оронею воздушные свиньи, поскольку Король Бурь отдал приказ, которым запрещал приближаться аэростатам к самому городу; в самом сердце антоса кратистоса странные вещи могли происходить со сжатым во внутренностях свиньи аэром, даже в случае столь небольших количеств аэра, которыми пользовались для управления высотой полета башен из оронейгоса.

Двор стоял у самой дороги, ведущей от города к одним из главных ворот в валу; рядом выстреливала ввысь арабская архитектура Лестницы в Небо, предназначенной для швартовки ладей с Луны. Пану Бербелеку очень хотелось понять, какую роль исполняют ворота города, в который ведут исключительно воздушные пути. Впрочем, город — видимый от Двора массивом ослепительной белизны или же рваной тенью в облаке тысяч развевающихся на ветру флагов — имел собственную стену и ворота в этой городской стене. С другой стороны (и как раз это пан Бербелек понимал прекрасно), Форма города без стен, без городских ворот всегда была бы не полной, слабой, искалеченной.

Теперь у пана Бербелека было множество свободного времени без какого-либо дела. В библиотеке Двора обнаружилось более десятка различных изданий и переводов книжки «Мое путешествие на Луну, и что я там видел» Фердинанда Элькинга; он читал ее еще в детстве, теперь же просто напомнил. Еще там были «Путешествия Гаудата», написанные Яном Гаудатом, «Сон Сципиона» Цицерона, «Фарсис» Ибрагима ибн Гассана. Вернулось чувство нереальности, сказочности всего этого путешествия.

А может, на самом деле он и не покидал Воденбург, может, заснул там в теплой ванне, во мраке тесного банного помещения, наконец-то перерезав себе вены, а все это — один долгий, предсмертный сон…? Или посмертный сон. Философы пишут, будто бы подобного рода предположений невозможно верифицировать; только пан Бербелек ясно видел, что оно не может быть правдой: тот Иероним Бербелек, в Форме которого помещалось самоубийство, не видел бы сны о таком Иерониме Бербелеке, что ведет джурджу в дикую какоморфию Африки, что заставляет сгибаться шеи женщин и мужчин, и который владее всеми прелестями дочери Лунной Ведьмы.

Он размышлял над тем, чтобы написать письмо Алитее. Из Оронеи в Александрию воздушные свиньи летали каждые две-три недели. В письме он мог бы написать то, чего не мог сказать — форма письма совершенно иная, позволяющая проявить некую отстраненную откровенность, уж слишком стесняющую, когда стоишь лицом к лицу с кем-то близким, с дочкой — особенно с дочкой. Совершенно не связанным стеснением можно быть лишь в присутствии лиц, мысли и чувства которых для нас ничего не значат. Всякая любовь, это определенный вид подчинения чужой Форме — матери, отца, любовницы, ребенка.

Тогда он не сумел закрыть собственное сердце, считая про себя сколь угодно долго; его прощание с Алитеей было коротким, сухим и бесстрастным — Должен успеть до лета. Ты говорила, будто бы не желаешь возвращаться на север, в Неургию. У эстле Лотте можешь жить столь долго, как только пожелаешь; впрочем, ты же знаешь, что Лаэтития тебя очень любит. Про Давида поговорим, когда я вернусь. Я нанял для тебя учителей. За деньгами всегда можешь обратиться к Анеису Панатакису; и только пускай не говорит, что таможенники вычистили ему кошелек. Шулима остается. Ее слушайся. Ты и так ее слушаешься. — Не нужно было все это приказывать. Шулима всем займется. Она, отражение Формы Иллеи, и Алитея, в которой, в свою очередь, отражалась форма Амитасе… В конце концов, богиня видит себя в морфе любой женщины.

И вот теперь в письме он напишет именно это: какую гордость ощущает в себе, отмечая в Алитее очередные признаки аристотелевой энтелехии, предчувствуя ее наивысшее развитие, всю ту красоту и силу, которых сама она еще не предчувствует.

Понятное дело, что письмо это он так и не отослал.

Ожидание, казалось, тянулось до бесконечности; это была единственная деятельность, с которой все находящиеся здесь могли предаваться с полнейшей вовлеченностью: ожидать. Некоторые гадали по тучам и звездам, по полету птиц и воздушных свиней, другие просто напивались допьяна. Цыгане играли в свои игры, абсолютно непонятные чужим. Хердонские богоубийцы жарили громадные количества до отвращения сладких оладий. А сам пан Бербелек ходил на вал, поднимался на вершину ворот и оттуда высматривал прибытие ладьи, заодно приглядываясь к работе ангелов и спокойному волнению гигантских вихреростов.

Так и застала его молоденькая ангелица. Закутанная в белый мех какого-то оронейского животного — а может и птицы, поскольку он казался сплетенным из миллионов голубиных перьев — она присела рядом (при каждом ее движении позванивали невидимые доспехи) и угостила пана Бербелека никотианой. Табак был в Оронее чрезвычайно дорог, он никак не желал расти в короне Короля Бурь, а свиньи из Хердона прилетали нечасто.

Пан Бербелек поблагодарил. Греческий язык ей был известен. Они закурили.

Ангелица размахивала ногами в тяжелых сапогах. Иерониму вспомнились Алитея и Клавдия Верона на борту «Встающего».

— У меня есть дочка твоего возраста.

Ангелица склонила голову, светлые волосы закрутились вокруг нее по кривой спирали.

— Зачем ты туда летишь? Ведь ты же не должен, ты сильнее их.

Действительно ли на Луну отправлялись, в основном, люди сломавшиеся, с разбитой Формой?

— Я должен командовать ее армией.

Ангелица подняла бровь.

— Она хочет вернуться?

Пан Бербелек пожал плечами.

— Как тебя зовут?

— Лоилеи.

Она протянула ему руку, перья зашелестели на ветру. Мужчина крепко сжал запястье.

— Иероним Бербелек.

На следующее утро она вновь очутилась у ворот. На сей раз — и он вдел это — она его разыскивала.

— Эстлос.

Иероним зыркнул на нее с подозрением. Та одарила его шельмовской усмешкой.

— Дедушка интересуется политикой, — сказала она, усевшись рядом, на привычном месте. — Сказал, чтобы я держалась от тебя подальше.

— Не слушаешься дедушку…

— Вистульский гром и молния, ха! Ну, и в скольких битвах ты победил?

— Во всех. Кроме последней.

— Он сказал, что ты можешь приказать мне зарезать себя, и я что я бы зарезалась.

Иероним решил позабавиться за ее счет; он повернулся к ангелице, взял за руку, склонился поближе.

— Лоилей, — шепнул он.

Та раскрыла свои светло-синие глаза еще сильнее.

— Да…?

Пан Бербелек ждал, не отводя от нее взгляда. Он не мигал, так что и она не могла мигнуть. Он видел, как ускоряется ее дыхание. Рука в его захвате начала дрожать, перышки меховой накидки тревожно шелестели. Ангелица раскрыла губы, но не была в состоянии издать из себя хотя бы звук. Он стиснул сильнее. Ангелица застонала.

— Что ты… хочешь… чтобы я…

Иероним засмеялся и отпустил ее.

Он снова обернулся к облачной пропасти. Вынул коробочку с никотианами, спички. Хотел угостить и ее, но, когда вытянул руку, ангелица схватилась с места и убежала, спрыгнув со стены прыжком диной в четверть стадиона — и быстро исчезла с глаз, белая на белом фоне.

Через два дня анонимный посланник принес в Лунный Двор для пана Бербелека первое любовное письмо от Лоилеи Икуцца. Там же был адрес, по которому можно было послать ответ. Иероним ничего не написал. На следующий день пришло следующее письмо. Никаких истерик, она писала спокойно, что мечтает только лишь о нем, и что будет ждать его возвращения во главе армии Иллеи Жестокой. В ответ он написал, чтобы она его не ждала. Лоилеи, в свою очередь, написала, что если не встретится с ним лицом к лицу, то Иероним не вынудит, чтобы она о нем забыла. Теперь уже пан Бербелек вообще не покидал пределов Лунного Двора, чтобы избежать такой вот «случайной» встречи. От последующей переписки он удержался. Письма от ангелицы приходили ежедневно и становились все длиннее. Она расписывала ему свою жизнь, рассказывала про амбиции и надежды, описывала историю рода и всей Оронеи. Ее греческий язык был неуклюжим и достаточно убогим, тем не менее, он передавал всю ту наивную откровенность, с которой Лоилеи открывала свои тайны. Пану Бербелеку следовало сжечь все эти письма; вместо этого он заботливо прятал их за обложкой собственного дневника. Он вспомнил, сколько подобных любовных признаний получал после всякой победы. Так чему удивляться? Такой была Форма стратегоса: он завоевывал. Ведь он ничего не запланировал, не желал, не имел намерений. Просто, все это лежало в его природе.

В час страшнейших кошмаров, где-то между полуночью и наступлением рассвета, раздался протяжный звук гонга, вонзающийся металлическими вибрациями в стены, обшивку, полы, ковры и мебель Двора, под одеяла и под сны его гостей. Проснулись все немедленно. Никому не нужно было их подгонять и объяснять, что означает этот звук. Все вещи давно уже были собраны. Путешественники спускались через промерзший холл и с крытой веранды выходили на луг и на дорогу к Ступеням, что были засыпаны снегом, искрящимся всеми цветами огней Двора. Доулосы и слуги высыпали с лампами и факелами в руках. Путешественники шли молча, склонив голову против ветра, в кружащих хлопьях гидора — над Оронеей как раз бушевала очередная метель. Пан Бербелек, хельтийки, цыгане, Донт, Катрина, шпионы и изгнанники, богоубийцы и славящие богов всуе — две дюжины закутанных в плащи и меха фигур. Снег перед паном Бербелеком был чистым и гладким, любой шаг ломал его замороженную поверхность. Но — если не считать этого морозного хруста — тишина. Слова заменяли облака пара, на каждом шагу вырывающиеся изо рта.

Даже и в глубоком снегу, на то, чтобы пройти стадион не требовалось более десятка минут. Вокруг Ступеней в Небо были развешаны десятки лампионов. Но самое сильное сияние исходило с вершины Ступеней, где светло-голубым огнем пылал громадный корпус лунной ладьи. Называлась она «Уркайя», что на языке, о названии которого пан Бербелек не спросил, означало «Подзвездная». Ее построили на небесных верфях для плавания через сферы Огня и этхера, посему именно эти стихии и составляли основу ее конструкции. Пыр означал свечение и жар, этхер означал вечное движение по кругу. «Уркая» постоянно пылала звездным огнем и вращалась сама вокруг себя.

Внутрь ладьи путешественники входили по растянутому над черной пропастью веревочному мостику; внутренности ладьи были темнее, чем внешние оболочки, наконец-то можно было перестать щурить глаза. Последний взгляд через плечо, когда ветер еще мечет в лицо замороженный гидор; освещенная тропка и темная Оронея за снеговым занавесом. Последний взгляд на «Уркайю», вращающуюся вокруг горизонтальной оси, вдоль которой и входят в пасть этого полупрозрачного скорпиона: гигантские клешни начинают разворачиваться в этхерные паруса, от пыровых бортов бьют клубы пара, багровое сияние пробегает вокруг змеиных колец «Подзвездной», спиральный хвост разгоняется в тысячах ураноизовых вечнодвигателях — расцветающая роза перпетуум мобиле. Горящий человек высовывается из застывшей на поворотной оси башки скорпиона и, окруженный облаком снежного пара, дует в черный рог: уууууууррммммм! Пора покидать Землю.

Пан Бербелек повернулся спиной к ночи и вступил в сияние.

* * *

3 януариса 1194. Начинаю дневник заново. Конечно же, я не владею пером с искусством Элкинга, но не простил бы себе, если бы не записал. Величайший глупец тот, кто доверяет собственной памяти.

Мы как раз покинули сферу аэра, ладья вступила в домены пыра и этхера. «Уркайя» обладает двумя брюхами: внутреннее, сложенное из ге, в котором мы проживаем, и внешнее, сквозь которое мы видим удаляющуюся поверхность Земли, уже освещенную, поскольку Солнце над нашими головами — точно так же, как и Луну, именно ее нам придется догонять. Три часа назад мы начали разворачивать основные крылья, и до сих пор их разворачиваем.

Делается все жарче. Все сбрасывают одежду. Луняне ходят обнаженными, их кожа на ощупь кажется болезненно распаленной — словно кожа Шулимы. Они пользуются странным греческим диалектом; понятным, но раздражающим ухо. Живут они в кабинах в этхерной голове «Уркайи» Сам я видел всего лишь нескольких, но экипаж состоит из не менее трех дюжин. Ладья громадная. Я прошелся по самому нижнему трюму ее внутреннего брюха, считая шаги: двести четырнадцать.

После ужина — когда Солнце перегнало Луну, выглядывая из-за нее огненной дугой — пришла черноволосая лунянка в этхерной бижутерии и сообщила, что капитан желает видеть меня; он примет меня, когда пробьет полночь. Мне качалось, что полночь наступила незадолго перед нашим отлетом с Оронеи, но у них здесь другие полуночи и другие полудни, другие цыгане проектировали часы для Луны.

Софистос Донт шепчет мне, чтобы я случаем не рассердил капитана (большинство пассажиров перешептывается, хотя никто их не подслушивает); что в жилах у них течет Огонь, и немного нужно, чтобы распалить ярость лунян; чтобы я покорно поздоровался и ничего не говорил. Идиот. Я надел кируффу из белого шелка, стилет с мантикоровым лезвием прячется в рукаве бесследно. И думаю: ярость. Ярость. Ярость!

— Оронейцы говорят, что тебя прислала Лакатойя.

— Кто?

— Вечерняя Госпожа. Дочь. Шулима.

Омиксос Жарник, гегемон «Уркайи», принимал пана Бербелека полуночным завтраком в своей личной кабине на носу, то есть, в голове ладьи. Все четыре низкие стихии всегда стремятся к центру вселенной, к центру Земли, и хотя пассажиры и члены экипажа перемещались по ладье, Землю — черную или зеленую — они неизменно имели под ногами, под прозрачной скорлупой из пемптон стоикхеион. Зато этхерные носовые кабины, вся голова скорпиона оставалась все время неподвижной, что, казалось, противоречило самой натуре ураноизы. Омиксос объяснил этот секрет звездной меканики пану Бербелеку без каких-либо просьб с противоположной стороны, видя любопытствующий взгляд гостя и ту осторожность, с которой он ступал по прозрачному полу. Все искусство этхерной алкимии именно в этом и заключается: на изменении вечного кругового движения архе ураноизы. Движения этого невозможно остановить, зато можно изменять его орбиту и направление — и как раз именно таким тонким меканизмом, складывающим миллионы круговых движений этхерных тел «Подзвездная» и является. А вот движение головы ладьи является «скрытым движением» Провего, невидимым изнутри, заметным лишь во внешнем сравнении; оно возможно, благодаря размещению головы на недвижной оси «Уркайи». Пан Бербелек пытался все это представить в соответствии со словами гегемона, но тут же почувствовал, как только что проглоченная пища подходит к гортани.

Блюда, поданные доулосами, по большей части были приготовлены из компонентов, рожденных не на Земле, во всяком случае, это были вкусы и запахи совершенно чуждые пану Бербелеку. Во рту они обжигали живым огнем, приходилось много и часто запивать; он попросил для себя чистой воды, лунное вино тоже обжигало рот. И дело здесь было не в том, что блюда эти были слишком горячими или острыми. Даже холодные, сладкие лунные фрукты (морфированные яблоки, груши, померанцы, арфаги, сливы) с трудом воспринимались земным организмлм.

Омиксос вскрывал длинным ногтем большого пальца скорлупки каргатов — после вскрытия каргаты взрывались краткими вспышками огня — и целиком глотал горящие плоды. Когда он смеялся, а хохотал он почти беспрерывно, искры сыпались у него из уст, ноздрей и уголков глаз.

— Ритер пыра, гиппырес[19], Всадник Огня — сообщил он пану Бербелеку, когда тот зашипел от боли, убирая руку от обжигающего кожу приветственного рукопожатия. — Это мы пойдем в бой.

Они пойдут в бой — какой еще бой? Об этом Иероним, конечно же, спросить не мог; Омиксос предполагал, что пан Бербелек обладает этим знанием, и признание в неведении было бы признаком слабости, актом несомненного самоуничижения.

Гипырои, скорее всего, представляли некий род рыцарской касты среди обитателей Луны. Поскольку лишь один Всадник Огня находился на борту «Уркайи» — ее капитан — пан Бербелек не мог различить, что в его морфе принадлежит морфе гиппырои, а что исключительно морфе Омиксоса Жарника. Ростом гегемон соответствовал пану Бербелеку, под кожей — будто из полированной бронзы — узлы мышц спускались, как на анатомической модели, с широких плеч на величественные предплечья, через торс и плоский живот в резную мускулатуру бедер и ног. Гиппырес был обнаженным и совершенно безволосым, на поверхности идеально шарообразного черепа отражался свет Солнца, Земли и звезд, пронзающий этхерные стенки головы «Подзвездной».

Кабина была оборудована весьма скромно, наверняка, чтобы не заслонять панорамы космоса — никакой мебели, никаких украшений, несколько брошенных на пол ковриков и подушек. Более всего глушило блеск звезд постоянное свечение ладьи; донимал и доходящий до самых внутренностей огненный жар.

— Лакатойя. Вечерняя Госпожа — сколько же это раз я возил ее вниз и назад? Последний раз, по-моему, года полтора назад, правильно; и она говорила мне, что, вроде бы, наконец-то нашла нужного человека. Слишком далеко все заходит, нечего ждать, Госпожа должна принять решение, как только это началось на океаносе, на южных островах, в Земле Гаудата, в Южных Льдах; кто знает, что там делается, в морозе. В снежных метелях. Лакатойя хотела, чтобы я спустился там прямо с неба, вот только «Уркайя» не выдержала бы тамошнего холода. Знаю, у Госпожи имеются свои причины, старая ненависть, так зачем ей спасать тех, кто ее Изгнал — только вначале это пришло к нам. Ты посетишь Обратную Тюрьму? Попроси, чтобы тебя отвезли туда. Нужно ударить как можно скорее.

Ударить. Как можно скорее. Пан Бербелек молча грыз горорехи. Меня используют, как я и знал, что Шулима меня использует, слепое орудие. (Ярость!) Действительно ли она не желала смерти Абеля? Ведь она наверняка не помешала планам Шулимы. Ярость! Но именно ярости от меня и хотят.

Он отрепал ладони, поднял взгляд на округлую тень Луны, которую «Подзвездная» нагоняла по более низкой дуге; Солнце в своем ежедневном окружении Земли было сейчас совершенно невидимым по причине окружающей Землю практически в том же темпе Луны — только изменение это родилось по причине изменения положения ладьи, а не из астрономической меканики. Солнце быстрее Луны. И в конце концов оно выглянет из за нее (или же из под нее, если ладья изменит плоскость орбиты). Тогда внутренне брюхо «Уркайи» затянут черным шелком, чтобы земляне не ослепли. А как же луняне в голове?

— Пока что ничего еще не было решено, — произнес пан Бербелек, высматривая в ночи Луны огни городов Иллеи. — Если цена будет соответствующей…

Омиксос Жарник захохотал так громко, что на бицепсах и груди запылали десятки маленьких огоньков, словно он выпускал огонь через открытые поры кожи.

— Хочешь с нею торговаться! Подкинешь ей цену и — «или согласен, или нет!» Ха!

— Раз ее дочка потратила так много времени… Думаю, что ей придется согласиться.

— Ха! — Всадник Огня стер с глаз золотые искорки. — Хотел бы я это увидеть!

— А вот скажи мне, — глянул пан Бербелек на гиппыреса, — какая цена будет подходящей за первородного сына?

— Ах!

Омиксос замолчал, подлил себе вина, а гостю воды.

— Месть, — произнес он наконец.

— Так.

— Кого ты винишь? Иллею?

— Мне кажется, что она желает купить мою месть, что именно так они все и спланировали. Не знаю, летел бы я сейчас, если не ради мести. Но сам я, видимо, о «мести» никогда не думал. Но вот сейчас вижу, что Форма именно такая. И так же это выглядит с их стороны. Обязательно ли он должен был погибнуть? Не знаю. Но помогло.

Омиксос сделался серьезным, почесал свой голый череп, внимательно глянул на пана Бербелека из под тяжелых век. Над его правым плечом восходила какая-то исключительно яркая звезда. Венера?

— Ты оказываешь мне честь своей откровенностью, — буркнул он; он и вправду чувствовал себя не в своей тарелке, никакой иронией здесь и не пахло. — Что я могу сказать, эстлос? Всего лишь раз видел я Госпожу Иллею, издалека, когда она принимала присягу гиппырои. Я не мудрец. Но. Но так. Почему ее называют Жестокой? Подумай. Она послала вниз, к своим величайшим врагам, в пасть величайшей опасности, свою единственную дочь.

Пан Бербелек кивнул.

До самого конца беседы форма ее удерживалась в меланхоличной тональности. Поднявшись, чтобы выходить, глядя, как гегемон «Уркайи» открывает перед ним дверь и кратким поклоном благодарит за морфу чистой откровенности, пан Бербелек понял, что по сути своей он выиграл и подчинил гиппыреса себе, хотя совершенно и не планировал этого; что это тоже является методикой, и на трон вступают и такими тропами.

Несмотря на боль, он крепко стиснул запястье Омиксоса.

— Лакатойя была права, — сказал Жарник. — Она сделала прекрасный выбор, эстлос. Именно такой нам и нужен.

— Кто?

— Кратистоубийца.

5 Януариса 1194. Крылья полностью развернуты, громадные полотнища этхера, диной в пять, семь стадионов. Самих их увидеть невозможно, свет проходит сквозь них; одни только их ребра, жесткая несущая конструкция, словно жилки громадных, космических листьев, только они одни видны на фоне звезд. Сейчас я запишу так, как мне объясняли: этхер вращается вокруг Земли по орбитам, зависящим от его концентрации, от скорости и от вида архе, с которыми он связан (в случае Солнца — пыра). Чтобы подняться с Земли на орбиту Луны, ладья должна захватывать своими «парусами» ураноизу, находящуюся все выше и выше, пока сама она не сравняется с эпициклом Луны; а хвост в данном случае служит дополнительным рулем. Именно таким образом ладья ходит галсами по небесным сферам.

Правы были те, что шептались. Через горячий воздух, заполняющий внутренние помещения ладьи, звуки проходили сотни пусов по тайным этхерным орбитам, стекая — словно горные ручейки — в темные закоулки и открытые перекрестья построенного из «ге» скелета «Уркайи». Тот, кто знал места пересечения невидимых орбит, мог подслушивать всех и каждого. Именно так подслушали Марианну Хельтитку, которая пыталась перекупить своими прелестями одного из цыган, чтобы тот приготовил ей аэровый яд; цыган спросил, для кого же это, она не ответила, но ведь всем и так это было прекрасно известно. Все это подслушала одна из женщин-штурманов «Уркайи», после чего передала гегемону. Не было никаких допросов, процесса, обвинений и просьб в признании. Омиксос приказал выбросить Марианну за борт.

Ей связали руки за спиной; на левую ногу надели пуриническую цепь. Лунные доулосы привели ее на корму ладьи, цепь закрепили к хвосту скорпиона и вытолкнули женщину в пустоту. Все это было прекрасно видно сквозь прозрачные стенки «Подзвездной». Луняне не стали смотреть, а вот пассажиры собрались на корме. Арианна беззвучно рыдала, прижимаясь лбом к горячей ураноизе. Пан Бербелек стоял за ней, держа ее плечо. Дочь жрицы кружила на длинной цепи вокруг вибрирующего тысячами вечномакин хвоста «Уркайи». Наверняка она кричала, судя по широко раскрытому рту, но внутри ладьи им ничего не было слышно. Первый час она металась так на привязи, пытаясь освободиться от цепи или подтянуться к хвосту — но все безрезультатно. Потом на ней начала тлеть одежда, отпадая все большими кусками. Постепенно сгорели и волосы. Несчастная кашляла и царапала горло — мало аэра, слишком много пыра, легкие не выдерживали. Около третьего часа она зацепилась бедром за эпицикл какого-то крупного выступа ураноизы, и этхер вонзился ей в тело, разрывая кожу и мышцы, раздавливая кости. Огонь тут же прижег рану. Около четвертого часа она потеряла сознание. Около шестого — снова пришла в себя: теперь уже горела вся кожа, этхер вжирался в кровоточащую плоть, от лица осталась лишь бурая маска черепа и кровеносных сосудов. На седьмой час из-за Луны взошло Солнце.

7 януариса 1194. Мы догнали Луну. Сейчас входим в сферу ее Воздуха. Солнце уже значительно опередило Луну, сферы этхера загорелись красным, белым и синим цветом. Мы живем здесь в коконе черных шелков, только в них можно чувствовать себя в безопасности. Луняне ходят в омматорах из угольных кристаллов, это выглядит так, будто из глазниц у них выросли остроугольные камни. Говорят, что это уже конец, что сегодня или завтра мы пристанем. Они уже начали сворачивать паруса; черная поверхность Луны под нами; неожиданно она сделалась центром Вселенной, а не Земля над головой; космос перевернулся — я этого никак не пойму, ведь не может же быть два центра. Хвост скорпиона бьет словно сумасшедший, этхерный панцирь кружит в лунном аэре. Мы падаем в темноту.

N

СВЕТ ГОСПОЖИ НАШЕЙ

Горит, горит, горит все: воздух, вода, земля, тело пана Бербелека. Даже когда он стоит недвижно под черным небом — зеленая Земля посреди вечно мрачного небосклона является единственным источником света, ночь окутала Луну, длинная, двухнедельная ночь — но даже сейчас пыр, связанный здесь с каждой живой и неживой материи, проникает через кируффу, сквозь кожу, прямо в кости и сердце пана Бербелека. Всякий вздох раздражает гортань и режет легкие, всякий глоток слюны прожигает горло, всякий шаг — это новый жар земли под подошвами (луняне ходят босиком), всякое перемещение — это перемещение через ад.

Понятное дело, что огня не видно, не видно и пепла, кируффа не дымится, кожа пана Бербелека едва покраснела, словно болезненно загорела. Солнце еще не опередило Луну настолько, чтобы показаться на небе над краем Кратера Мидаса — но концентрация архе пыра в лунной атмосфере не зависит от поры дня или месяца.

Хотя кратиста Иллея провела здесь более полутысячи лет, ей так и не удалось притянуть эту планету к форме, полностью соответствующей ее натуре — человеческой, земной, дарящей жизнь, упорядоченной. Ведь субстанция рождается именно из такой Материи, которая доступна на данный момент. Луна Госпожи Благословений рождается из Огня наивысшей сферы Земли, из чистой ураноизы, а так же из низких стихий, последовательно освобождаемых из этхеричных цефер, в которых те связаны во всех небесных телах. Все эти поля, огороды, сады, виноградники, на которые пан Бербелек глядит сейчас с вершины спальника, все это родилось и выросло из стихий, самостоятельно очищенных от ураноизы в короне Лунной Ведьмы. Именно так, в масштабе столетий и тысячелетий, черная и мертвая Луна перетекает к Форме рая, золотой страны урожая и счастья, которую Потнии не дало было создать когда-то в Садаре.

Пока же что для пана Бербелека это страна пыток. Он ходит медленно и говорит лишь шепотом, удерживаясь от глубоких вдохов.

Спельник тянулся вдоль всего имения Обкоса, до самого восточного склона кратера. Подобные жилы ураноизы видимы с Земли как более светлые полосы на лице Луны, места, чуть получше отражающие свет.

Несколько десятков лет назад поверхность этого спальника выгладили, и теперь он служил главной внутренней дорогой имения (такие лунные латифундии называли «имопатрами»). Дорога вела от самой династозовой рощи, на юго-западе, до Карусели на северо-востоке: шрам пуринического этхера, выступающий из почвы Луны будто обнаженная ее кость, костомаха длиной на сотни стадионов.

С хребта спальника, с высоты в несколько десятков пусов растягивался царский вид на возделанные поля грыза и сады, где работали крестьяне и невольники Омиксоса. Кроме того, кратер Мидаса был источником одного из популярнейших сортов лунных вин — именно таким, мидасским вином Жарник угощал пана Бербелека на борту «Уркайи».

В зеленом свете Земли вся эта панорама вызывала впечатление погруженной в подводную тень, словно бы Имопатра Мидаса на самом деле располагалась на дне океан оса, воды которого, посредством какой-то тайной алкимической трансмутации сделали возможными для дыхания.

Аурелия Кржос, которая бежала по вершине спельника, опередила Иеронима на добрый стадион; теперь же повернула обратно. Племянница Омиксоса Жарника тоже была урожденным гиппыресом, твердую мускулатуру ее безволосого тела можно было бы использовать в качестве образца для статуи Артемиды Охотницы. Гиппырес движется с тем большей энергией, чем большей стремительностью обладает данная часть его тела, тем больше пыра выбивается на поверхность темной кожи. Бегущая трусцой Аурелия с каждым рывком ног и рук выжигала в воздухе пламенные полосы, послевидение которых калечило зрачки Иеронима; вокруг предплечий, а ними она размахивала сильнее всего, на доли секунды вырывались гривы белого огня. Даже когда она остановилась после пробежки, слегка запыхавшаяся, маленькие огоньки продолжали свой танец на ее груди, плечах, черепе.

— Это уже недалеко, за пальмами.

Ему не хотелось объяснять ей, что здешние покрытые скорлупой деревья с багрово горящими листьями с морфой пальмы имеют общего только название.

За паровыми пальмаими от спельника отрывалось низкое ответвление перламутрового этхера, на расстояние в половину стадиона далее застроенное ящичными конструкциями, башнями и подъемниками, вокруг которых крутились дюжины две людей и где-то столько же доулосов. Там же на искривленных осях вращались ураноизовые вечномакины — не знающие отдыха приводы лебедок, спускающих вниз, в ярко освещенные шахтные стволы, переплетения толстых канатов и черные цепи. Именно в таких глубоких лунных шахтах добывали чистый пептон стоикхеион, не смешанный с архе низших стихий; после этого в свои руки его брали этхерные кузнецы, демиурги ураноизы, после чего деформировали его эпициклы, изменяя его движение с движения по окружности вокруг Земли, как движется в своей этхерной натуре остальная часть Луны, на движение по новой орбите: небольшой, с окружность пальца — для ювелира, чтобы изготовить кружало-перстенек, либо диаметром со стадион — для Карусели, или промежуточной величины, для какого-нибудь промышленного перпетуум мобиле. Когда-то шахта ураноизы в Мидасе приносила большие доходы, и ее эксплуатировали более интенсивно; сейчас же ее то открывали, то закрывали, в зависимости от колебаний цен на лунном рынке этхера.

Аурелия сбежала на площадь возле главной башни над средним шахтным стволом. Там ее, склонив головы, уже ожидало несколько особ, доулос упал на колени. Еще до того, как пан Бербелек дошел до них — спускаясь по спельнику ровным, спокойным шагом, который, маскируя страдания тела, одновременно навязывал форму определенного достоинства — они успели доложить Аурелии про инцидент и указать направление; она тут же побежала, махнув Иерониму. Пан Бербелек на мгновение приостановился в тени башни, в грохоте угловатой вечномакины. Присутствующие вновь склонили головы. Он окинул их безразличным взглядом. Тогда они упали на колени, свободны и рабы вместе. Он прошел мимо, не говоря ни слова. Какое-то время он уже не прятал лица под капюшоном, к нему возвращались противоречащие этому инстинкты, анонимность свойственна формам слабых людей.

Загнанный в закоулок под терриконом перемолотой породы, монстр бессильно метался во все стороны. Пан Бербелек замигал, пытаясь сконцентрировать взгляд. В действительности анайрес не перемещался, он, просто, сам состоял из движения, этхер был его телом, высоко-энергетическая ураноиза, разогнанная в миллионе нескладных эпициклов. Все в нем кружило, обращалось вокруг себя самого, тело вокруг тела, если вообще можно было здесь говорить о теле: ибо, где лапы, где ноги, где голова, где туловище — нет, нет, вечно-движение смазывает Контуры; где шкура, где мышцы, где кровь — тем не менее, все это мчится, искры на пересечениях орбит, оно трется о землю и молотит воздух — не конечности, но связки эпициклов; не корпус, но ось осей; не глаза и уши — но громадные окружения быстрого этхера, прорезающие пространство вокруг чудовища, словно антенны насекомого: чего коснется, что помешает движению, о том и проходит информация в организм. Таков единственный орган чувств анайреса — облако этхерных дробинок, распыленное на десяток пусов вокруг создания.

Как только Аурелия Кржос в него вступила, чудище еще глубже забилось в тупик, разбивая свои органы/орбиты о склоны террикона. При этом оно наежилось в костянистом треске и грохоте блестящими эпициклами ураноических острий, колючек, задиров — и все они представляли собой мчащееся все быстрее и быстрее, паническое торнадо этхерного мусора; насколько же оно должно было быть перепуганным.

Аурелия оглянулась через плечо на пана Бербелека — возбужденная, оскалила зубы. На спине, вдоль позвоночника и вокруг мышц плеч развернулись голубые и багровые языки огня.

— Эстлос! Гляди!

Она бросилась вперед, прямо на чудовище. Это случилось настолько неожиданно, что на мгновение секунды вообще исчезла с глаз Иеронима, он стоял слишком близко — впрочем, они исчезла бы так или иначе, ему пришлось прикрыть лицо, огненное дыхание ударило словно мягкий кулак Гели оса. Ему удалось воспроизвести движение Аврелии по выжженному на сетчатке глаз отпечатку — как она, окутанная столбом пыра, напала на чудище и, достав из замаха правой рукой его внутренности, разрывает анайреса в пустой хаос. Раздался грохот, словно взорвали кузницу или мастерскую меканикоса, после чего, во все стороны — в том числе, и на пана Бербелека, заслоняющего голову предплечьем — полетела лавина мелких осколков этхера, освобожденного в открытые орбиты из под морфы убитого зверя.

Ритер пыра обернулась к пану Бербелеку. Шипя сквозь стиснутые зубы, она стирала с кожи спекшуюся кровь из тысяч ран. Большая часть вражеского этхера была сожжена в ее собственном огне, но даже сгорая, он калечил тело девушки. В самой глубокой ране, слева на ребрах, трещал яркий жар, полоса жесточайшей белизны от груди до пупка.

— Ой, — шепнула Аурелия, делая неуверенный шаг в сторону Иеронима. — Сильно. Сейчас. Присяду.

Пан Бербелек сделал короткий жест в сторону десятка горняков, сбившихся у другого конца насыпи. Те подбежали, подхватили гиппыреса под руки, вывели под спельник. Кто-то принес цветоврик, расстелил на земле, кто-то еще притащил бутыль вина, два доулоса с трудом подтащили канджу пуринического гидора и начали обмывать Аурелию, лишь только она присела на цветоврик. Пан Бербелек сел рядом, скрестив ноги.

Ото всюду сходились зеваки, шорох их приглушенных голосов нарастал.

— Прочь! — рявкнул Иероним.

На кого он глянул, тот, не имея возможности проигнорировать глаз эстлоса, быстренько отступали за пределы его взгляда. Не прошло и пяти минут, как попрятались даже шахтные надзиратели.

Кржос руганью отгнала и доулосов. Громко вздохнув она откинулась навзничь на фиалковом цветоврике. Иероним медленно потянулся к бутыли и чашке, налил себе вина.

Прошло три дня с момента прибытия пана Бербелека на Луну — три дня, потому что трижды они окружили Землю, трижды повторились над паном Бербелеком контуры бурых континентов и зеленых морей, все время в похожем рисунке света и тени. Иероним знал это тем лучше, что черное небо с неподвижной Землей представляло собой единственную крышу для лунных домов, здесь не возводили многоэтажных строений, а крыть одноэтажных не было смысла. Дожди падали очень редко (а потом рассказывали о них месяцами), сильных ветров тоже не случалось, температура была постоянной. Раз в месяц, на восходе Солнца, по поверхности Луны проходила длинная волна густого тумана, который потом сжижался в лужи пуринического гидора — это был День Очищения

Луняне жили на открытых пространствах, не часто сбегая в окружение стен. Династозовая роща рода Жарника были именно тем самым: рощей, рощей сознательно сморфированных деревьев и кустов, регулярным лабиринтом огненной лунной флоры. В течение первых пары десятков часов пан Бербелек — только-только сойдя с «Подзвездной», которая тут же отправилась в дальнейший путь, у Омиксоса только и было времени, что приветствовать семью и передать Иеронима заботам брата — в течение первого дня пан Бербелек валялся на эаркой поросли выделенной ему поляны, насквозь прожигаемый паровым воздухом Луны, то засыпая, то просыпаясь, с Землей над головой, за ним присматривали домашние доулосы, которые обмывали тело гостя холодной водой, только это не приносило облегчения, потому что родниково-прохладный гидор, но буквально розовый от растворенного в нем пыра, тоже палил его кожу.

Таким был День Очищения пана Бербелека. Лежа в тихой муке, сжигаемый изнутри и снаружи, один на один со своим хриплым дыханием и сказочно красивой планетой перед глазами, Иероним проходил через ритуал пурификации души.

Действительно ли то, что он испытывает, эта ненаправленная тихая ярость, покрытая иглами макина гнева у него в груди, накрученная где-то под страшным солнцем Африки — действительно ли им движет месть, желание отомстить за сына? И чем же является эта жажда, как не определенным желанием удовлетворения за ранение души? Так мстят аристократы: путем равенства унижений. Унижает страдание, унижает слабость, которую испытал и проявил, унижает тоска, любовь унижает в чужих и собственных глазах. Ведь дело не в том, чтобы покойник почувствовал себя лучше, раз виновник его смерти погибнет; мертвому никакое удовлетворение уже не поможет. Правда, можно верить в те или иные законы, управляющие мирами мертвецов, и действовать в соответствие с такой верой; но это не был случай пана Бербелека, который привык отдавать приказы об умерщвлении в таких количествах, что просто не мог себе позволить верить в какие-либо иные миры. Еще можно усматривать мотивы для мести в стремлении к справедливости. Но если месть, это справедливое наказание — тогда это уже и не месть; если же справедливость, это месть — тогда это уже и не справедливость. Но пану Бербелеку и в голову не пришло искать спасения в степенях справедливости — это путь доулосов. Мстят всегда ради себя и за себя самого.

А ведь это же Форма, да еще и какая мощная — отец-мститель! Наверняка, более сильная, чем Форма пожилого любовника. Разве нужны какие-то дополнительные мотивы? Точно так же, как он запланировал для себя свое желание овладеть Сулимой — когда еще ее не желал — точно так же сейчас видел себя в новых ролях: Бербелека-кратистоубийцы и Бербелека — стратегоса Луны. Эти роли взаимно исключали друг друга, но это не имело значения; отец-мститель и так отходил в тень. Если бы сейчас он убил Иллею, то уже не из мести.

Убить Иллею — ибо слова Омиксоса Жарника все еще звучали в его ушах. Он не доискивался, какая за ними стояла мысль; воображение уже жило собственной жизнью. Кратистоубийца! Он чувствовал, как эта Форма неспешно и неумолимо притягивает его, словно змея загипнотизированного кролика.

Убить Иллею — он не был в состоянии ударить стилетом даже ее дочку. И вот размышляя так под нынешней своей морфой: пан Бербелек молча сгорающий в роще кратера Мидаса, под зеленой Землей — он не видел для себя ни малейшего шанса. Намного более вероятной ему казалась возможность преобразоваться в альтернативную Форму. Стратегос Луны. Армии Госпожи. Величайшая битва всех времен. Они знали, что это его искушает. Он не был бы собой, если бы отбросил такое предложение. Месть? Это тоже эгоизм, только иного цвета. Впрочем, причина смерти Абела была точно такой же, как и причина смерти любого другого человека: Абель погиб, потому что был Абелем. Если бы он был кем-нибудь иным, до сих пор бы жил. Так или иначе, время Абеля на этом свете подошло к концу.

Но потом пан Бербелек закрывал глаза и снова на мгновение побеждал отец-мститель. Это был мой сын! Если бы не Шулима! Если бы не Сколиодои! Если бы не Иллея!

Бес пламенный огонь очищал его от фальшивых мыслей и случайных Форм.

В конце концов, он поднялся на ноги и выпрямился в боли — Иероним Бербелек и все то, что в нем имеется, и ничего из того, что им не является.

Ему сказали, что земляне адаптируются через неделю-другую; пыр входит в их организмы, пропорции архе выравниваются, под конец, живя в атмосфере Луны, они даже перестают испытывать боль. Так, впрочем, описывал это Элькинг. Пан Бербелек сказал себе: на второй день хожу, на третий день ем и пью, веду светские разговоры, на четвертый день становлюсь лунянином. План удался лишь наполовину. Можно навязать собственному телу морфу игнорирования боли, но невозможно навязать миру морфы игнорирования тела. Разве что ты настолько сумасшедший кратистос.

— Мне казалось, будто бы у тебя больше ума. Они ведь и сами могли забить его палками. Правда? Ведь этот твой способ, твоя атака, совсем не обыкновенный способ? Держи, напейся.

Левой рукой она царапала раскаленную рану.

— Я видела, как отец так убил одного. Это самые слабые анайресы, из самой средины ее антоса. Действительно, они могли с ним справиться и сами. Но закон есть закон.

— И часто так?

— Неее. Почти что никогда. Но всегда, когда заново запускают шахту, вечно чего-нибудь из темноты выскакивает. Дурное, слабое, дезориентированное; такого загоняют куда-нибудь в угол и посылают гонца в рощу.