Иные песни Дукай Яцек

— Ты обязана его стеречь.

— Я его стерегу.

— Никогда уже после того не был он собой. Ее одну любил. Не верь в то, что о нем сейчас говорят.

— Кто же…

— Эстле Орланда Слюва из Москвы. Но умру я здесь, в Остроге.

Она сдвинула рукава вниз, отставила ведро. С близкого расстояния Аурелия видела многочисленные темные пятна на складках ткани, все платье было окровавленное — наверное, точно так же, как и во время их первой встречи, но тогда девушка не обратила на это внимания.

— Это никак не поможет, эстле.

Эстле Орланда уже и не глядела на девушку с Луны.

— Разорвали ее… — тянула старуха своим звучным голосом. — Он научил ее охотиться, забирал с собой, я думала, что…

— Так?

— Все изменилось. — Старуха захлопала веками. — Погляди. Ты вся горишь.

— Эстле.

— Ты обязана его стеречь, когда-нибудь он сюда вернется, уже после моей смерти, но вернется к себе, никто ведь не рождается стратегосом, моя Аурелия, никто не рождается виктором и тираном…

* * *

— Так что же, я должен был сделаться безумцем! После всего того, что мы пережили надо Льдом…! — воскликнул Омиксос Жарник. — Погляди на этих птиц, эстлос. Если мы спустимся еще ниже, этхер не выдержит, весь мой корабль распадется.

— Но ведь ты уже бросал якорь даже на поверхности Земли, больше, чем на десяток часов, — заметил стратегос Бербелек. — Надо Льдом она тоже спустился на пол-стадиона.

— И во второй раз такой ошибки уже не допущу, — твердо заявил гегемон «Уркайи».

Аурелия глянула вниз сквозь ураноизоидный пол пол каюты гегемона в голове «Уркайи». Вращающийся корпус воздушной ладьи (крылья сложены, хвост выпрямлен) отделало от пестрых джунглей чуть ли не два стадиона. Летели они с юго-запада. Если верить картам стратегоса — потрескавшиеся пергалоны эстлоса Бербелека заслоняли чуть ли не половину кругозора — если им верить, то они находились строго над географическим центром Африканского Сколиодои, в пятистах стадионах южнее к югу от Черепашьей Реки, в восьми тысячах от побережья Западного Океаноса. Положение этого центра с этой высоты довольно хорошо можно было оценить невооруженным взглядом, ведь вместе с прогрессирующим Искривлением джунгли теряли форму джунглей, и в них уже даже не доминировала зелень, какой-либо цвет вообще здесь не преобладал; с высоты они глядели на какую-то хаотическую мешанину всех возможных цветов и оттенков, болезненную для глаз световую белиберду. Росли ли там, внизу, какие-либо деревья? Сказать было невозможно. Камни, растения, животные, вода, огонь, движение или неподвижность, форма или конец всяких форм, облака твердого воздуха или же строения и скульптуры из дыма и пламени — прищуришь левый глаз, видишь одно, прищуришь правый глаз, видишь уже совершенно другое, закроешь оба глаза, вот, может это и есть правда!

Какой уже это час летели они так по небу над Сколиодои, сотрясаемые порывами резких ветров, которые выплевывались из Искривления, постепенно сворачивая в соответствии с энергичными указаниями стратегоса: чуть дальше к северу, немного восточнее — вот, здесь, тут разыграется самая тяжкая битва, осажда. Аурелия прижимала лоб к теплому этхеру, вытянувшись на голом полу, заслоняя глаза ладонями, чтобы по глубже заглянуть в цветовой хаос под «Уркайей». Воистину, никакого сравнения с Ледовым Сколиодои или с теми, значительно более слабыми плацдармами адинатосов, открытыми на одиноких островках Восточного и Западного Океан оса, иногда настолько малых, что даже не имеющих названия и не описанных при каких-либо морских путях. На вопрос, откуда у него имеются столь точные карты океанских Искривлений, стратегос признался, что их уже несколько лет назад составила Вечерняя Госпожа, опираясь на собранных ею донесениях о новых морских чудовищах, а так же на полученных от штурманов Океаноса знаниях о течениях; вот зачем она посещала все крупнейшие порты Европы. Аурелии только-только пришло в голову, что какоморф, атаковавший корабли крыс, не должен был стать неожиданностью для эстлоса Бербелека; что он, скорее всего, сознательно избрал место для их встречи. У него имелись карты.

«Уркайя» поднималась к сферам этхера, раскладывала крылья, позволяла подхватить себя эпициклам ураноизы и снова сворачивала крылья, окружив Землю к новой цели — так они спадали к ослепительно белому Южному Льду, к зеленым глубинам Океаноса, к желтым пескам Африки.

Сколиодои Льда — это одна громадная снежная буря, разогнанный на сотне стадионов белый ураган, заслоняющий землю, лед и то, что на льду. Лунный корабль спустился к самому бурану, это было все равно, что столкновение с анаиресом: мелкие, острые обломки мерзлоты впивались в этхерное покрытие «Уркайи», неустанное трррршштрруккк, словно бы они скреблись бортами по спинам ледовых рифов; у всех находящихся внутри корабля по телу проходила дрожь. После возврата в небесные сферы Аурелия вместе с дядей и звездными навигаторами вышла в этхер, чтобы присмотреться к нанесенному ущербу. Поверхность ураноизоидного корпуса, обычно гладенькая, словно поверхность молодой жемчужины, теперь походила на спекшийся шлак, шрам находил на шрам, куда не глянешь, куда не прикоснешься — щербины трещины, борозды. Хуже того, столкновение с аденатосовой деморфой оставило свой след и в самой конструкции корабля, в согласованности его меканизмов и точности вечномакин: то тут, то там небольшое искривление орбиты, увеличение или уменьшение эпицикла, в то время как разница накладывается на разницу, и искривление накапливается… Омиксос был испуган. Они провели на орбите Земли почти неделю; меканикосы «Уркайи» терпеливо настраивали этхер ладьи. Аурелия воспользовалась случаем, чтобы подстроить и собственные доспехи. Чрезвычайно занят был и судовой медик: почти все доулосы «Подзвездной» страдали в результате столкновения с Ледовым Сколиодои различными какоморфиями: замерзшие глазные яблоки, тающие ногти и зубы, им не давала покоя постоянная боль в суставах, языки примерзали к небам; в конце концов, одна рабыня умерла; впоследствии софистес вскрыл труп, открывая легкие, заполненные снегом, и красную сосульку, пронзившую сердце. Гегемон Жарник сразу же решительно отказался предпринимать очередные попытки столь близкого подхода к местам десанта адинатосов. Видимо, не следовало ожидать, что стретгосу удастся его сейчас убедить, даже если он будет настолько глуп, чтобы подобный приказ отдать.

Даже к тем безлюдным островам посреди Океаноса «Уркайя» не подходила ближе, чем на стадион. Антидектесу очень хотелось лично сойти на их берег и присмотреться, как сам он говорил, «нерожденной Сколиодои», «голым и беззащитным адинатосам». Но согласия на это он не получил. Они окружали острова на безопасном отдалении. Хотя, было ли оно на самом деле безопасным — этого заранее никто утверждать не мог. Остров, лежащий в десятом западном листе, был приютом летающих рыб — гидоро-аэровые какоморфы планировали плотными стаями. Выйдя из подводных логовищ в рифах, окружавших атолл, они с шумом пронзали поверхность воды и золотисто-синим фонтаном взмывали в небо; сотни, тысячи аэрыб, чешуя ослепительно сияла на тропическом солнце, когда стая вычерчивала по небу сложную спираль. Один раз стая на своем пути встретила десяток чаек, ффорх, и после птиц осталось лишь облако спадающих в воду окровавленных перьев. Рытер Жарник немедленно поднял «Уркайю» на стадион вверх.

Стратегосу и софисте су оставалось наблюдать за островами через подзорные трубы. Мощный лунный оптикум, смонтированный в головной части корабля, позволял снивелировать это расстояние, но, что ни говори, это был взгляд снаружи, не позволяющий заглянуть в средину Сколиодои, увидеть его истинный вид — пока же что видели лишь кажущийся хаос, словно мерцание поверхности моря. — Пока его не пробьешь, пока не погрузишься и не откроешь глаза под водой, — говорил Антидектес, — никогда не узнаешь правды о жизни океаноса; ослепленный солнечными рефлексами, будешь писать глупые статьи о форме и цвете волн. — Антидектес был готов сойти даже в Сколиодои Льда.

Ему хотелось провести различные эксперименты. Еще в Вистулии он купил несколько десятков животных в деревянных клетках — кур, котов, собак, змей и грызунов — и забрал их с собой на «Уркайю». Аурелия вспоминала, сколько хлопот было с их переносом с «Тучелома» на «Уркайю». Оронеигесовый аэростат и лунная ладья встретились в условленной точке, в пятидесяти стадионах над крышами Уук. Стояла темная ночь, огни города заслонены тучами, свет Луны в третьей четверти тоже слабый и бледный. Холодный ветер выл в высоте. Между оронеигесовой башней и этхерным скорпионом протянули десятки канатов и сетей. В скорпион можно было войти только лишь через отверстие в его голове, так что ангела нацелили соответственно, его коса пылала холодной синевой, а этхер «Подзвездной» горел ярко-голубым сиянием. Из окон и балконов минарета высовывались оронейцы с факелами и лампами в руках, ветер гасил языки пламени, их зажигали снова; тот же ветер колыхал воздушными судами, то сближая их, то отдаляя; сети натягивались, чтобы тут же глубоко погрузиться в ту щель света и мрака между ангелом и скорпионом, а вихрь захватывал проклятия и предупреждающие окрики проходящих по веревочным помостам. И правда, один из невольников стратегоса во время пересадки упал с растянутой между кораблями сети и исчез с воплем в бурной темноте. Он переносил клетку с крысами, так что крысы упали вместе с ним. Антидетктес ругался во все заставки.

Он знал, что «Уркайя» полетит над Сколиодои и тут же выстроил весь план.

— Ликотовый канат, длиной в три стадиона, — показывал он Аурелии. — Наверняка хватит. Буду спускать их в самое сердце Искривления. У меня самые лучшие цыганские часы, они должны выдержать, запишу все, до минуточки. Какие изменения, через какое время, и когда повторю — на каком отдалении от центра, быстрее или медленнее, и так вот вычерчу точные карты напряжения арретесовой морфы. Если бы проводить такие исследования еженедельно, ежемесячно, хотя бы и ежегодно, тогда бы мы получили столь же конкретные, то есть, выражаемые цифрами, знания о силе и темпе расширения Сколиозы, а через несколько лет — даже о возможном изменении такого темпа, о его ускорении или замедлении. И тогда бы я смог вычислить, наступит ли и когда такой день, когда нечеловеческая Форма охватит всю Землю: одна Сколиодои соединится с другими Сколиодои, и последний островок старого мира, с горами, реками, лугами, цветами, животными и людьми, их городами, ремеслами, искусствами, языками и религия ми — будет поглощен. И это всего лишь несколько клеток с животными. Помоги мне.

В конце концов, оказалось, что у него не будет ни единой оказии провести эксперимент. Когда после спуска к Южному Льду «Уркайя» на несколько дней возвратилась в небесную сферу и окружала Землю по традиционному эпициклу дрейфа, из лунной сферы подошла к ней «Элоа», ладья Госпожи, громадная моль из черного этхера. Она сложила гигантские крылья, тем самым ускоряя вращение длинного, цилиндрического корпуса, и приблизилась своей идеально шарообразной головой к белой голове скорпиона. Они объединились в этхерном поцелуе, свет перетек к свету, задрожал ядовитый хвост и тяжелый панцирь. На борт «Уркайи» вступил Гиерокхарис, Первый Гыппирес, Гегемон Луны. Понятное дело, для Аурелии это было великое событие, до сих пор она лишь несколько раз видела главнокомандующего гыппирои, внука Госпожи, и никогда столь близко, он сам никогда еще не обращал на нее своего взгляда. И на сей раз он исчез вместе со стратегосом Бербелеком в каютах Омиксоса, где долгие часы обсуждали планы кампании; Аврелию снова не допустили к тайне.

Она осталась снаружи, символический охранник, в переходе, ведущем к внутреннему скелету «Уркайи». Отсюда ей было видно, как палубные доулосы переносят из одного судна на другое имение Антидетктеса — исполнялось величайшая мечта старого софистеса: он полетит на Луну, перед ним откроются врата Библиотеки Лабиринта. Правда, когда он теперь стоял в стороне и надзирал за переноской, выражение на его лице самым счастливым назвать было нельзя.

— Животных я оставляю, если станут мешать — выбросьте. Жаль, что я уже не смогу проверить собственных гипотез.

При этом он задумчиво жевал зерна кахвы. Аурелия проследила линию его взгляда. А глядел он под ноги, где за бешено кружащим этхерным бортом «Подзвездной» ослепительной зеленью горел узкий серп Земли: фрагмент Азии, Восточного Океаноса и Земли Гаудата. Аурелии вспомнилось, как она сама глядела на удаляющийся щит Луны, когда покидала его сферу два с половиной года назад вместе с эстлосом Бербелеком. Тут же пришла неприятная мысль о том, что по сути своей она не сильно отличается от Антидектеса Александрийца, что ими движут одни и те же даймоны, причем, землянином движет даже более сильный, раз тот готов ради божественного любопытства покинут свой мир навсегда. До сих пор она не дарила его особой симпатией: он знал, кто она такая, и с самого начала относился к ней с презрением, удерживая Аурелии на расстоянии. Лишь через какое-то время она поняла, что так он вел себя по отношению практически всех. Что, естественно, не делало его более симпатичным. Из различных замечаний стратегоса она догадалась об истории Антидектеса: он был продажным, у него была масса политических врагов, он был продажен и был в долгах, как в шелках, и его время заканчивалось. С другой стороны, он не продался эстлосу Бербелеку за деньги. Хотя, и правда, что на Луне кредиторы его не достанут.

— Но ведь на самом деле ты не верил во все то, что им рассказывал, — наполовину спросила, наполовину заявила Аурелия. Софистес не поднял глаз. Девушка подумала так: скорее всего, это последний раз, когда я его вижу, стратегосу он тоже уже не нужен, так что сейчас я могу говорить все, что хочу. — Интересно, в какой части софия, все те мудрости, собранные в больших библиотеках, в какой степени они являются плодом подобного рода заказов.

Землянин усмехнулся под носом.

— За мудрость следует платить, это очевидно. Хуже, когда платят за глупости. — Он бросил в рот очередное зерно. — Ты спрашиваешь, говорил ли я им правду. Мне неизвестно, какова правда, так что наверняка и не лгал.

— Лгал, когда говорил, будто бы знаешь.

— Неужели ты не поддерживаешь плана своего стратегоса?

— Адинатосов необходимо уничтожить.

— Но при этом, Чернокнижник — несчастная жертва?

— Но ведь не он привлек сюда адинатосов. Правда?

Антидектес поглядел на девушку с коварным удовлетворением.

— О, как же я люблю столь закоренелых любителей правды! У меня постоянно имелось несколько таких в академии, и когда настроение у меня портилось, шел к ним и задавал какой-нибудь простенький вопрос, типа «что такое бытие?» или «чем является добро?», либо же «кто твой друг?». И сразу же мне становилось лучше. — Он разгрыз и выплюнул кахву. Тебе хочется знать, во что я верил, и чего им не говорил? Не хочешь. Откуда у андинатосов могла взяться заинтересованность земными сферами? Чего такого могли они увидеть, почувствовать там, за пределами постоянных звезд, что возбудило в них любопытство и привело к нам? Порядок является неизменной гармонией: то, что неоднократно повторяется, удивления не возбуждает; миллионнократное окружение Солнца вокруг Земли никаким чрезвычайным событием не является. Знаком является изменение, знаком становится нерегулярность, нарушение гармонии. Пятьсот сорок лет тому назад каратиста Иллея Коллотропийская покинула сферу Земли и осела на Луне. Сегодня у вас там целые города, мир, замкнутый в своей собственной иерархии сфер, другой порядок, накладывающийся на порядок сфер Земли, другой центр космоса, в отношении к которому складываются стихии. Послушай эту музыку. Слышишь, как все это звучит? Священный ритм, извечная мелодия, нарушаемая нарастающим с каждым столетием диссонансом, скрежетом, распространяющимся по всему небу. Трррррррр! Именно это они услышали, именно это они почувствовали — что кто-то, что-то разбивает порядок этих сфер — и прилетели. А куда? Где произошла первая встреча, первая битва? Разве не ведут себя они по сути как медик, пытающийся обнаружить источник болезни? Куда они направились прежде всего? Стратегос говорил, что там вы держите даже пленника. Табак. По крайней мере, она должна догадываться, чья это вина. И понятно, что любой ценой желает их прогнать.

— Молчи.

— А теперь скажи-ка мне, Огненная: лгу ли я? Лгу ли я? Лгу? Ну? Прощай.

Аурелия выбросила в этхер клетки с животными и остальные вещи, оставшиеся от софистеса, как только «Элоа» с ним на борту раскинула черные крылья и вновь начала свой подъем к Луне. Теперь девушка немного жалела; была бы хорошая оказия спустить курицу или собаку в этот разваренный бульон красок и форм. Проводить строгие наблюдения и эксперименты, возобновляемые в регулярных сериях, охоты у нее не было, зато пригодилось бы проверить, какова, собственно, сила этого Искривления. Ведь им придется вступить в битву под арретосовым антосом — им: гыппирои — в этой войне люди столкнутся с нечеловеческим, а в первых рядах встанут Всадники Огня — если не на Земле, то наверняка в этхере, не в этом году, так в следующем, не под стратегосом Бербелеком, так под командованием другого гегемона. Девушка чувствовала, что эта битва предназначена ей, что она родилась ради этого сражения.

За ее спиной (Аурелия не отрывала глаз от ураноизоидного пола) Омиксос обсуждал с эстлосом стратегию нападения.

— Южный Лед и все эти океаносские острова и вправду настолько удалены и отделены от населенных земель, что на них сложно провести какое-либо координированное нападение, — говорил Омиксос. — Но ведь у нас и нет необходимости его проводить — пока, собственно, они остаются отделенными. Они действительно выбирали места с минимальным шансом контакта с цивилизацией, прекрасно скрытые плацдармы.

— А вот здесь, но вот это — уже касается Золотых Царств, это уже наносит свой отпечаток на Аксум, Эгипте, Гуратии. Отсюда они могут провести непосредственный штурм, и здесь они наиболее сильны. Мы должны ударить здесь, в Африке.

— Знаю, эстлос, знаю. Но, но — ты сам видишь.

Они уже прошли средину Сколиодои, направляясь к Черепашьей Реке. Аурелия наблюдала за тем, как меняются под «Уркайей» краски и формы не-джунглей — как они не меняются; ведь для изменения необходимо нарушение какой-то регулярности, а где нет никакой регулярности, либо где регулярность настолько пугающе абсолютная, ни о каком изменении нет и речи. Стратегос упоминал ей про «город адинатосов», о сплетнях, распространяемых здешними дикарями — сплетнях про громадные конструкции, искусственные создания, строениях, возводимых в глубине Кривых Стран. Она высматривала чего-либо, что пробивало бы поверхность кипящей какоморфии. И действительно, время от времени случались отступления от единообразной пестроты аморфной дичи; объекты, выступающие над нею, мелкие различия: что-то похожее на скалу, нечто вроде кости, якобы водная арка, вроде бы ночь, словно бы стоящее торнадо, а ночь у него внутри — они пролетели сверху, и она заглянула. Иногда над Сколиодои пролетали птицы — у них имелись крылья, а иногда даже и клюв — так что можно было приписать их к известной Форме. Девушка внимательно следила за их полетом. Если спускались слишком низко, на лету превращались в другую Форму, большинство сваливалось в не-джунгли словно камень — возможно, окаменев на самом деле. Один раз она увидала противоположный процесс: фрагмент желто-багрово-серой какоморфии в тени «Уркайи» превратился в крылатую черепаху и взмыл в воздух; тут же крылья сделались радужными медузами, и панцирь начал дымить и какоморф вновь рухнул в Сколиодои.

— Сражения в джунглях — нет ничего хуже. И как их окружить? Откуда выступишь, эстлос? Из Аксума?

— Золотые Царства откроются перед любой достаточно сильной армией. Понятное дело, и Аксум тоже; нужно будет выступить с востока, пойдет Ефрем. Покажи-ка эту карту. Видишь, как укладываются горы, реки и пустыни? Мы пойдем, вот, отсюда и отсюда, так.

— Спихнуть их в Западный Океанос. Правильно.

Но, погляди на одни расстояния. Десятки тысяч стадионов. Сухие сезоны, дождевые сезоны, линии снабжения… О, Госпожа, одно только снабжение — это уже проблема, достойная Одиссея. Ты говоришь о кампании в масштабах Александр, эстлос.

— Да, это займет время, знаю. Наверняка, значительно больше, чем война в этхере.

— Опять же, джунгли… Не могу себе представить. Вот погляди: любой, кто сюда войдет…

— Я размышлял об этом. Искал решений. Консультировался с астромеканиками Лабиринта. Гиерокхарис привез мне новейшие расчеты. Вы на Луне таким образом вызываете искусственные пыровники, перенося их безопасно на пустоши. Разряды из сопряжений эпициклов Огня, молнии чистого пыра прямиком из небесных сфер. Если бы такое удалось…

— Ты намереваешься сжечь половину Африки.

— Выжечь Сколиодои.

— Кириос…

— Знаю. Потому-то Госпожа и желает, чтобы решения принимал я. А это не так и просто: софистес Акер Нумизматик утверждает, что сначало следовало бы вновь охватить эти территории земной морфой, наложить здесь антос старого порядка, где огонь горит, вода течет, а воздух разносит пламя; в противном случае, я могу бить пыровниками до упаду, но не сожгу даже стебля травы. Ведь там давно уже нет травы. Наступление должно начаться так или иначе. А теперь гляди. Проверишь мне следующие трассы…

Аурелия слышала эту беседу и понимала слова, но никакие представления уже не были способны вызвать в ней более сильной эмоциональной реакции. Космические молнии, сжигающие половину континента — наверняка это будет прекрасное и ужасное зрелище.

Вновь она чувствовала себя маленькой девочкой, которая, спрятавшись за живой изгородью жар-рощи, прислушивалась к разговорам взрослых, к захватывающим рассказам гыппирои о битвах, проводимых с анаиресами на Другой Стороне, о долгих плаваниях через высокий этхер, к сферам Меркурия, Венеры, к пылающему Солнцу, священной сфере гыппирои, где некоторые рытеры пыра сходили с ума, когда их пленяла смертельная тоска, и когда они пристегивали к доспехам икаросы и летели прямо в Солнце, и их невозможно удержать, ведь это голос огненной крови… Пугающие, завораживающие, непонятные рассказы, повторяемые шепотом среди детей, и впоследствии возрождающиеся в сточасовых снах маленькой Аурелии, лунных снах, похожих на песнь Гомера — один раз из выснить слишком мало. Она знала, что в следующем месяце ей приснится битва в африканских не-джунглях и Дзеусов пыровник, спадающий прямо с неба на эту скомканную шерсть какоморфии, что перемещается сейчас под «Уркайей».

Их голоса доносятся с другого края сна наяву.

— Потом полетишь прямиком к Амиде, как мы и договаривались. Эти орбитальные карты Зауралья в настоящий момент не самые важные. Все ясно?

— Да, эстлос.

— Через сколько времени мы будем над оазисом? Он уже там ждет.

— Выскочим в этхер, перехватим сильный северный эпицикл, часа три, эстлос.

— Хорошо. Исполняй приказ!

Аурелия глядела, как залитые солнцем Сколиодои удаляются от них, убегают вниз от ураноизоидного панциря поднимающейся ладьи, и тогда отметила одну странную вещь: взгляд охватывал все большие пространства, менялся масштаб отмечаемого хаоса, но если бы не внешние знаки — кривизна горизонта, дрожание воздуха, тучи, наконец — она не была бы в состоянии этого отметить. Сколиодои оставалось таким же самым, видимое с какой угодно высоты, независимо от того, в какой мере были растянуты волны его какоморфии — на пусы, отдельные или сотни стадионов. Та же самая, неразличимая, безымянная а-форма.

Из ненадолго посещенного этхера они упали затем вновь в сферы пыра и аэра, и снова пыра, как это казалось Аурелии, когда бешено вращающаяся «Под звездная», со сложенными крыльями и вытянутыми вперед скорпионьими клешнями, мчалась над бесконечностью белого песка, над северной Садарой, самой древней здесь пустыней, буквально вибрирующей от выделяемого жара. Аурелия ждала конца этой монотонности симметричных дюн и теней их склонов — теней, становящихся все более длинными, по мере того, как Солнце опадало к уровню левого плеча скорпиона. Пурпурные лучи просвечивали разогнанный этхер.

Оазис Ревнивого Скелета располагался на самой границе дикой Садары, на границе антоса Навуходоносора Золотого, в 3000 стадионов к юго-западу от Александрии. Стратегос Бербелек выбрал его для места встречи, поскольку со времени Изгнания Иллеи здесь не проходили какие-либо торговые пути, так что можно было не опасаться случайных свидетелей. По сути своей, Оазис Ревнивого Скелета представлял собой один колодец под песками, один древний свалившийся пилон, наполовину занесенный и отшлифованный ветрами и джиннами до костяной гладкости, а так же сборище десятка пористых камней. Во времена Иллеи тут росли пальмы, зеленела трава, пели птицы — сейчас от этого ничего не осталось.

«Уркайя» пришвартовалась к вершине пилона, вонзив хвост скопиона в землю. Из головы ладьи спустили ликотвые сети. Аурелия спустилась перед стратегосом; она спрыгнула в песок, погрузившись в нем по самые щиколотки. Стоящие перед расставленными между валунами шатрами люди присматривались ко всему этому молча, заслоняя глаза перед голубым сиянием лунного корабля; некоторые делали отгоняющие зло знаки; несколько десятков негров в отдельном лагере за камнями присели на корточки, поднимая свои кожаные щиты.

Аурелия не стала ждать, пока с «Подзвездной» спустят багаж, и поспешила за эстлосом Бербелеком. Здесь высаживались только они двое. Янну, Хасера Обола с хоррорными, даже Порте и слуг с доулосами — всех их стратегос отослал ранее на «Тучеломе». Порте вернулся домой, в Александрию, но вот куда отправились солдаты? Аурелия предполагала, что стратегос все-таки поддался шантажу Навуходоносора и действительно готовит наступление на Вавилон.

— Эстлос.

— Царь.

Иероним Бербелек пожал запястье Мария Селевкида. Царь Без Короны первый вышел напротив от шатров; за ним выступила вся вооруженная свита; Аурелия узнала цвета пергамонской диаспоры. Над шатрами развевался штандарт Селевкидов и другой, с Четырьмя мечами, символом Четвертого Пергамона, известным до сих пор от каракуль на городских стенах Эгипта, Вавилона, Македонии и Рима: три сломанных меча и четвертый, с золотым клинком, целый. Все так, Оазис Ревнивого Скелета это вам не Рынок Мира, тем не менее, поднятие этих штандартов было безошибочным знаком. У Аурелии даже сердце застучало сильнее. Амида уже пол сотни лет находилась под антосом Чернокнижника, Пергамон — Семипалого. Все или ничего; теперь уже отступать было невозможно.

Марий провел стратегоса к своему шатру. Аурелия не отступала от эстлоса. Ее окружили амиданцы в покрытых песком джульбабах, абах и бурнусах, в грязных тюрбанах и труффах, с жирными бородами, с тяжелыми кераунетами в руках и кривыми канджарами у пояса. Сама она, идя по примеру сратегоса, надела белую кируффу. Никакого оружия она никогда не носила, уж слишком легко уничтожал его огонь. Они ее не знали; в их глазах она была беззащитной женщиной чуждой морфы.

Зато ига наци, на первый взгляд, ничем от обычных людей не отличался. Если бы не исключительно массивное строение тела, не широкие плечи и толстая шея и густые, жесткие волосы, он вообще бы от них не отличался. Аурелия стояла сразу же за ним и когда опустила глаза, то увидала, что Марий не носит обуви и, несмотря на свою тяжесть, не только не погружается в песке, но и вообще не оставляет следов. Он мог — и должен был — скрывать это, но наиболее близкие к нему люди всегда будут знать, кто он такой — Даймон Земли, иганаци, гесомат.

В шатре уже горели масляные лампы и благовония. Рабыни кипятили воду. Селевкид жестом отправил всех своих товарищей, но Аурелия, несмотря на тяжелый взгляд стратегоса, решила на сей раз не позволить себя отправить и, набросив на голову капюшон кируффы, быстро уселась в углу шатра, в тени за опорным столбом и протянутым от него персидским ковром. На ковре сидел сине-зеленый попугай; он один проигнорировал Аврелию. Невольницы, с телами, покрытыми цветными татуировками, и лицами, обвязанными труффами, обвешанные дешевыми украшениями, звенящими при каждом их движении, подали Марию и эстлосу Бербелеку воду, чтобы смыть пыль, гашиш, кахву, коричные лепешки и фрукты. Вход в шатер закрыли, теперь лишь мерцающий свет ламп освещал душный интерьер. От тяжкого, жирного запаха благовоний Аурелии хотелось блевать, но она не произнесла ни звука, и только через какое-то время одна из невольниц по собственной инициативе подала ей чашку горячей кахвы. К этому времени шатер уже заполнился сладким запахом гашиша. Царь со стратегосом уже обменялись первыми вежливыми фразами, и так — от пустынного молчания до пустынного шепота — начался военный совет. Говорили по-гречески, Аурелия понимала каждое слово.

Слова были прозаические, предложения краткие, тон бесстрастный. Лучше всего она запомнит именно этот тон. Казалось, будто все уже было предрешено: вот это уже происходит или вскоре случится, уже начало происходить. Даты, места, имена, числа. Из подслушиваемых клочков информации лунянка выстраивала образ начинающейся войны. Не будет штурма укреплений Амиды и осады города — повстанцы войдут вовнутрь вместе с другими путешественниками, с купеческими караванами, с транспортами невольников. Они обезоружат гарнизон, захватят стены и будут удерживать ворота в них открытыми, пока с запада, от Пергамона и Александретты, не прибудет Хоррор Бербелека. Три полные Колонны Хоррора высадятся под Пергамоном по знаку с «Тучелома» — сейчас они ожидают в Средиземном Море на кораблях Купеческого Дома Ньюте, Икита те Бербелек, на судах Анеиса Панатакиса и Африканской Компании. Амиду отделяет от Пергамона более 4000 стадионов. Задерживая или сбивая чужие воздушные свиньи и почтовых птиц (этим займется скорпион Омбкоса Жарника), мы получаем не менее шести дней перевеса; линия эгипетских гелиографов там не проходит. Так что же, до конца осаждать могущественный Пергамон или идти на Амиду, не ожидая, лишь бы побыстрее короновать Мария? Здесь вновь начинались различные варианты, спекуляции и планы. Подвигнет ли Амиданское восстание достаточное число людей, чтобы дать Марию армию, способную перехватить контроль над всей страной? Осталась ли ее Форма после пятидесяти восьми лет разборов и прекращения существования державы настолько сильной, чтобы теперь преодолеть антосы Чернокнижника и Семипалого, Формы их держав? Такой Формой, правда, является сама граница их аур — но сможет гарантировать, что царь Без Короны окажется достаточно сильным Царем В Короне? Стратегос закидывал иронические комментарии по этой теме. Марий лишь выдувал гашишный дым. Аурелии казалось, что эту проблему они считают лишь глупой шуткой; когда она вновь возникала, оба отвечали на нее немыми переглядываниями и пожатием плеч. Что сделает Максим Рог? Что сделает Семипалый? Если Четвертый Пергамон не получит скорой поддержки кого-нибудь из соседей — а если учитывать Вавилон, Уральскую Империю, Македонию и Египет, они могли рассчитывать только на последний — тогда его раздавят в течение нескольких месяцев. Тем не менее, стратегос создавал впечатление человека, уверенного в том, что Эгипет такую поддержку предоставит. Начался длительный диалог о политических последствиях переворота. Зазвучали имена дочерей Ипатии и скабрезные шуточки. Помимо всего, план эстлоса Бербелека включал и изменение порядка династического наследования в Александрийской Африке.

Невозможно, чтобы Янна была права — тем не менее, она знает Иеронима Бербелека гораздо лучше. Аурелия поняла, что это не вопрос выбора, верности, не проблема истины или лжи. Это холодная логика силы и слабости. Ибо, вот ведь перед каким парадоксом встала Лунная Ведьма: те, которые слишком слабы, чтобы воспротивиться ее Форме, наверняка слишком слабы и для того, чтобы пойти против кратистоса адинатосов; те же, кто слишком силен — и так слишком сильны, им не нужна Иллея, они сами представляют собою Силу. Тогда кто же отправится на небесную битву и убьет Отца Искривления?

Одни лишь боги и безумцы отдают себя в жертву человечеству — остальные способны жертвовать лишь в пользу тех, которых считают лучше себя.

Аурелия слушала в неподвижности и молчании, капюшон кируффы скрывал ее лицо, только искры проблескивали в тени. Если стратегос предаст Госпожу, не позволю, не разрешу ему уйти с этим свободно. Разве не для того меня послали сюда? Сделаю, что обязан сделать вытер — прежде, чем придется выполнить приказ Янны.

На рассвете Марий Гесомат свернул лагерь и выступил со своими людьми в длинном караване верблюдов и хумий навстречу поднимающемуся Солнцу, в путь через Садару, через Нил и Эритрейское Море, затем на север, через Ефремов Джазират аль Араб, в Амиду, город своих предков. У него еще не было армии, зато имелись штандарты.

В Оазисе Ревнивого Скелета остались только четыре хумия, две из них были предназначены для стратегоса и лунянки. Аурелия отказалась, никогда она не садилась на верховых животных. Она будет бежать рядом с животными, вместе с негрскими воинами. Девушка сняла кируффу, чтобы та не мешала ее движениям. Воины скалились кривыми зубами. Стратегос сообщил Аурелии, что они из племени Н’Зуи, а тот, кто их ведет, это их новый вождь, Н’Те, недавно он убил отца, и его весьма уважали. У него одного был кераунет. И именно он при виде Аурелии скалился радостнее всего.

Стратегос еще записал что-то в своем дневнике и дал знак рыктой. Негры завели стонущий запев. Рыкта указывала на север, в морфу цивилизации, в сторону Эгипта и Александрии. Солнце все выше поднималось над горизонтом, в его огромном, сияющем диске, на который одна лишь Аурелия могла глядеть, расплывались фигурки амиданских повстанцев, вот блеснуло еще золото штандарта Мария — и они исчезли в рассвете.

Стратегос ударил хумия, Аурелия подскочила к животному, песок под ее ногами превратился в стекло — ее бег в огне оставлял за собой следы молний.

— Ннннааииии! — воскликнули Н’Зуи. Стретегос засмеялся полной грудью.

— Так умирают империи! — Он махнул рыктой, охватывая жестом полусотню голых негров, вооруженных дротиками и щитами из буйволовой кожи. — Так рождаются империи!

20 Мартиус 1197 ПУР, Диес Иовис. Через два месяца Марий Селевкид усядется на троне Амиды или же будет мертв, одержит победу или падет в прах; а Иероним Бербелек вместе с ним.

Т

ТАК РОЖДАЮТСЯ ДЕРЖАВЫ

— Платье весьма к лицу.

— Благодарю, эстле.

— Это ведь парик, правда?

— Так.

— Погоди, ты, видно…

— Вытер Аурелия Кржос.

— Ах, ну да. Отец писал мне о тебе.

— Эстле.

— Алитея. Для тебя — Алитея. По-моему, один раз ты спасла его от смерти.

— Два раза.

— Ха, точно, не следует быть излишне наглым в скромности. Ты должна мне все рассказать. Собственно, а почему это раньше мы не встречались?

— А слышала о твоем женихе. Мне очень жаль.

— Текнитесы сомы не отступают от его ложа, в конце концов — он встанет на ноги. Вот только мне любопытно, узнаю ли я его тогда. Ты любишь херемитские вина?

— Эстле.

— Пожалуйста.

— Ты очень красива.

— Благодарю — годы труда и Навуходоносор. Пошли, присядем в кариум.

Музыканты сменили мелодию, раздались аплодисменты, несколько пар вышло из танцевального зала на перистиль. В черной поверхности Мареотийского озера отражались миллионы звезд и алый серп Луны. Факелы на лодках стражников укладывались в темноте эгипетской ночи в крутую линию вдоль восточного залива. Над ними, по Белеутскому мосту, перемещались плоские тени пешеходов и животных, виктик и повозок — Александрия никогда не засыпает полностью.

Кариум размещался на третьей террасе, у самой границы воды. Девушки уселись под аркой из черных лилий — цветов дзунгуонского морфинга, их запах был, скорее, животным, чем растительным.

Эстле Алитея Лятек потихоньку пила вино, задумчиво поглядывая на галерею живых статуй.

— Ты сопровождаешь его повсюду и обязательно.

— Не везде.

— Но ведь нет никого ближе к нему, правда? Собственно, почему он тебя выбрал?

— Не знаю, эстле. Я была молодая, наивная.

— Это плохо? — Алитея тихо рассмеялась. — Ведь я моложе тебя.

— Вы другие.

— Мы? Земляне?

— Вы, аристократы.

— Когда-то рытеры считались аристократами…

— На самом деле, ты старше меня.

— Наивность — это весьма ценная черта.

— Только никто, по-настоящему наивный, об этом не знает. Разве нет?

Они вместе засмеялись в дружеской морфе; Алитея хлопнула Аврелию по плечу и на момент скорчила карикатурно серьезную мину. Лунянка смеялась золотыми искрами и голубым дымком, малюсенькие огоньки стекали с ее головы на плечи, грудь, спину. Алитея отставила кубок с вином и, трепеща веером, подняла эту волну искр в ночное небо. Девушки следили за ними, пока те не исчезли за границами террасы. Несколько из них свернуло и упало на покрытую маслами кожу живой статуи, доулос невольно вздрогнул. Это снова развеселило девушек. Лунянка сняла черный парик. Алитея вытаращила глаза. От смеха она даже начала икать; нынешний кубок вина был этим вечером явно не первым. Аурелия похлопала ее по спине. Алитея, ошпарившись, подскочила на лавке; левое нагрудное колечко серебристо блеснул и упал среди лилий.

Они обе склонились, разыскивая алмазную висюльку.

— Позавчера, когда мы вернулись из города и застали отца дома, — начала Алитея, разводя черные побеги и не глядя на Аврелию, — а тебе следует знать, что мы понятия не имели о вашем прибытии, привратник ничего не сказал… Я не пошла к Шулиме, но услышала голос отца и тут же повернула в коридоре. Их первые слова… Ведь после джурджи Ихмет Зайдар ел у отца из рук, он никогда бы не сделал этого вопреки нему. Скажи, Аурелия: отдал ли стратегос ему такой приказ?

— Какой?

— Ты же знаешь. Чтобы Шулиму…

— Нет.

— Можешь поклясться?

— Ничего подобного я не слыхала. Ихмет…

— Да?

— Нет, я ничего не знаю.

Бриллиант сверкнул в каменном горшке, Алитея подняла украшение и, вытерев его платком, вынутым из-за широкого пояса юбки, вновь застегнула на груди.

— Понятное дело, ты понимаешь, кем на самом деле является эстле Амитасе, — буркнула Аурелия, вновь надевая парик.

— Да.

— Кем же?

— Она — ее дочка.

— Навуходоносор держит ее в качестве заложницы.

Алитея прикрыла рот веером.

— Я догадывалась.

— Ты очень похожа на нее, знаешь: лицо, силуэт, голос — вчера я с ней разговаривала, даже голос — вот только цвет волос, если бы ты переморфировала их в такое светлое золото, как у Лакатойи — словно дочка.

Алитея опустила голову.

— Она говорила мне это.

— Так?

— Она не согласится, знаю, что не согласится. Впрочем, отец был бы взбешен. Навуходоносор наверняка захотел бы мне отомстить.

— О чем ты говоришь?

— Об этой твоей идее с заменой. Не выйдет.

— Какой еще идее? Я всего лишь заметила, что вы похожи — словно мать и дочка, словно сестры.

— Ах. Ну да… Ну, говорила мне, неоднократно. Иногда мне кажется… — Вдруг Алитея нервно рассмеялась, веер затрепетал у нее в руке. — Мне не следует быть с тобой столь откровенной, ведь ты все ему расскажешь!

— Наверное, это и хорошо?

— Шулима была уверена, что это отец прислал сюда Зайдара. А он и не стал отрицать. Поссорились же они о чем-то другом.

— Поссорились?

— Они так вечно…

— Что говорил стратегос?

— Ну вот, теперь ты меня выпытываешь.

— Пожалуйста.

Алитея сделала глубокий вдох, склонив голову, она глянула на лунянку над краем веера.

— «План Госпожи — не мой план».

— Он так и сказал?

— «Цели Госпожи — это мои цели, но план Госпожи — не мой план».

— И что на это Лакатойя?

— Вот тут они и начали ссориться. Шулима все время повторяла, что он должен иметь страну, из которой мог бы повести наступление, ему следует иметь надежную и безопасную базу и исходную точку как для наступления против Сколиодои, так и на Чернокнижника. А если Навуходоносор не откроет Эгипет для стратегоса, тогда что стратегосу останется? И так далее. Что ведь Золотой сам по себе ненавидит Вдовца; что здесь дело не в том, чтобы сражаться поочередно с Македонией Чернобородого и Вавилоном, но чтобы их отделить и, может, даже повернуть против Урала; что Навуходоносора следует лишь немного прижать, попугать, и он согласится. Целая тирада. Я задержалась у двери, не вошла, мне не хотелось приветствовать его в ходе такого скандала.

— Но что он ей отвечал?

— Что он, так или иначе, ту страну иметь будет. Шулима лишь язвила: «Хуратию? Македонию? Может, даже Рим?». А стратегос на это: «Сотворю новую». И хлопнул дверью. Хорошо еще, что не наткнулся на меня.

Аурелия открыла было рот, оглянулась на живые статуи — и снова его закрыла. Схватив Алитею за плечо, она потянула ее в самый дальний угол третьей террасы, куда не доходил отблеск факелов и лампионов, ни свет из окон дворца. Здесь перистиль сходил под мелкую воду, снежно-белые мозаики просвечивали под волнами озера, по мели прохаживались достойные, кривоклювые ибисы. Эстле Лятек была в котурнах, но Аурелия — босиком. Сейчас она бродила в холодном гидоре.

— Послушай, — шепнула она, повернувшись спиной ко дворцу и кариум, огням, голосам и музыке. — Можешь назвать меня наивной, но я бы не говорила тебе этого, если бы ты не была той, кем, как мне кажется, ты являешься.

— Что еще такое?

— Тии… Послушай. Они постоянно спрашивают себя: намеревается ли она вернуться? Собирается ли мстить? Ее ли это день? Этому ли служит война стратегоса Бербелека? Я же говорю, что нет, что она не может покинуть Луну надолго, что бы тогда сталось с нами всеми, с людьми и животными, имопатрами и городами, ведь они же упали бы тогда на Землю. Так что — нет. И это правда. Но теперь я вижу, что у нее был иной план. И, по-видимому, я знаю, о чем говорил стратегос. Послушай. Это была ее страна. Здесь билось ее сердце: от Золотых Царств до Кафтора; по Эгипту она тоскует сильнее всего. Если бы ее дочь погибла бы здесь, в плену у Навуходоносора… И Навуходоносор был бы уверен, что Иллея пожертвует всем, чтобы ему за это отомстить… Подумай. Так вот, быстро и без боя, она завоевала бы Эгипет для собственной морфы; так открыла бы его для стратегоса. И далее. Кто бы занял трон Гипатии? От имени Госпожи, в морфе Госпожи, когда Лакатойи уже нет. Подумай, эстле. Единственная дочь Стратегоса Лабиринта, укротителя Чернокнижника, и одновременно супруга Наместника Верхнего Эгипта, связующего Фивы и Александрию. Лакатойя избрала тебя и сформировала по своему образу и подобию, по ее образу и подобию. Это было бы твое наследие — если бы она погибла. Теперь ей нужно все изменить, план изменился, стратегос меняет план.

Алитея задумчиво прижала сложенный веер к левой ноздре. Еще только что она вздымала брови и качала головой; теперь же глядела на лунянку со спокойствием и, возможно, с веселым любопытством.

— Ну а адинатосы? Союз против какоморфии?

— Естественно, эстле, эта цель главная.

— Она не рассчитывает на то, что стратегос выживет.

— Нет. Если и вправду поведет в этхере атаку на их кратистоса… Нет. Останешься ты.

— Абель погиб в Сколиодои.

— Это с самого начала должна была быть женщина, морфа женщины.

— Могла ведь погибнуть и я.

— Не знаю. А могла?

— Но почему не какая-нибудь лунянка, наверняка у нее есть и другие дети, почему не кто-то из Лабиринта, кого она знает?

— Эгиптяне, земляне должны принять верховенство. Я всего лишь догадываюсь; подумай сама. Олжен быть кто-то из них, связанный с их кровью — но на самом деле обладающий морфой Госпожи. Другое тело, но имя того же самого божества.

— Я родила бы Давиду дочерей.

— Так.

— Начало Коллотропийской Династии. После падения Уральской Империи… На восток, на юг, до Черепашьей Реки и за ней, все Золотые Царства, и на север; возвращение в Кафтор, пустой трон в Кноссосе…

— Ты видишь это.

— Вижу. — Резко дернув головой, Алитея откинула за спину заплетенные в мелкие косички волосы, выпрямилась, глянула гыппиресу прямо в глаза; веером коснулась груди Аурелии. — Кому ты служишь? Кому принадлежишь? Зачем ты мне все это выдаешь?

Аурелия склонила голову.

— Именно для того. Я рытер Госпожи, ей я обязана проявить верность в первой степени.

— Следовательно?

— Под каким угодно именем и в каком угодно теле бы она себя проявила.

Аурелия опустилась на колено перед эстле Лятек, кафторское платье моментально пропиталось холодной водой Мареота. Лунянка прижала лицо к белому льну юбки эстле.

— Деспоина.

Алитея тут же схватила девушку за плечи, рванула вверх.

— Встань! Иначе увидят. Ведь я же — не она.

— Погляди на Лакатойю. Ведь ты же — и не она.

— Замолчи уже. Я должна все обдумать.

Аурелия энергично стряхнула воду с платья, с ткани поднялись шипящие облачка пара. Она глянула на верхнюю часть перистиля. Эстлос Бербелек дал пир — с театром, музыкой и танцами — для элиты александрийской аристократии; практически все приняли его приглашение. Местные газеты писали о «финансируемой частными источниками армии Иеронима Бербелека» и про «историческую победу Перуна Вистулии в Коленице». Количество фантастических сплетен относительно намерений Бербелека, которые Аурелия до сих пор услышала от гостей (а ведь еще не минула полночь), превышала всяческие мерки; сплетники противоречили сами себе в очередных разговорах, пирамида абсурда нарастала.

Быть может, именно Форма этого вечера спровоцировала Аврелию признаться в собственных предположениях дочке стратегоса; но, может, все дело было в Форме неожиданной сердечности и фамильярности, когда они вместе смеялись и искали украшение. Самые малые вещи часто решают о самых главных делах. Чем дольше задумчиво молчала эстле Лятек, тем больше Аурелия укреплялась в собственном мнении. Этот жест запястья. Этот тон голоса. Подъем головы, легкая улыбка, взгляд широко раскрытых глаз, эти глаза — точно такие же зеленые. И морфа ее неподвижности. Как вчера, когда Вечерняя Госпожа глянула на Аврелию. «Расскажи мне» — она произнесла только два слова. Аурелия рассказывала целый час.

— Пошли.

— Эстле.

— Расскажи мне поподробнее. Навуходоносор, Шулима, стратегос, условия. Но не то, о чем догадываешься, но что слышала.

Они вернулись в танцевальный зал. Аурелия старалась не поднимать голоса громче шепота; точно так же, инстинктивно, она отступила, оставаясь на расстоянии в шаг за эстле Лятек. Так они перемещались среди гостей, между слугами, доулосами, музыкантами и танцующими; к этому времени все уже перемешивались, запланированный хозяином порядок приема поддавался под нажимом временного давления со стороны приглашенных. Четвертый раз играли ямедию, потому что ее просили громче всего. Ямедия была компромиссом между классическими корейями, исполняемыми наемными специалистами, и «ритмикой простонародья», порожденной северными морфами. Танцевало более двадцати пар. Из колонного зала, из-за водных зеркал ежесекундно раздавались взрывы смеха: там выступала группа комедиантов из Крокодилополиса, дающая представление, в котором грубо насмехалась над Гипатией и эгипетскими аристократами — аристократы смеялись громче всего. Высоким пламенем горели все пирокийные лампы; под зеркалами подвесили добавочные лампионы: свет прожигал цветастые одежды, вползал под кожу гостей, теней просто не существовало, света было даже слишком много, он выливался наружу бурными волнами, на перистиль и на озеро, вместе с громкой музыкой. Когда развлекаются аристократы, об этом знает половина Александрии.

Страницы: «« « ... 1213141516171819 » »»