Иные песни Дукай Яцек
Алитея и Аурелия пробежали вдоль стен, один лишь раз задержавшись подольше, когда старый Кадий Птолемей спросил эстле Лятек про ее отца и не принял «Не знаю» в качестве ответа. Аурелия и вправду нигде не могла обнаружить ни стратегоса Бербелека, ни Вечерней Госпожи.
Стоящий в переходе к главному холлу сенешаль шепнул Алитее что-то на ухо: гыппирес не поняла быстрого пахлави. Эстле ответила на том же самом языке и указала веером в глубину дома. Сенешаль поклонился и дал знак одной из ожидавших невольниц. Та побежала выполнять приказание.
Эстле Лятек повела лунянку в левое крыло. Между плитами пола бокового коридора в блеске пирокийных ламп мерцали волны Мареотийского озера. Наверняка, это уже были личные комнаты эстле. Навстречу им вышла негритянская служащая; эстле отправила ее незаметным жестом.
Девушки свернули в угловой кабинет. Две его стены, пол и потолок были изготовлены из толстого воденбургского стекла, в которое были вплавлены красные жилки оронеигеса. Помимо того, стены поворачивались по горизонтали на осях скрытых меканизмов, впуская таким образом вовнутрь влажный воздух. Едва войдя, эстле приоткрыла их еще больше. Затем подвернула огонь в серебряно-розовых абажурах ламп — комната запульсировала цветным сиянием.
Вдоль каменных стен стояли библиотечные шкафы, секретер и высокое, глубокое кресло; зато под стеклянными стенами были раскиданы кучи пестрых подушек — круглых и треугольных, в соответствии с Формой Золотых Царств.
Алитея, вздохнув, уселась в кресло и подозвала лунянку жестом. Аурелия присела у ее ног (стекло было очень холодным). Подняв голову, она заметила движение в темноте над прозрачным потолком. Сам потолок тоже отчасти подчинялся меканическим манипуляциям, то тут, то там его можно было наклонить вовнутрь стеклянных надстроек. Здесь же, над креслом, ледяными крыльями трепетала какоморфная птица, ее три лапы расширялись в коллекцию закривленных клювов, сейчас все они, наполовину раскрытые, царапали по стеклу. По-видимому, создание почувствовало пыр во Всаднике Огня.
Эстле Лятек взяла Аврелию под подбородок, обращая ее глаза к себе.
— Я выслушала тебя, Аурелия, — мягко произнесла она. — Я тебе верю. А теперь можешь во всем признаться, еще ничего не произошло. Достаточно тебе от всего отречься, и я забуду.
— Я не лгала, деспоина.
— Ибо, через минуту — тебе придется заплатить. Тыв понимаешь? Ты мне нравишься.
— Я не лгала.
— Хорошо.
Эстле Лятек подняла глаза, сложила веер и сунула его за пояс юбки. Аурелия догадалась, что эстле присматривается к собственному отражению в стекле. Алитея отстегнула с ушей сережки, с сосков — колечки, сняла с шеи тяжелое колье, стащила с предплечий браслеты, большую часть перстней с пальцев, бросив все эти украшения на секретер. Послюнив платок, она стерла румяна с лица и грудей. Под конец отстегнула от пояса брошь из кости дракона.
— Пойдешь сейчас к себе, — говорила она Аурелии. — Переоденешься. Снимешь все украшения, наденешь что-нибудь такое, что заставит их задуматься. Есть у тебя какой-нибудь эффектный лунный костюм?
— У меня есть доспехи.
— Да, действительно, он мне писал… Но не пересаливая. Может, только какую-то часть.
— Хорошо, деспоина.
— Обратишься к сенешалю, чтобы он указал тебе эстле Игнатию Ашаканидийку; она еще не могла уйти. Попросишь ее прийти сюда от моего имени. Если это возможно, публично. Ни на какие вопросы не отвечай. Я буду ждать. Потом останешься внутри. Поняла?
— Так, деспоина.
— Иди.
Аурелия отправилась в свою комнату чуть ли не бегом.
Это не было битвой, но нечто настолько близким, как это только возможно. Лунянка сбросила платье, сняла парик и украшения. Быстро обмылась в приготовленном тазу с водой с благовониями. Из сундука в спальне вынула простую, длинную эгипетскую юбку, похожую на ту, что носила Алитея. Подвязала ее высоко под талией, по лунной моде. Из маятникового сундука вынула правый околоплечник и правую виркавицу; надела их, подстроила этхер. Сжав кулак, махнула рукой. Огненные эпициклы осветили комнату словно блеск молнии.
Гости расступались перед ней, Форма молчаливого замешательства предшествовала Аурелии неспешной волной. Каждый очередной шаг рытера был более энергичным — склоняясь над сенешалем, Аурелия распространяла вокруг себя мерцающий отсвет, напряжение мышц высвобождало накожный пыр.
Эстле Игнатия Ашаканидийка как раз танцевала с каким-то аристократом верхнеэгипетской морфы. Аурелия положила левую руку на плече мужчины, остановив его в половине движения. Тишина в зале должна была его предостеречь, но он явно был слишком занят своей партнершей. Аристократ гневно повернулся. Белая ураноиза разбухшего околоплечника рассекла его рубаху и кожу на груди. Тот отскочил, шипя от боли. Аурелия глядела на Ашаканидийку.
— Эстле Алитея Лятек просит тебя уделить ей несколько минут для беседы.
Госпожа Игнатия, еще слегка запыхавшаяся от танца, быстро осмотрела лунянку. Быстро успокоила дыхание и окинула взглядом зал.
— Лаэтития, будь так добра.
Затем кивнула Аурелии.
Они вышли среди шума возбужденного шепота. Вот сейчас пойдут сплетни! Что, без всякого сомнения, эстле Лятек и было нужно.
Литею они застали лежащую на подушках в стеклянном углу комнаты. Опирая голову на локте, та выбирала финики из серебряной тарелки; в левой руке крутила пифагорийский кубик. Хозяйка улыбнулась и дружелюбно кивнула эстле Игнатии, чтобы та подошла. Аурелия осталась у двери, с громким стуком закрыв ее за собой. Она отметила, что кресло стоит теперь с противоположной стороны секретера, исчезли и брошенные на его столешницу украшения.
Прекрасная Игнатия еще раз оглянулась на лунянку, затем на эстле Лятек — момент затягивался — наконец подвернула юбку и присела рядом с Алтеей
— Не знаю, одобрит ли твой отец демонстрацию подобного рода, — буркнула она.
— Доверие Луны к стратегосу Бербелеку не является безграничным, — произнесла эстле Лятек. — В особой мере, Иллее Жестокой не должна понравиться утрата дочери.
— Ммм, не понимаю.
— Неужели Золотой не знал? Госпожа ведь тоже поставила стратегосу условия.
— Я все еще не…
— А покушение нимрода Зайдара? Шпионы наверняка донесли обо всем Навуходоносору. Или ты думаешь, кто прислал Зайдара сюда? — Алитея продолжала улыбаться, глядя на эстле Игнатию, перебирая пальцами левой руки открытый меканизм кубика. — Так что, теперь представь. Эстле Амитасе умирает в плену у Навуходоносора. Стратегос высылает на Луну свой рапорт; и он напишет в нем то, что напишет. Как реагирует Ведьма?
Госпожа Игнатия, явно потрясенная, оглянулась на Аврелию. Та стояла неподвижно, с бесстрастным выражением на лице, глядя прямо перед собой, в ночь и на далекие огни Александрии за толстым стеклом.
— Его отстранили? — спросила эстле Игнатия, у Аурелии или Алтеи, у обеих. — Кто теперь отдает приказы? Ты, эстле? Шулима?
— Еще нет. Но ситуация уже не столь однозначная, как вам явно казалось. Насколько тщательно Навуходоносор сформулировал свои требования?
— Вавилон за поддержку для стратегоса. Эстле Амитасе является гарантией до момента победы над адинатосами. Но это не…
— А он понимает то, что без участия Эгипта никакое наступление здесь начаться не может? В окончательном расчете, против него будет весь противо-адинатосовый союз. Бербелек взял Коленицу, он вырвет у Чернокнижника другие земли, война будет идти своим ходом. Чернокнижник наделал себе достаточно много смертельных врагов, которые только и ждут подходящей формы, момента в истории.
— В чем ты, собственно, пытаешься убедить Золотого? — уже не могла скрыть раздражения эстле Игнатия.
— Шулима еще не отослала письма матери. Как тебе известно, я здесь ее ближайшая приятельница, — Алитея послала сладкую улыбку. — У Навуходоносора еще имеется шанс — Иллея еще может ни о чем и не узнать, никакого шантажа еще не было.
— Клянусь Шерлом, Шулима не имеет со всем этим ничего общего. Она не является предметом торгов! Мы должны иметь какие-то гарантии, когда покинем Землю!
— Для Иллеи все это выглядит совсем не так, уверяю тебя. Если бы Навуходоносор присоединился без каких-либо условий… Но ведь он твердит, что не покинет Землю, не примет участия в наступлении на Сколиодои — тогда о каких гарантиях мы здесь говорим? Правда такова, что он ведет торги за голову Вечерней Госпожи против головы Семипалого. Вспомни Зайдара. Сколь немного нужно, чтобы все это обратилось против Золотого. Если вам казалось, будто бы стратегос Бербелек над всем этим правит, то вам казалось неправильно. Никто не способен управлять гневом Иллеи Жестокой. Вспомни о судьбе Оэи.
Аурелия вспомнила «Песнь об Оэи», одну из страшных сказок Лабиринта. Оэя была финикийским городом на африканском побережье Средиземного Моря. Во времена владычества Госпожи в Золотых Царствах, случилось одному из ее любовников, возвращаясь из Рима, на несколько дней остановиться в Оэе. Там он выиграл крупное пари у местного аристократа (легенды по-разному говорили о сути этого пари); униженный аристократ отравил любовника Госпожи. Иллея прибыла в следующее полнолуние. Всех жителей Оэи распяли; город сожгли, а потом даже земля запала под поверхность моря. Тринадцать нимродов отправилось во все стороны света в поисках оставшихся в живых родственников и приятелей аристократа-отравителя. Даже через сто и двести лет Госпожа мстила обнаруживаемым потомкам этих несчастных.
— Пугаешь, — буркнула Ашаканидийка. — Что такого сегодня случилось, что вдруг она, — аристократка указала головой на Аврелию, — меняет хозяина, а тебя допускают к секретам Сил?
Алитея сунула финик в рот и игриво подмигнула эйдолосу Навуходоносора.
— А подумай, — шепнула она.
Госпожа Игнатия покачала головой.
— Когда Шулима отсылает это свое письмо?
— Мне сообщить тебе день и час? Слишком мало шпионов? Скоро, уже скоро. Поспеши.
Ашаканидийка встала.
— Эстле, — поклонилась она лежащей Алитее.
Эстле Лятек дружелюбно помахала ей на прощание. Закрыв за посетительницей дверь, Аурелия подошла к дочери стратегоса, присела у подушек.
— Деспоина, мне бы не хотелось, чтобы…
Эстле Лятек выбранила ее бешеным взглядом, от которого этхер околоплечника гыппиреса даже ускорился. Отодвинув тарелку с финиками, эстле вскочила на ноги, подбежала к секретеру, наклонилась, дернула за что-то, находящееся под столешницей; раздался скрежет металлических меканизмов, сдвинулись стеклянные панели стен и потолка, но вместе с ними сдвинулась и каменная стенка. Ее фрагмент за секретером отступил в тень, поворачиваясь на невидимых петлях, а из тени выступил один из гостей, длинноволосый мужчина в коричневой тунике и черных шальварах. Окинув гыппиреса удивленным взглядом, он поклонился эстле Лятек, которая тем временем уселась в кресле и забросила ногу за ногу, открывая щиколотку и часть икры. Аурелия, остановленная жестом руки Алтеи, осталась на месте. От ее внимания не ушло то, что у мужчины по шесть пальцев на руках.
— Гауэр, Гауэр, Гауэр, — буркнула эстле Лятек, постукивая сложенным пифагорейским кубиком по поручню кресла. — Сам слышал. И что мне со всем этим делать?
— Эстле. — Гауэр Вавилонянин склонился во второй раз.
— Скажи, крыса.
— Я жду, когда ты откроешь мне причину, ради которой позволила мне все это выслушать, эстле.
— Как скоро ты получишь через гелиографы ответ из Нового Вавилона?
— Люди Семипалого никогда не спят. Пятнадцать часов.
— И ты засвидетельствуешь о намерениях Навуходоносора.
— Засвидетельствую, — вавилонянин усмехнулся под носом. — Такова моя судьба.
— Который час?
— Полночь уже давно прошла.
Эстле прижала ноготь к левой ноздре, глянула на шпиона прищуренными глазами. Пирокийный свет падал на ее левый профиль, на левую грудь, классический александрийский изгиб, на ее левое бедро под гладкой тканью юбки; за ней был темный Мареот и зарево Александрии. На какой-то миг Аурелия даже не была уверена, видит ли она Алтею или же Вечернюю Госпожу. Она мигнула: раз, другой.
— В данный момент стратегос Бербелек уже контролирует Амиду и Пергамон, — заявила эстле. — Марий Селевкид будет коронован царем Четвертого Пергамона. Иероним Бербелек получил для себя подходящую точку опоры, чтобы сдвинуть Землю. Пока же войска не соберутся — именно это и есть тот короткий момент, Гауэр — у меня есть предложение для Семипалого: либо он, либо Навуходоносор. С кем должны вступить в союз Селевкид и стратегос Бербелек, и кто падет их жертвой, и чья страна будет разорвана Пергамоном, Аксумом, Ефремовыми измаэлитами — опять же, тем вторым, своим врагом и соседом — Эгипет или Вавилон? Так что пусть люди Семипалого выбирают.
Гауэр покачал головой.
— Он никогда не атакует Чернокнижника.
— Я спрашиваю не об этом. Спрашиваю: даст ли он клятву нейтралитета в отношении Бербелека, признает ли Царство Пергамона и вышлет ли в случае необходимости войска в Эгипет. Ты же слышал, каково условие Золотого в отношении союзников: падение Вавилона.
— Да.
— Что: да?
— Да. Семипалый даст такую клятву.
Эстле Лятек подалась вперед в кресле, к эйдолосу кратистоса Вавилона.
— Ты уверен?
— Эстле, — вздохнул Гауэр, — я, к сожалению, всегда уверен.
— А когда Чернокнижник падет…
— Если Чернокнижник падет, эстле, если.
— Если.
— Ба!
— Так. Так. Хорошо. — Эстле снова опала на спинку кресла. — Но здесь имеется одно дополнительное условие, — продолжила она.
— Догадываюсь.
— Действительно?
— Говори, эстле, я должен это услышать.
— После падения Навуходоносора кратистос Семипалый в качестве союзника, соседа и главного участника альянса, будет иметь решающий голос по вопросу политического будущего Эгипта; он обязан заранее предусмотреть это в договоре со стратегосом.
— Слушаю.
— Необходимо посадить на трон новую Ипатию. А Вавилон сохранит право вето относительно ее избрания.
— И этой новой Гипатией должна будет стать — кто?
— Ой, Гауэр, Гауэр, Гауэр, ты же глядишь на нее.
Вавилонянин громко чмокнул, выдул губу.
— Это все?
— Достаточно! — рассмеялась Алитея.
— Итак, пятнадцать часов, эстле.
— Иди.
Тот поклонился в третий раз и вышел.
Аурелия терпеливо ждала. Эстле Лятек вращала в ладони отполированный прикосновениями тысяч пальцев ликоторый пифагорейский кубик; серебряные символы, выбитые на его гранях, поблескивали в свете пирокийных ламп. Кубики Пифагора оставались запрещенными на Луне; Аурелия лишь недавно познакомилась с этими хитроумными игрушками. Но, были ли они только игрушками? Легенда гласила, будто бы первый кубик спроектировал сам Пифагор, но правды, естественно, никто не знал. Кубики, как правило, деревянные и величиной с детский кулак, имели форму правильного многогранника, состоящего из долутора или более десятков меньших многогранников. Каждая стенка любого из них (и, в последовательности, всякая стенка главного многогранника в любой конфигурации) имела подпорядоченное число, сумму меньших чисел, описывающих края. В результате, количество нумерологических и геометрических комбинаций было необычайно огромным; для каждой из комбинаций имелись богатейшие философские и религиозные интерпретации. Пифагорейцы Пост-Александрийской Эры использовали кубик для тренировки детских умов, подготовки их к ментальной дисциплине секты. В вульгаризированной версии, лишенной символических обозначений, кубик распространился по Земле именно как игрушка для детей, популярная мозаика. Но даже и в такой форме, используемая в систематичных тренировках, она влияла на морфу разума. Аурелия знала, что некоторые земные софистесы, в особенности же — ориентальных школ, считают, будто бы путем многолетней гимнастики разума с помощью кубика Пифагора можно достичь Формы, позволяющей заметить самую глубинную структуру реальности, увидеть Число Бога.
Наконец эстле Лятек вышла из состояния задумчивости и вспомнила об Аурелии. Она отложила кубик и кивнула рытеру.
— По-видимому, ты действительно говорила правду.
— Предупреждаю тебя, деспоина: я все повторю стратегосу.
— Ну конечно же, обязательно повтори. Разве я не отдала ему сейчас на тарелочке Эгипет с Вавилоном? Он ведь не пожалеет мне этой мелкой награды!
Она подмигнула Аурелии и встала, по-кошачьи потягиваясь. Аурелия тоже поднялась.
— Нужно заглянуть к выздоравливающему, — буркнула эстле, рассеянно глядя на какоморфную псевдо-птицу в орнитории[22] над потолком — Неожиданно дело приняло политический оборот, пора определить дату свадьбы.
Но она заколебалась и в половине шага повернулась на месте, обратившись к Аурелии. Сторонясь мчащегося этхера, окружавшего десницу лунянки, она обняла девушку и поцеловала ее в левую щеку.
— Благодарю тебя.
— Мне не следовало бы…
— Ты не на Луне. Сними это и иди потанцевать. Увидишь, сколько найдется охотных партнеров. Ты вытер Госпожи — но разве не приходило тебе в голову, что сила, это еще и красота?
Y
О ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ПРИРОДЕ И ЦВЕТАХ ГИАКИНТОСА
На мгновение перед тем, как царская диадема легла на виски Мария Селевкида, из толпы под ступенями зиккурата вырвался мужчина в черном джульбабе Пилигрима к Камню и, обминув на бегу хоррорных и пергамонскую гвардию, ударил стилетом в грудь возводимого на трон Селевкида. Лезвие пронзило плащ и тунику, чтобы, выщербленное, со скрежетом отскочить от торса аристократа иганаци. Марий взревел песком и гравием, на момент полностью исчезнув за пустынной пылью. Когда та опала, лишенный кожы и мышц скелет покупавшегося уже катился вниз по каменным ступеням. Толпа замолкла.
Так на глазах Аурелии окончательный триумф выскальзывал из рук стратегоса Бербелека; победа, от которой зависело все, обращалась в поражение.
На небе, на западе, со стороны Александретты и отстоящего от Амиды более, чем на 2000 стадионов Средиземного Моря, громоздился фронт черных туч. Дело в том, что Король Бурь пообещал Стратегосу Луны шторм столетия, который сделал бы невозможным судоплавание как минимум на месяц, чтобы никакие корабли с войсками Урала и Македонии не могли добраться вовремя к осажденному Пергамону — так что теперь штормовые вихри выли и над Амидой, дергая громадные штандарты с Четырьмя Мечами; этими штандартами плотно обвешали Этемананкийский Зиккурат и расстилающуюся под ним громадную Площадь Атталидов. Сейчас, когда все задержали дыхание, в тишине глаза циклона четко был слышно всяческое фырканье гигантских полотнищ, треск древков, свист ветра между зданиями.
Секунда, две… Эта неподвижность сейчас взорвется, вот-вот Амида затрясется от рыка разъяренных — обманутых, перепуганных, охваченных отвращением — пергамонцев; вместо того, чтобы отправиться за своим господином, они пойдут против него, вверх по ступеням зиккурата вздымается волна рассерженной черни. Не чудовище, не даймона, не пустынное пугало, перед которым дрожат дети, не его должны были они увидеть в священной диадеме. Свободу от вавилонского рабства им должен был принести благородный и могучий виктор, красивый аристократ высокой морфы — и Марий был таким, вплоть до того момента, когда проявилась его гесоматичная натура. Аурелия, хоррорные, гвардия, царская свита, собравшаяся на вершине зиккурата, по сторонам и за спиной коронующегося Мария — чуть ли не физически чувствовали, как на окружающем керосе переламывается Форма народа, зацепленный камень пошатывается и сейчас рухнет в пропасть, уже слышно эхо грохота будущей лавины; холодела кожа и кровь стучала в ушах.
— Отдать честь!
Все вздрогнули и в ответ на резкий окрик стратегоса отвернули взгляды от толпы внизу. Иероним Бербелек не стал ожидать других: он подошел и привстал на колено перед Селевкидом, обнимая того за колени и прижимая лоб к камню. Аурелия поняла первой. Она переместилась в бок, встала перед Марием и тоже привстала на колено; вокругколенники вгрызлись с душераздирающим визгом в гранитную плиту, обломки полетели во все стороны. Не поднимая головы, гыппирес видела других опускающихся на колени: двух леонидасов, семерых тысячников Хоррора, затем — как один — перед Марием пали гвардейцы, волна ускорялась — буквально мгновение ока, и на коленях были уже все.
Лунянка услышала ускоренный шепот стратегоса; вновь она не понимала слов. Тот шептал, обращаясь к иганаци.
Марий надел диадему себе на голову.
Через площадь шел шум великого движения; еще не слова, но только отзвук перемещения громадной людской массы — ведь там собралось не менее пятидесяти тысяч амиданцев. Аурелия не знала, что это движение означает, к какой морфе склонится толпа; и у нее не было возможности этого проверить, точно так же, как и всякого, склонившегося перед Марием Селевкидом. Им пришлось бы подняться, оглянуться за спину — но именно этого им и нельзя было делать. Не знал этого и стратегос Бербелек.
Не поднимаясь, он поднял вверх сжатую в кулак руку.
— Царь Камень! — крикнул он изо всех сил. — Царь Петра[23]!
Аурелия повторила возглас за ним, выпустив по выпрямленной руке ракету чистого Огня. Сколько было аэра и пыра в легких:
— Царь Камень! Царь Камень!
Хоррорные и гвардейцы послушно вторили им.
Девушка считала скандируемые слова. Шум толпы у них за спинами высился, словно приливная волна, выше, выше, еще выше, пока не достиг вершины зиккурата и охватил их своей Формой — и вот им уже не нужно было себя принуждать, хотя сами хотели, со всей откровенностью желали выкричать радостно, в едином ритме с тысячами глоток триумф возродившегося народа.
Ибо, такой была реальность:
— Камень! Камень! Камень! Камень! Камень!
* * *
«Пергамон» означает «Твердыня». По всей видимости, никакой другой город бывшей Александрийской империи не осаждался так часто и столь яростно, ни одного из них не разрушали и не восстанавливали столько раз, ни один из них, в результате, не был столь сильно фортифицирован. Тот, кто его захватывал, прекрасно понимал, какие изменения и укрепления требуются для эффективной обороны города. Полвека назад, когда Пргамон перешел в руки Чернокнижника, была возведена большая часть его нынешней застройки, включая двойную городскую стену и гигантские мостовые башни на Каикуссе.
Голая равнина, окружающая город, и крутой холм, вокруг которого его расстраивали, представляли собой арену стольких битв, столькие аресы и стратег осы отпечатывали здесь свои ауры, что здешний керос, по-видимому, навечно сохранил память смертоносных форм. Никто на Равнине Крови не проживал, никто здесь не выпасал скот и не сеял хлеб. Люди умирали молодыми, страдая всеми возможными и невозможными болезнями, даже случайные путники ломали себе руки и ноги на прямой дороге, разбивали головы, перецепившись о ремешок собственных сандалий; животные в бешенстве атаковали все, что движется, а растения выходили на свет колючими и ядовитыми, если вообще расли.
Наместник Пергамона платил громадные суммы текнитесам калокагатии, лишь бы они только согласились жить в пределах стен; благодаря этому, там вообще можно было жить. В последнее время Пергамон даже заново стал завоевывать славу центра Софии и медицины. Именно здесь разводил своих поедавших почву геволов текнитес зоона Бар люк Мешува; здесь в 1174 году ПУР гипократейский демиургос сомы впервые извлек сердце и легкие из живого человека и вложил их в другого живого человека. С момента упадка державы Селевкидов и разбора Третьего Царства, граница земель и Антонов Чернокнижника и Семипалого проходила в 1000 стадионов к востоку от Пергамона. После ликвидации пошлин, торговля между Урлом, Македонией и Вавилоном увеличилась вдвое; большая ее часть проходила через порты Кафторского Моря и по суше от Тигра, Евфрата и Марат, по тракту, проходящему через Пергамон. Это был богатый город.
Аурелия Кржос впервые увидала его на закате четырнадцатого юниуса изнутри головы «Уркайи», когда бешено кружащий скорпион дяди Омбкоса сходил по крутой дуге к разбитому на Равнине Крови лагерю Хоррора. Она увидала Пергамон разрушенный. Город лежал в развалинах, а то, что еще не обратилось в развалины, горело: из развалин вырастали видимые издалека громадные столбы черного дыма, само небо обрело цвет пепла. Пергамон все еще сопротивлялся, до сих пор сражался, над ним еще не развевалось знамя с Четырьмя золотыми Мечами.
Стратегос не планировал одновременного наступления на востоке и западе — Пергамон на время первой кампаниии должен был быть всего лишь отрезан, чтобы он не мешал захвату южных земель — но неожиданное политическое сальто, дающее шанс на перемирие с Вавилоном, вынудило Бербелека значительно больше разделить силы и атаковать с марша; таких оказий не пропускают. Тем не менее, он не мог находиться в двух местах одновременно; Амида была важнее — сердце возрожденной державы, дом Селевкидов, Амиду он вырвал у Семипалого. Теперь же он прибывал, чтобы добыть Твердыню: захватить и как можно скорее заново ее укрепить против идущим на помощь осажденным войскам Чернокнижника. А они придут, независимо от того, решится ли Семипалый пойти на столь поспешно заключенное перемирие.
Ибо весьма скоро он увидит, что сила при нем — что, вопреки декларациям эстле Лятек, Пергамон защищается — так какую же пользу принесет ему придерживаться данного слова? Честь, повторял отец Аурелии, это то, что люди получили от богов взамен истинной силы. Сохранить честь или же ее утратить ты можешь только отношении кого-нибудь равного себе. Никто в здравом уме не ожидает честного поведения со стороны доулоса или кратистоса. По отношению к более сильному, мы ведем себя так, как нам позволяет его Форма; в отношении слабых мы сами навязываем Форму их поведения. Собака может быть благодарна тебе, и ты можешь проявить к собаке ласку, но невозможно дать собаке клятву.
«Под звездная» выплюнула пассажиров за основными южными шанцами. Здесь возвели временную причальную мачту для воздушных свиней. Если не считать «Тучелома», стратегос Бербелек располагал четырьмя аэростатами. Он использовал их для переброски людей, снабжения и вооружения; с громадным нетерпением ожидали прибытия тяжелых пыресидр Хоррора, столитосовых разрушительниц крепостных стен. Все четыре аэростата необходимо было купить, ибо никто не собирался страховать их против результата военных действий. Золото было родом из Лабиринтна, но официально воздушные суда принадлежали сейчас Купеческому Дому Ньюте, Икита те Бербелек. Еще тем же вечером и ночью, при свете костров и факелов, причалили две свиньи, доставившие из Амиды очередную сотню Хоррора (Вторая Салическая Колонна; ее только что перебросили под Амиду) и запасы пуль и проса из кафторских и александрийских складов НИБ.
Грохот пыресидр не умолкал, земля тряслась от взрывов мощных зарядов проса. Аурелия обошла все посты с которых велся обстрел Твердыни. На Луне такие пыресидры и осадные машины не были известны, никогда там не возникала необходимость ведения осад: единым был антос, одна Госпожа, а анаиресы укреплений не возводили. Тем временем, пыресидры Хоррора были самыми могущественными машинами для уничтожения, что были извстны человеку; для их пермещения и наведения на цель использовались бегемоты и ховолы в упряжкавх по десятку животных. Металлические стволы длиной в тридцать и более пусов проворачивались в своих креплениях, что трещали при каждой вибрации словно Лопающийся Лед. В металле выжигали символы цефер смесей пыроса, применение которых данная пыресидра выдерживала. Самые крупные, столитосовые, были обозначены цеферами наивысших алкимических пермутаций, изготовленных специально для Хоррора пифагорейцами из Южного Хердона:
119973
Только они одни были сособны метать снаряды столь далеко и с такой силой. Это был пыр практически пуриничный, и всякий раз после выстрела, когда воздух вибрировал от шедшего над равниной грохота, а пост окружала серая туча аэровой гари, выжимающая из глаз дкие слезы — всякий раз сквозь тело Аурелии проходила дрожь какого-то первобытного, нечеловеческого наслаждения, не сравнимой ни с чем, что она до сих пор пережила. Это пыр, думала она, возжигание пыра — архе Огня в моих жилах и мышцах тоже пробуждаются и тоже желают взорваться, войти в Форму этой алкимической трансмутации. Неужели именно так выглядит смерть гыппиреса, о которой мне столько рассказывали: вспышка! — и остается горстка золы? Так ли именно мы и уходим из этого мира, в экстазе Огня..?
Лунянка решила держаться подальше от пыресидер, не выставляя себя чудовищному искушению, и вернулась в основной лагерь. Здесь она оставалась анонимным членом свиты стратегоса; каждый час через лагерь проходили десятки, сотни лиц, ежеминутно кто-то появлялся здесь на покрытом пеной коне или зебре и продирался к шатру стратегоса, точно так же кипела жизнь возле шатров леонидасов отдельных колонн Хоррора. Аурелия насчитала их пять; вероятнее всего, это было наибольшее в этом столетии скопление воинов Хоррора, если вообще — не с Воен Кратистосов. Куда не кинешь взгляд — идентичные солдаты с идентичными движениями, в идентичных угольных доспехах, и с кем бы она не заговорила — ответит одинаково, с тем же самым акцентом. Уже десяток с лишним дней назад они окружили город плотным кольцом. Осада продолжалась все то время, когда стратегос шел с александреттийским десантом Хоррора к Амиде, когда захватывал ключевые города, мосты и перевалы восточной, вавилонской оккупационной зоны, когда Марий короновался в Амиде и спешно организовывал структуры нового государства.
С платформы причальной мачты, куда не доставал обстрел из Твердыни, стратегос Бербелек следил теперь за продвижениями Хоррора; Аурелия поднималась сразу же за ним. В тот первый вечер после их прибытия, четырнадцатого юниуса, была уничтожена третья мостовая башня Пергамона; остались четыре: две селинусовые и две цетиусовые. В двухстах стадионах к западу, в порту возле устья Кайкусса, ожидал флот плоскодонных суден, готовый ударить в Ворота Кайкусса, как только падет последняя башня.
Падение башни было похоже на то, как падает дерево; ее срубили одним точным ударом столитосового снаряда в основание: наклоняясь очень медленно, она очерчивала в воздухе величественную дугу, практически у самой земли распалась на части словно детская игрушка. Но когда ударила, почва затряслась, словно под кулаком Гефеста.
— Так низвергается и могущество Чернокнижника, — буркнул эстлос Бербелек, отведя оптикум от глаз.
— Рано радуешься, тебе же придется сразу же ее отстраивать, — Янна-из-Гнезно сплюнула через плечо. Одно знаю: никогда, абсолютно никогда нельзя быть уверенным, на чьей стороне баррикады со всем этим закончишь. — В этом месте она заговорщически подмигнула Аурелии. — Возьми, к примеру, нынешнего наместника Пергамона. Мы уже отсылали ему самые разные предложения, но он будет защищаться до последнего. Когда-то же он был предводителем повстанцев, выдал своих людей, и Вдовец в награду сделал его наместником Пергамона. И он прекрасно понимает, что никакие данные заранее гарантии не обеспечат ему жизни. — Янна сплюнула в очередной раз. — Милый Боже, ну что это за мир, если даже быть сволочью уже не выгодно.
Той ночью, глядя с причальной мачты аэростатов на простирающееся на стадионы вокруг стен Пергамона колоьцо костров войск Бербелека — куда н кинь взгляд, до темного горизонта — и на грязно-багровое зарево над обстреливаемым городом, дым заслонял звезды над Кайкуссом, той ночью Аурелия была уверена, что осада Твердыни будет выглядеть точно так же, как и осада Коленицы, только в пропорционально большем масштабе, и что она продлится соответственно дольше. Но в течение тех нескольтких месяцев, что прошли с Коленицы, произошла перемена, которую лунянка как-то не заметила — быть может, она находилась слишком близко к стратегосу Бербелеку, но, возможно, перемена происходила как-то неспешно — так что, из всех людей стратегоса именно Аурелию Кржос она застала врасплох.
Шестнадцатого юниуса пали все четыре оставшиеся мостовые башни. Пыресидеры Хоррора били с нечеловеческой точностью, пушкари Бербелека систематически разбивали лицо города, отбивали громадные куски центральной возвышенности. До последнго были разбиты внешние южные и восточные стены. Вечером, Первая Византийская Колонна под командованием леонидаса Преруги в ножиданной атаке с земли и воды захватила Ворота Кайкусса. Хоррор перемещался на новые позиции за шанцами на террасах склона Долины Кайкусса. Иероним Бербелек выслал герольда с предложением почетной сдачи Пергамона; того застрелили, как только он подъехал к воротам. Но уже ночью — по реке и через проломы в крепостных стенах — начали бежать сами пергамонцы. Неожиданно все они оказывались рьяными сторонниками Селевкидов. У них выпытывали сведения о численности, о размещении и вооружении защитников, о состоянии запасов и духа.
Семнадцатого юниуса стратегос Бербелек нескольтко раз объехал Пергамон со стороны восточного притока Кайкусса, Цетиуса. Защитники должны были прекрасно видеть Иеронима — с ним ехал хорунжий со штандартом Красной Саранчи. Хоррорные орали приветствия, пели рога. И сразу же после того пошли три быстрых штурма: восток, восток, юго-восток. До вечера пространство между укреплениями было захвачено. «Уркайя» низвергалась с неба на оставшиеся посты пергамонских пыресидер, удар хвоста этхерного скорпиона разбивал металл и камень. Меканики Хоррора начали подкопы под внутренние крепостные стены. После заката прибыли первые отряды только-только сформированной Армии Четвертого Пергамона. Стратегос Бербелек отдал им приказ разбить громадный лагерь к северу от города, каждый человек должен был разжечь один костер.
Ночью с семнадцатого на восемнадцатое начался штурм с запада, целых три Колонны Хоррора — в отсвете бесчисленных факелов, в бесконечной канонаде хердонских многоствольных кераунетов, над водами Кайкусса, горящими в результате вылитых в них алкимических ядов, под сотнями красно-серо-белых флагов Хоррора, под десятками штандартов хоррорных аресов, в таком напряжении смертоносных аур, что у людей разрывались сердца, кровь лилась из ушей и носов, текла из глаз, а последние защитники Твердыни умирали на ее стенах исключительно от перепуга. Ночь была темная, душная; бури от Средиземного Моря отступили, пепел поднимался в воздух, горячий ад пылающего города лишь сгущал окружающую темень. Сплетенные из гидоровогесовых цефер, графитовые доспехи хоррорных, в мягких плитках которых увязали пули и шрапнель, вплавляли солдат в матовый мрак. Над землей непрерывно перекатывался один длинный, вибрирующий грохот, заглушающий даже рычание бегемотов. Столитосовые пыресидеры стреляли над головами штурмующих, из кружащей над Твердыней «Уркайи» падали пыросовые бомбы, макины разбивались о стены, стены разбивались о макины. Железная морфа Хоррора охватила всех атакующих, в том числе, и добровольцев из под знамени Селевкида, никто не отступал, невозможно было отступить, об отходе невозможно было и подумать, о поражении нельзя было и помыслить, возможна была только победа — Иероним Бербелек поднимался к Пергамону на шоколадном гебегемоте, охватывая своим взглядом и антосом поле боя — возможна была одна только победа.
Рассвет восемнадцатого юниуса увидел Пергамон под штандартами Четырех Мечей и Саранчи, с головой уральского наместника, подвешенной на южной башне; молчали пыресидеры и кераунеты, на Равнине Крови сворачивались лагеря, черные ряды Хоррора вливались в город — Пергамон пал.
«Уркайя» доставила сообщение о победе в Амиду и тут же вернулась с посланником от Мария, ново именованным канцлером Царя-Камня. Стратегос как раз закончил принимать знаки преданности от пергамонской аристократии и приветствовал прибывшего в зале для аудиенций чудом сохранившегося дворца наместника, на пылающем кресле из костей фениксов, с леонидасами Хоррора одесную, с Аурелтей в полном доспехе гыппирои ошую, в окружении хоррорных Обола, держа в руках инкрустированную глазами фениксов рыкту, что принесла Бербелеку победу.
Форма момента заставила канцлера опуститься на колено.
— Эстлос.
— Говори.
— Поздравления и выражения почета от царя Мария Селевкида. Народ празднует, узнав о возврате древней столицы. Вчера вечером в Амиду прибыл с полномочиями из нового Вавилона эстлос Сайхеед Пятый Катрибит. Кратистос Семипалый запрашивает о времени и месте переговоров по вопросу подробного мирного трактата между Вавилоном и Четвертым Пергамоном.
— Это остается в распоряжении царя.
— Так, эстлос. Тем не менее, Сайхеед Катрибит интересуется еще и условиями нового раздела кероса. Марий Петра[24] хотел бы знать, под чьим антосом должен окончательно очутиться Четвертый Пергамон. Кратисты Джезебель Милосердной нет в живых уже сорок лет. Кратистос Семипалый спрашивает: должен ли он вести переговоры непосредственно с кратистосом Рогом? Будет ли новая война за керос? Кто поселится во Флореум Пергамона?
Традиция Второго и Третьего Пергамона отодвигала царя за пределы непосредственного влияния каратисты, по-другому, чем, скажем, в Эгипте, где Гипатия жила всего лишь в паре десятков стадионов от башни Навуходоносора, или же во Франконии, где кратистос Лео Виалле очень часто посещал королевский двор — но уже в Джазират аль Араб принцы пустыни бродили со своими племенами вдоль и за пределами границы короны Ефрема. Точно так же и здесь: Селевкиды имели свою резиденцию в Амиде, каратиста — в Пергамоне.
По сути дела, именно антосу Джезебель Мягкой, Джезебель Милосердной и Прощающей приписывали вину за поражение Селевкидов и разбор Третьего царства. Если бы здешних аристократов не размягчила столь терпимая морфа кратисты, они бы не поддались врагу, и, скорее всего, вообще не спровоцировали бы нападения собственной слабостью. Ничего удивительного, что Джезебель сбежала и, в конце концов, умерла в одиночестве (у нее, якобы, от отчаяния разорвалось сердце). Но, что же это за кратиста, что за противоречие в Могуществе: сила слабости. Аурелии было достаточно сравнить ее с Иллеей. Ведьма не потому могущественна, что жестока, просто жестокость является атрибутом могущества. Джезебель не сделала выводов, к примеру, из жизни Христоса, милосердие которого явно превзошло все границы безумия, болезни морфы. Прощающие должны, в случае необходимости, должны быть способными к наибольшим жестокостям.
Но Аурелия сразу же заметила и последующие сложности в вопросах канцлера. Что с того, что они захватили земли, раз в керосе все так же сильнее всего отражается морфа оккупантов? Царство Пергамона — это вам не незаметный клочок территории вроде Неургии, которая до бесконечности может балансировать на границах сильных антосов.
Несколькими часами ранее, когда они ехали в прохладные рассветные часы через городские улицы, Аурелия присматривалась к пергамонцам, вроде бы приветствующим захватчиков и размахивающим цветами Селевкидов. С еще большим энтузиазмом кричали «ура» амидяне на Площади Аттилидов — у всех по шесть пальце на руках. Раз уже столько видно видно в их теле, что же осталось от Чернокнижника в умах пергамонцев? Необходимо изгнать из народа Форму оккупанта. Но как это сделать, если Хрустальный Флореум останется пустым, в керосе страны все так же будут сталкиваться одна с другой короны Семипалого и Чернокнижника?
Конечно, можно добровольно отдаться в антос одного из них, а поскольку Вдовец не входит в игру…
Но тут имелась еще одна возможность.
Никто не рождается стратегосом, никто не рождается виктором и тираном — и не все кратистосы рождаются кратистосами.
— Кириос, — шепнула Аурелия, склонившись к плечу эстлоса Бербелека, — это заговор Семипалого и Чернокнижника, они хотят связать тебя с Пергамоном, чтобы ты уже не…
Стратегос глянул на нее, и девушка замолчала.
Он же кивнул канцлеру.
— Через несколько дней я вернусь в Амиду и лично оговорю эту проблему с Марием. Во всяком случае, он может быть уверенным, что его царство уже не останется больше под морфой оккупантов. А теперь прошу меня извинить, у меня здесь срочные дела. Аурелия, за мной.
Быстрым шагом он вышел в атриум на тылах дворца.
— Забываешься! — рявкнул Иероним рявкнул на рытера, остановившись под водяной пальмой. — Не для того я забрал тебя на Землю, чтобы ты давала мне политические советы!
Та стиснула кулаки — даже взвыли распухшие кругавицы — стиснула кулаки и не отступила перед гневом стратегоса.
— А зачем ты меня взял с собой, эстлос? Чтобы я стояла рядом с тобой и своим молчаливым присутствием санкционировала от имени Госпожи всякое твое решение — чтобы им казалось, будто бы Госпожа их санкционирует? Этого я делать не стану! Раз ты намереваешься ее предать…
Иероним Бербелек рассмеялся.
Аурелия же вся пылала.
— Кириос! Умоляю!
Махнув презрительно рукой, стратегос присел на мраморной стенке, окружавшей имплювиум[25]. В бассейне плавали мелкие, красные рыбки; какое-то время они молча следили за их плясками.
— Успокойся, — буркнул он лунянке. — Откуда тебе вообще пришла в голову эта измена?
— Думаешь, будто бы я этого не вижу? Все уже видят! Ты Стратегос Луны и обязан заботиться об интересах Луны. Неужели Гиерокхарис тебе не говорил? Даже я знаю из сплетен на «Под звездной»: адинатосы вновь пытались высадиться на Другой Стороне. Госпожа дала тебе золото, Госпожа дала тебе армию, Госпожа дала тебе силу, чтобы ты покончил с арретесовым кратистосом. А ты что делаешь?
— Что я делаю? — поднял он бровь, опустив левую руку в воду.
— Чернокнижник — понимаю, ты должен как-то объединить их, склонить к Иллее, повернуть против Искривления. Но ведь ты серьезно и не думаешь об ударе на Урал, правда? Что уж тут говорить о войне в этхере! Ты просто используешь…
— О! А можно узнать, откуда такой вывод?
— Меня просветила Янна, — саркастически фыркнула Аурелия. — Любой человек, достаточно сильный, чтобы убить кратистоса, тем более — адинатосового, одновременно достаточно силен, чтобы выкроить себе на Земле какую-нибудь силу, сравнимую с имеющейся у кратистоса.
— Это правда.
— Тогда, во имя чего ты должен был бы от этого отказываться? А теперь Марий присылает канцлера и открыто просит, чтобы ты стал протектором Четвертого Пергамона. По сути, ты уже и так им являешься, без твоего Хоррора он не устоит и месяца. Ты и вправду считал, будто бы кого-нибудь обманет то представление в Амиде? Отдавая честь Марию, ты его короновал! Кириос!
Стратегос поднял глаза. В проходе за колоннадой атриума толпились дворцовые доулосы; под взглядом Бербелека они поспешно отступили. Мокрой рукой эстлос указал на надпись, выбитую на арке над входом в представительскую часть дворца: Ethos antropou daimon.
— Характер человека — это его судьба. Интересно, почему это наш бывший наместник позволил сохранить здесь эту мудрость Гераклита. В его случае, она полностью оправдалась. Как ты считаешь, Аурелия, так ли это на самом деле? Характер человека — его судьба…
Аурелия явно чувствовала, как стратегос втягивает ее в форму никому не нужной, приятельской болтовни. И ничего не могла поделать; ну как тут отвечать криком на подобные слова? Вот это была бы уже неразумная истерия.
— Не знаю, — буркнула она в ответ.
— У тебя доброе сердце, сильный характер. Чего ты боишься? Действуй так, как приказывает тебе твоя натура.
Через отверстие над бассейном он глянул на бледно-серое небо, затянутое темными пятнами дыма.
— Еще нет и полудня. Сними доспехи, официальная часть закончена. Давай пройдемся по городу, позови Обола.
— Кириос…
— Я что, может еще должен тебе дать присягу?
Аурелия покачала головой.
— Нет, я знаю, что между нами не может быть никакой чести. Пока я могу тебе верить — я должна тебе верить.
Бербелек снова рассмеялся. Выловив одну из рыбок, он присматривался к ней, панично трепещущей на его ладони.
— Госпожа тебя вознаградит.
* * *
Статуя Афины Полиас лежала в луже маслянистой грязи, разбитая на высоте колен; кроме того, у Афины еще и не было головы. На покрытом копотью корпусе богини сидела хоррорная в расколотом ударом угольном нагруднике и, помогая себе зубами, левой рукой бинтовала себе правую руку. Увидав стратегоса, она схватилась, чтобы отдать салют, бинт упал в грязь. Эстлос Бербелек указал светящейся рыктой на нижнюю часть холма, на развалины гимназиона, над которыми до сих пор вздымались клубы черного дыма.
— Лазарет перенесли туда.
Портик Пергамонской Библиотеки был уничтожен практически на две трети, стояли лишь те колонны, что были более всего удалены от Священного Круга. А точнее, от того, во что Священный Круг был превращен под антосом Чернокнижника: площадь с фонтаном и несколькими статуями посреди зданий для чиновников. К северу от площади располагалось главное строение Пергамонской Библиотеки — храм Афины, за которым каменные ступени полукружиями спускались по широкому склону по направлению к городу. Во времена правления Урала в святилище Афины располагались милицейские отделения. Сейчас от них остались только кучи обоженного мусора: именно здесь упала одна из наскоро изготовленных бомб «Уркайи». Большая часть старшей части Библиотеки, возведенной еще во времена Александрийских Атталидов, находилась сейчас не в лучшем состоянии. Эстлос Бербелек хотел войти через западный портик и попал на завал выше человеческого роста. Все здесь было мокрым, ослизлым от грязной сырости, вода собиралась в трещинах плит.
Они обошли колоннаду вокруг.
— Ну, чего еще опять, быть может, лучше бы помогли, вместо того, чтобы… Аааа! Так в чем дело?
Читать бесплатно другие книги:
