Иные песни Дукай Яцек

КАК ЧЕРНОКНИЖНИК

В тот день, когда она прибыла в Воденбург, на город пал первый снег, и улицы были полны холодной грязи; животные и повозки обляпывали пешеходов плотной мазью. Женщина, представившаяся на Третьем Постоялом Дворе Скелли эстле Юно ной фон Ферстек, прибыла одетой уже по-зимнему: кожаные шаль вары, нордлинговая куртка, соболиная шуба с обширным капюшоном. Женщина приказала внести весь багаж в свои комнаты, но сама туда и не заглянула. Наняла дрожки и приказала отвезти ее к дому Кратистоубийцы. Платила британскими денарами. В повозке, сбросив капюшон (волосы у нее были белее снега), нервно курила никотину.

Она удивилась, когда возница свернул к порту, но молчала. Остановились на старой каменной террасе над перегрузочной площадкой, в тени массивного бакхауза. Женщина вынула из рукава письмо, замкнутое гербовой сургучной печатью, и приказала вознице доставить его Кратистоубийце. Понятное дело, тот не был в состоянии выполнить ее указания, но передал документ одному из хоррорных, которые открыли в ответ на стук в высокие ворота бакхауза. Женщина осталась в дорожке; не говоря ни слова, она курила.

Закончила одну никотину, начала следующую, затем — еще одну, и еще; вновь повалил снег, пришлось доплатить вознице, сидевшему на козлах, завернувшись в заплатанный капот. Женщина снова надела капюшон, теперь двигались только ее руки в перчатках из оленьей кожи. По берегу гонялись друг за другом дети, бросаясь снежками и выкрикивая вульгарные стишата о Кратистоубийце, Чернокнижнике и Лунной Ведьме. Пробило полдень, с воденбургских минаретов разнесся азан, призыв к молитве для почитателей Мухаммада. Женщина ждала.

Только после седьмой выкуренной ею никотианы в боковых дверях бакхауза появился пожилой слуга воденбургской морфы. Хоррорный с жарлачом в руках пропустил его и встал на пороге. Старик подошел к дорожке.

— Эстлос просит.

Выбросив окурок в снег, женщина пошла за слугой, отправив повозку коротким жестом руки в перчатке.

Они вошли в бакхауз. Старик сразу же провел ее на лестницу. Склады зияли пустотой, в одном только боковом помещении заметила нескольких хоррорных без оружия, те оглянулись на нее, когда проходила мимо.

На втором этаже было немного теплее; она отбросила капюшон, расшнуровала шубу. Здесь стоял запах каких-то африканских благовоний. В главном коридоре высились кучи упаковок, ящиков, сундуков. Доулосы развешивали по стенам московские гобелены.

Старик постучал и вошел в дверь в конце коридора; перед этой дверью тоже стоял хоррорный. Какое-то время они молча приглядывались дуг к другу: солдат лака демонской морфы и беловолосая эстле. На графитовом нагруднике у солдата был выгравирован Ахилл, готовящийся метнуть копье.

Слуга открыл дверь.

— Проходи, эстле.

Та вошла.

Кратистоубийца стоял за покрытым бумагами столом, обернувшись к открытому на снег, порт и море окну и перелистывал толстую книгу, которую держал в левой руке.

На момент он поднял взгляд.

— Порте.

Старик поклонился и вышел, осторожно закрывая за собой дверь.

Женщина сняла шубу, бросила ее на софу, стащила перчатки, бросила их сверху на мех. Оглядевшись по комнате, пожала плечами и присела тут же. Закинула ногу на ногу, сцепила пальцы на колене.

— Что читаешь?

— Древний астрологический бред, — буркнул Бербелек в ответ. — Чего только люди не выдумают… Аристарх Самосский, Селевкос, даже Пифагор — утверждали, будто бы все планеты вращаются вокруг Солнца — можешь себе представить? — в том числе и Земля. Хотя, кое-какие вещи могут и пригодиться. Надо проверить трактат Архимеда «О подсчете песка», там он вычислял диаметр сферы постоянных звезд, но, похоже, ошибся на несколько порядков. В свою очередь, теория эпициклов Аполлония из Перга отчасти оказалась правильной, точно так же, как карты течений этхера Алквивиада из Геруи, так что…

— Где вы его похоронили?

— В Африке. В саванне, над Черепашьей Рекой. У меня есть карта, если…

— Чтоб ты вечно гнил в Шеоле.

— Зачем ты приехала?

— Сам знаешь.

Второй раз Бербелек поднял глаза от книги.

— До сих пор преследуют? Ладно, рекомендую тебя Неургу, возьмет тебя под свое крылышко, во дворец.

— Я была уверена, что благородный Кратистоубийца защитит меня, — процедила женщина.

— Ну да, у тебя талант использовать людей для собственных целей, отрицать не стану. И что ты там натворила?

— Все клевета.

— Мммм.

— Именно ты должен поверить мне, великий стратегос. Сколько человек ты уничтожил подобным образом своими секретными планами? Некоторые жертвы наверняка и сами поверили в свою вину. Но не я.

— Ясное дело. Ты — никогда.

Резким движением головы та отбросила волосы за спину.

— О, я виновата, конечно же — виновата. Что вообще отослала детей к тебе.

— Скажи это Алитее.

— Не бойся, я напишу ей; первое же, что сделаю.

— Почему же ты не поехала прямо в Александрию? Ипатия защитила бы тебя так же хорошо, если не лучше. А, ну да… ты же не уверена, не выкинет ли она тебя сразу же за городские ворота! Так что, вначале письмо. В письмах ты всегда была наиболее убедительной.

— Люди меняются, я не знаю ее нынешней Формы, — буркнула женщина в ответ. — Я — это одно, она — совершенно другое.

— Но во мне ты была уверена, так? — иронически усмехнулся Кратистоубийца.

В дверь постучали. Вовнутрь заглянул десятник Хоррора. Быстро обменялся с паном Бербелеком несколькими словами; затм низко поклонился и отступил в коридор.

Женщина встала, подошла к столу. Провела ладонью по столешнице, по картам и книгам, кончиками пальцев коснулась астролябии из ураноизы — светло-голубого вечного двигателя, обреченного на трагическую смерть… Кратистоубийца наблюдал за ней из-под опущенных век. Ближе она не подошла, он был выше нее больше, чем на пус.

— Так, — шепнула она, — теперь перед тобой падают на колени, теперь ты снова могущественный, еще более могущественный.

— Разве не такого ты меня любила? — ответил тот, так же тихо. — И, разве не потому покинула, поскольку эту морфу я потерял?

— Я тебя покинула? — Женщина сделала глубокий вдох. — Ты так это помнишь? Ты сам ушел, сбежал от нас! Четыре месяца, ты толком еще не вылечился после Колесницы, едва держался на ногах. Средина зимы, снег, мороз, а ты берешь сани и — хей! — только тебя и видели. Ты не мог выносить нашего присутствия, никого близкого, кто бы помнил тебя до Колесницы. И, вроде бы, за что я тебя любила: ведь не з твои победы, завоевания и славу. Но за то, кем ты был помимо них.

Громко захлопнув книгу, Кратистоубийца захохотал. Смех был глубокий, разносился далеко, наверняка его можно было слышать внизу, в порту.

— Ну, прямо поверю сейчас! А богачей любят помимо их золота! — Он отложил книжку, погасил смех. — Но ты не могла любить меня помимо моих побед, когда тех побед уже не было.

Женщина подняла голову, желая глянуть ему прямо в глаза, но не смогла выдержать хотя бы секунды. Перевела взгляд на море.

— Вот только сейчас нет уже даже и того «помимо», — произнесла она. — Я вижу исключительно Кратистоубийцу. Иероним Бербелек только загрязнял бы морфу.

— Вечером выпью за его несчастную жизнь.

Это снова разъярило посетительницу.

— Думаешь, будто бы Чернокнижник отпустил тебя тогда на волю, поскольку ты проявил такую силу? Что победил его? А что ты говорил мне сам? Подумай. В чем победа кратистоса? Не убийство, не уничтожение, на это способен любой невольник. Кратистос побеждает тем, что навязывает собственную Форму.

Она охватила грудь руками, словно бы холодный ветер с моря наконец-то пробился сквозь куртку.

— Я позволила тебе уйти, уехать, потому что прекрасно знала, ведь знала тебя, как никто другой, я видела, что это не Иероним Бербелек вернулся тогда из Колесницы.

— А кто же?

— Крыса, щур Чернокнижника! — рявкнула она в ответ. — Теперь же ты возрос тысячекратно.

Бербелек рассмеялся во второй раз.

— Смейся, смейся! — наступала она, уже не отводя взгляда.

Стратегос глянул на женщину с интересом, слегка наклонив голову набок.

— Они тебя терпят, — говорила та быстро, все быстрее, сливая вис тульские слова одно с другим, — поскольку нуждаются в тебе. Выбрали себе сырье, выковали для себя оружие… Хотелось бы мне познакомиться с тем кузнецом. Ты уже этого не видишь; лишь тот, кто хорошо знал тебя издавна… Я читаю газеты, все хорошенько обдумала — а теперь вижу, что была права. Ведьме против адинатосов нужен был кратистоубийца, но она знала, что любой, достаточно сильный, чтобы победить кратистоса, тем самым является слишком сильным, чтобы она могла его контролировать; так что он не пойдет на самоуничтожение, в бой, в самое сердце какоморфии, но выкроит себе богатство на Земле. Как разрешить этот неразрешимый парадокс Формы и силы? А именно так: найти несчастного в момент упадка, в мгновения слабости — и тогда навязать ему Форму. Ты поднялся и являешься тем, кем она хотела, чтобы ты стал. Но вот когда выполнишь свое задание… Тебя изгонят или убьют. Ведь одного они не в состоянии терпеть: кратистоубийцы, вечной для них угрозы; человека, о котором со всей уверенностью известно — и который наверняка знает это же о себе — что он в состоянии встать перед кратистосом, поднять на него руку, убить. Ты заноза в боку всякого кратистоса, дамоклов меч, подвешенный над головами Сил. Не будет для тебя места на Земле. Впрочем, и на Луне. Или ты ожидаешь жалости от Иллеи Жестокой? Разве когда-нибудь обещала она тебе награду, вечную жизнь в спокойствии, убежище? Нет. И не обещает. Даже если ты каким-то образом выживешь, если переживешь Этхерную Войну — они тебя изгонят, Иероним, убьют тебя.

Тот кивнул. Протянул ладонь к ее лицу, бледной щеке.

— Знаю.

Женщина отшатнулась от его прикосновения. Он же улыбнулся, уже без тени иронии.

— Ты права, абсолютно во всем права. Но пойми: такова моя натура. Я хочу этого, мечтаю об этой битве, это моя цель.

— Да что ты мне тут глупости…

— Напиши ей, как можно скорее. Может быть, даже успеешь на праздник имянаречения своей внучки. А теперь поедем во дворец, представлю тебя князю. Ты простудилась? Держи, высморкай нос. Порте! Горячей кахвы! И закрой эти чертовы окна. Пошлешь за вещами эстле в… Ты где остановилась?

ФЛОТЫ, АРМИИ, ХОРРОРЫ

Грррдуммм, рррдумммм, ггрррддуммммм — война вытекает за границы Золотых Царств, и земля дрожит под ногами чудовища.

Из Ам-Шасы и Ам-Туур, из Восточных царств и обманчивых пустынных образов, из сердца Садары — оттуда вышли армии Эгипта. Вначале — сотни, тысячи дикарей, негров наполовину звериной формы. Как наняли их, точно так же и погнали: племенами, деревням, семьями. Шли они пешком, босиком, с дротиками, щитами, луками, куррои и духовыми трубками, с кожаными мешками за спинами и на головах, при чудовищном реве варварской музыки. Затем пошли наемные войска с севера и востока, в том числе: уральские и индусские; длинные процессии повозок, животных, военных макин. По ночам дымы костров заслоняют четверть небосклона. Затем Колонна Хоррора, со всем своим обозом и всеми вспомогательными службами. Потом — войска Верхнего и Нижнего Эгипта, формации с тысячелетней традицией под древними хоругвями, веские и не-хеские мамелюки, Гвардия Анубиса, давшие клятву Навуходоносору Крокодилы. Среди них — сам Навуходоносор Золотой, скрытый за муслиновыми занавесами, в доме, колышущемся на спине белого эле фанта, сморфированного до невероятной величины, в окружении десятков других эле фантов, разрисованных в желто-коричневые цвета Эгипта, в окружении тысячи всадников на боевых зебрах, ксеврах и единорогах. Бьют барабаны, дрожит земля. Пастухи, идущие на расстоянии половины дня похода за армией, ведут громадные стада скота: мясо для армии. Войска идут через золотую саванну, оставляя за собой шириной в несколько стадионов тракт вытоптанной травы и изрытой копытами земли; отсюда сбежали все звери, они тоже бегут от наступающей войны. Войска перемещаются днем, ночами задерживается в гигантских лагерях, несколько часовых городах палаток, шатров и огня. Неспешно, но неумолимо войска направляются на юг, к Сухой Реке, к Искривленным Странам.

Из хаджджаридских городов и Ребоеума, из западных Царств вышли армии хуратов, ненамного менее многочисленные, чем эгипетские. Их тоже сопровождает Колонна Хоррора. Столь же многочисленны отряды наемных войск Народа Моря. Лигатор III Хурат лично ведет армию. В клетке из золота и шелка, надзираемый слепыми Безымянными, на платформе которую тащат шестьдесят шесть ховолов, путешествует кратистос Иосиф Справедливый. Поскольку никому не ведомо его лицо, на ночных постоях ходят сплетни о молчаливом незнакомце, проскальзывающем под звездами среди палаток и костров и прислушивающемся из тени к разговорам хуратцев. А кто произнесет в его присутствии ложь, не произнесет уже вообще ни слова. На границе света собираются гиены и шакалы, пустынные волки, по небу кружат стервятники. Но с каждым днем хуратцы замечают больше животных, которых уже не могут назвать. На южном горизонте клубятся тучи, окрашенные в злые цвета пурпура, желчи и черноты.

С востока, из глубины высохших песков Джазират аль’Араб, из страны живых хамсинов и хабубов, из под тени Аль-Кааабы, переплыв Эритрейское Море и переправившись через Нил, на Сколиодои идут армии измаилитов, князей пустыни, впервые за сотни лет объединенные под единым гегемоном племена и наполовину разбойничьи роы — сотня за сотней, за следующей сотней, закутанных в черные и белые бурки и бурнусы всадников, на дромадеров, мумиях, лошадях и зебрах, с одноствольными старинными кераунетами при седлах, в труффах, затянутых под тюрбанами столь плотно, что между складками ткани видны только глаза. Командунет Хаммуд Каср Снятый С Кола. Они грабят и разрушают попадающиеся по дороге деревушки дикарей, поселения и небольшие городки, схваченных живьем людей берут в неволю, разбивают караваны собирателей пустынной соли. Происходит несколько стычек с аксумейскими патрулями. Где-то среди этих тысяч закутавшихся в одеяния пустыни всадников скрывается старый кратистос — один из наездников, это Ефрем из Песков, Отец Брода, который играл шахматы и записывал слова кратистоса Мухаммада Пророка, в ночь смерти последнего встретившись с ним лицом к лицу, и удар которого расколол Аль-Каабу. Синева над измаилитами остается чистой, на них не упало ни единой капли дождя. За армией тащатся одуревшие джинны, на закате их видно на линии горизонта — туманы багровой пыли, грязные смерчи Ге.

Под солнцем месяца юниуса, под африканским солнцем, бредя в неподвижном воздухе, армии добираются до границы Искривления, одна за другой, в отступе четырех и семи дней, трех и пяти тысяч стадионов. Они пересекают эту границу и входят в Солиодои, насколько позволяют им какоморфические джунгли: до их ерая и чуточку дальше, пока не начинают гибнуть люди, слишком много людей. Здесь разбивают лагеря. Стратегосы ожидают атак адинатосов из глубины какоморфии, так что приказы включают возведение всех возможных в подобных условиях укреплений. Обычные топоры здесь никак не годились, но в антосе человеческих кратистосов под их ударами падают деревья, а огонь пожирает ближайшие заросли — и таким вот образом в диком сердце Африки появляются три временных поселения, города Сил, фронтовые гарнизоне на фронте Арретесовой Войны: Апореум Навуходоносора, Мыта Иосифа, Исаф Ефрема. Ибо война с тем, что Иное не заключается в уничтожении — на самом деле Иное и так не поддастся уничтожению; человек способен уничтожать только как человек. Война с тем, что Иное, заключается в том, чтобы сделать его менее иным, более человеческим. И только тогда можно его уничтожить, только таким образом.

Так что бой велся в керосе, антропоморфия против какоморфии, антос кратисосов — против Искривления. Как далеко можно было войти в джунгли? Способен ли ты уже назвать эти деревья? А этих животных? А это небо? Можешь ли ты уже пересказать свои сны? В глубь джунглей высылались отряды в десяток человек, затем, в соответствии с описанием мучающих их болезней, вычерчивали линии фронта, планы наступлений; а солдаты быстро восстанавливали морфу в горячих объятиях ауры кратистоса. Джунгли начали выкорчевывать в двух направлениях от Исака, строя дороги к центру Сколиодои. По ночам их поглощала какоморфия, днем их восстанавливали снова. Все глубже и глубже. Вокруг Мыты в ветвях деревьев появились обезьяны с Формой обезьян, на землю возвратились муравьи и термиты с формой муравьев и термитов. 13 квинтилиса адинатосы предприняли контратаку, ударив непосредственно на Апореум; быть может, они чувствовали слабость Навуходоносора. Битва длилась ночь, день и часть второй ночи. Погибло более полутора тысяч человек, еще столько же уже никогда не обрели Формы, до самой смерти не выходя из безумия. Газеты Александрийской Африки писали потом об Армии Безумцев. К счастью, сам Навуходоносор выжил. Благодаря этому, эгиптяне вообще могли вспоминать Апорейскую Битву, благодаря этому, о ней было рассказано, и ее запомнили. Газеты писали о чудищах из преисподней, отрядах метаморфичных созданий: ни зверей, ни растений, ни живых, ни мертвых; о волне взбесившегося Искривления, под ударом которой даже самые стойкие Хоррорные теряли чувства и Форму, и их охватывали неожиданные болезни и беспамятство. Некоторые из людей, выдвинутых на самые дальние позиции, совершенно потерялись в напирающей какоморфии, смешались с нею и объединили Формы; так волна набирала силу. В каком-то моменте перемешались даже стихии, Вода пришла на место Воздуха, Воздух — на место Земли, Земля — на место Огня; мир вокруг Апореум выворачивался — казалось, что перед подобным извращением уже ничто не устоит. Но тут необходимо отдать честь Навуходоносору Золотому: он не отступил, не поддался Сколиозе, его эле фанты стояли нерушимо, гегемоны отдавали с их спин сложные приказы, слова все еще обладали смыслом, команды все еще были осмысленными, армия удержала Форму армии. Здесь, в непосредственном окружении кратистоса, пыр загорался как пыр, и тело умирало как тело. Но не следовало допускать какоморфии слишком близко, более менее безопасным расстоянием были тридцать — сорок пусов. И так вот, в ходе самой битвы, спешно была разработана новая тактика, примитивная, но единственно возможная: запорный обстрел из всех пыресидер и кераунетов, с периметра шанцев, возведенных вокруг расположения Крокодилов Навуходоносора. Адинатосы, со своей стороны, если вообще применяли в этом хаосе какую-то стратегию, то настолько же лишенную изысканности: залить агрессора Искривленной Материей, залить его Искривленной Формой. Но на закате 15 квинтилиса в рядах какоморфических созданий были отмечены зачатки отрядов и первые попытки организованных военных маневров. По этому все узнали о победе Навуходоносора: Сколиодои желало сражаться как человек. Газеты написали о паническом отступлении адинатосов и о чудесном возрождении африканской природы.

Под конец квинтилиса, когда ант осы кратистосов уже въелись на десятки и сотни стадионов в глубину Искривленных Стран, в небе над Африкой вспыхнули созвездия новых звезд. Вскоре они стали видны и днем. В Апореум, Мыте и Исафе ответили, разжигая в саванне гигантские пыроглифы. Стратегосы приказали отвести войска из Сколиодои. Были прекращены всяческие работы; даже те воины, которых ставили на стражу, лишь задирали головы в молчаливом ожидании. Так прошел день, вечер и ночь. А утром небеса разверзлись.

Первый пыровник ударил в пятидесяти стадионах к югу от Мыты. Никто не увидел, как Огонь сходит из своей сферы, на синеве не осталось ни малейшего шрама после выпуска пыра. Попросту, на мгновение все небо сделалось ослепительно белым — и те, что смотрели, и вправду были ослеплены — после чего над Мытой прокатился грохот тысяч бурь, и в лагерь ударил порыв жаркого ветра, вихрь, несущий чистое архе пыра. В огне встало несколько палаток, у некоторых хуратийцев загорелись волосы и одежда. Но только они были озабочены этим; остальные глядели на юг, на джунгли пестрой какоморфии, где гипнотически медленно к небу вздымался гигантский столб темно-багрового дыма, выгибающийся сверху в форму гриба со складчатой шляпкой.

Астромеканики Госпожи работали без перерыва, в соответствии с приказами Кратистоубийцы спуская пыровник каждые час-полтора, как только успевали с подстройкой небесных сфер. Мыта, Исаф, Мыта, Апореум; Апореум, Мыта, Мыта, Апореум, Исаф, Мыта, снова Мыта, от рассвета до заката, а затем и ночью, которую всякое освобождение пыровника прожигало насквозь, оставляя на сетчатке фантом смертельного багрянца, вызывая из мягкой темноты миллионы острых словно бритва теней, пробуждая всех зверей и людей, все джунгли. Стратег осы приказали отвести лагеря на пару десятков стадионов от границы джунглей, ветер менялся ежеминутно, в любой момент из Сколиодои могла прибыть волна всепоглощающего пожара. На верхушки самых высоких деревьев были высланы ним роды, чтобы те рапортовали о распространении огня. Ночной горизонт затянуло черным дымом, звезды юга были практически невидимыми. Когда ветер дул с той стороны, запах горелого травил ноздри. На рассвете начал падать черный снег: это течения горячего воздуха принесли хлопья пепла. Из Искривления в саванну бежали звери, в одиночку и стадами, животные и создания менее конкретной Формы, все более уродливые и невозможные для описания какоморфы. Кераунеты гремели практически беспрерывно, когда люди убивали чудовищ словно во время какой-то нечеловеческой джурджи: сотни, тысячи какоморфов, выгоняемых прямиком под их стволы. Ним роды рассказывали о короне огня, окружавшей весь южный горизонт, об Искривленных джунглях, вьющихся и меняющих морфу под прикосновением пыра, словно живьем припаливаемый червяк.

Сколиодои горело.

* * *

— Госпожа.

— Покорись.

— Ты вызвала меня.

— Когда я вызывала тебя в прошлый раз, ты не прибыл.

— У меня не было времени.

— У Иеронима Бербелека не было времени. Не подходи!

— Не подхожу.

— Видишь тот камень над ручьем?

— Да.

— Разверни кольчугу.

— Тяжелое.

— Чистое ге. Но вот Форма — Форма должна быть такая.

— Кривой Меч. Ну, конечно.

— Сколиоксифос. Подними. Выше. Погляди на землю.

— Что это такое?

— Его тень. Сколиоксифос Искривляет все, даже свет. Если бы его взял в руку человек с более слабой Формой — она не осталась бы рукой. Если не можешь подвесить его, заворачивай в эту пуриническую кольчугу. Она должна выдержать достаточно долго.

— Хммм… Лезвие совершенно тупое.

— Сколиоксифос не служит для того, чтобы рассекать Материю.

— У меня есть такой же стилет…

— Твой стилет предназначен на людей. Сколиоксифос рассекает керос, неважно чья, какая морфа в нем как раз отпечатывается. Человека, адинатоса, кратистоса, бога, самого мира. Пользуйся им с величайшей осторожностью, трое великих текнитосов сошло с ума, выковывая это оружие.

Пан Бербелек размахивается Сколиоксифосом и бьет сверху в валун над ручьем. Камень растапливается, стекает в воду, там, с шипением расщепляется на тысячу огненных стрекоз, которые тут же взлетают в небо над рощей Госпожи и алой тучей пролетают через зеленый диск Земли.

— Так.

— Знаю, что тебя искушает. Лучше уже, иди.

— Ты ничего не знаешь, женщина. Можешь иметь лишь надежды.

— Софистес Антидектес считает, что ты привлекла их сознательно, именно так начался твой план возвращения власти над Землей без необходимости покидать Луны. Ты останешься здесь, но твоя морфа с такой же неизбежностью охватит царства Низа. Они были правы, подозревая тебя с самого начала. Твоя дочь, моя дочь, ты — единственная Госпожа. До сих пор я склонялся к мнению, что ты попросту используешь ситуацию, как ее использовал бы любой кратистос; не могла ведь ты знать об адинатосах, не могла спланировать того, что приходит из-за пределов постоянных заезд. Но теперь уже начинаю…

— Эта макина в небе над нами — ее перпетуа мобиле вращаются вокруг оси моего сердца, ты не успеешь еще поднять меча, как этхер перемелет тебя в архе.

— Пускай и не сегодня, но когда-нибудь я еще увижу страх на твоем лице.

— Уйди.

— Ты можешь надеяться лишь на то, что я не переживу встречи с кратистосом адинатосов. Но я ее переживу, видел свой кисмет, и говорю тебе, что выживу и вернусь, встану тогда перед тобой и…

— Уйди!

— Не знаю, когда, но в один прекрасный день, лицом к лицу…

— Прочь!

— Поблагодарю тебя за все, что для меня сделала.

— Гиерокхарис!

— До свидания, Иллея.

У нее длинные, черные волосы, слегка раскосые глаза, тяжелые и округлые груди, широкие бедра, темное лоно; похожая и не похожая на собственную дочь. У нее длинные, черные волосы, слегка раскосые глаза. У нее длинные, черные волосы. Длинные, черные. Черные. У нее были длинные, черные волосы, слегка раскосые глаза, тяжелые и круглые груди — нет, ведь не это же он видел, лишь в воспоминаниях. Теперь оглядывается, взгляд теряется в гуще приземистых пырдеревьев, уже поздно.

Но у него еще будет оказия присмотреться к Госпоже, не сможет она от него ускользнуть. Он сживает Сколиоксифос покрепче. У нее будут длинные, черные волосы…

* * *

13 секстилиса 1199 Года После Падения Рима сто тридцать пять кораблей этхера под гегемонией Кратистоубийцы покинули сферы Земли и Луны. На борту ладей находилось четырнадцать кратистосов и кратист, две тысячи сто восемьдесят семь Всадников Огня, двадцать девять самых искусных лунных астромекаников.

Говорят, что часы всего света опоздали на три секунды, когда флот покинул сферу Земли.

Говорят, будто бы Луна поменяла цвет — с розового на чуть ли не желтый — когда ее покинула Иллея Жестокая.

Говорят, что на Земле, после того, как ее покинуло тринадцать Сил, целыми неделями безумствовали страшные бури, течения в океаносе меняли свое направление, стаи рыб меняли места своего кормления, десятки тысяч землян сошло с ума, заболело проказой и раком, люди и животные появлялись на свет с дополнительными конечностями, с расщепленными позвоночниками, без самых важных органов, растения цвели и плодоносили слишком рано или поздно, а из грязи, из земли, воды и тепла начали рождаться забытые за тысячи лет чудища. Каждую ночь небо пересекали рои падающих звезд.

«Мамерута», темнее, чем доспехи Хоррора, самая крупная из лунных молей, в которой пан Бербелек разместил командование флота, имела на борту еще и пару десятков лунных астрологов. Изнутри сегментной головы моли, посредством сложнейших макин дымчатого стекла, они неустанно прослеживали за обращениями небесных сфер и возмущениями хода планет. Затем, в ликотовых астролябиях, приводимых в движение этхерными перпетуа мобиле, они пересчитывали возмущения небесной гармонии, обнаруживая астрономические точки Искривления. Так вычерчивали траекторию перемещения Арретесового Флота.

Кратистоубийца и его штабисты — гегемоны гыппырои и капитаны звездных кораблей, крысы кратистосов и софистесы Лабиринта — на основании этих данных пытались предвидеть направление последующего перемещения адинатосов, чтобы иметь возможность выбрать наиболее подходящее место для битвы. Астрологи располагали достаточно точными записями блужданий адинатосов за последнюю сотню с лишним лет. Только они не были в состоянии указать в них каких-либо регулярностей, казалось, что Искривление перемешщается через сферы этхера абсолютно случайно, то есть, хаотически — во всем этом нельзя было найти никакой осмысленности.

Чего, естественно, и следовало ожидать, тем не менее, это затрудняло организацию эффективной засады на врага. Кратистоубийца запланировал стратегию атаки, которая бы до максимальной степени использовала козыри Лунного Флота. На ониксово-зеркальных стенах Слепого Глаза внутри головы «Мамеруты» он разрисовывал орбиты, эпициклы и крутые траектории. Когда не спала, к нему частенько приходила Аурелия, присматривалась, как Бербелек рыктой с фениксами передвигает по искусственному небу искусственные планеты, керамические армады и отряды филигранных крылатых Всадников Огня. Аурелия очутилась на борту «Мамеруты» по той причине, что «Уркайя» рытера Омиксоса Жарника не вошла в состав Лунного Флота, ее направили для другого задания. Неоднократно входя в земные сферы, проведя в них сотни часов, «Подзвездная» требовала генеральной перенастройки. Поскольку же ее и так необходимо было на длительное время оставить на орбите Луны, ладья становилась естественным кандидатом для миссии, запланированной Академией Четвертого Лабиринта. Ведь должен же кто-то наконец пробиться за пределы сферы постоянных звезд, вылететь за пределы царства этхера и заглянуть в мир, невообразимый для человека, в те самые деморфические бездны, откуда прибыли адинатосы.

Раз туда полетит «Уркайя» — полетит ее гегемон, Омиксос Жарник. Раз полетит Жарник — выходит, что полетит Аурелия Кржос. Госпожа назначила для миссии своего эйдолоса. Довольно-таки быстро, при посредничестве Академии Лабиринта, добыл себе место на «Подзвездной» софистес Антидектес Александрией, что, в свою очередь, не слишком обрадовало Аурелию. Так или иначе, сейчас все ее мысли занимала близящаяся великая битва с адинатосами; вот только не было гарантий, что она выйдет после нее живой, чтобы принять участие в походе «Уркайи». Нет никаких гарантий, что битва будет выиграна, и что кто-либо из людей переживет ее.

Тем временем, «Подзведная» должна была быть перенастроена и частично переделана. Лунные софистесы приготовили планы различных меканизмов и страховок для ожидаемых неприятностей за пределами известного мира. Скорпион Жарника останется на орбите над Абазоном, по крайней мере, еще четыре месяца.

Аурелия обладала правом доступа в голову «Мамеруты», поскольку вытер Омбкос Жарник входил в состав штаба Кратистоубийцы, его каюта тоже находилась в голове черно-этхерной моли.

Всякий раз, приход гыппыреса в Слепой Глаз отвлекал стратегоса от битвы, которая разыгрывалась на стенах, пололке и на полу. Отсвет обнаженной пыровой кожи разгонял по помещению тысячи теней, хотя Аурелия постоянно помнила, что вначале следует успокоить биение сердца и дыхание. Только лишь когда Кратистоубийца, на первый взгляд, переставал обращать на девушку внимание, она могла свободно разговаривать с ним. Кроме того, она пыталась не глядеть прямо на пана Бербелека, но не подходила к нему слишком близком и избегала его взглядов.

Кратистоубийца указывал ей пырыктой нынешнее расположение Сколиозы.

— Они не спускаются в подсолнечные сферы, сейчас направляются по эпициклу Юпитера. Солнечный этхер понесет нас вот сюда, а вот здесь, под сферой Юпитера, мы развернем Цветок. Мы замкнем их там, если только они неожиданно не повернут. Но, даже если и так — этхер Юпитера очень быстрый… У нас имеются крупные шансы.

Аурелия хорошо знала принципы звездного кораблевождения, законы, которые столетиями назад выстраивались Эвдоксом, Аристотелем, Провегой, Ортой Хасаном, Борелием и другими. Вокруг Земли обращаются сферы этхера, концетрации орбит ураноизы, укладывающиеся в, более-менее, гармоничную меканику неба. Каждая сфера несет свою звезду — планету или Солнце — построенную из цефер, характерных для данной сферы, связывающих ураноизу с архее других стихий; в Солнце, например, связан, в основном, пыр. Сферы движутся с различной скоростью и под различными углами. Это движение не столь божественно совершенное, как представляли себе первые философы и астрологи, поскольку этхер не держится единого центра, практически всегда входя на дифференты, даже самые минимальные, и перескакивая на орбиты вокруг еще более высоких эпициклов. Провега прямо утверждал, что для этхера не существует чего-то такого, как «первый дифферент» — имеются только эпициклы, с отклонением и эксцентриситетом, замечаемым или не замечаемым человеческим глазом.

И вот на этих эпициклах вокруг Земли вращаются: Луна, Меркурий, Венера, Солнце, Марс, Юпитер, Сатурн. Удаляясь от Земли, мы влетаем в сферы с различной средней скоростью. И вот корабли поднимают паруса, разворачивают крылья и — манипулируя углом их наклона, а так же используя нумерологию цефер материала, из которого они были изготовлены — они выхватывают этхер, мчащийся по орбите, по которой корабль необходимо провести. Чтобы двигаться поперек небесных сфер или напротив их, необходимо осторожно ходить галсами в эпициклах более легкого этхера. Так ходят небесные суда..

Из анализа перемещений Искривления следовало, что адинатосы тоже зависят от небесной меканики: в противном случае, Кратистоубийца не мог бы и мечтать о том, чтобы застать их врасплох и окружить в открытом космосе. Тем не менее, ему предстояло решить чрезвычайно сложную навигационную задачу.

Аурелия присматривалась к тому, как он прорабатывает на ониксовом небе очередные варианты окружающего маневра, названного Цветком. Лунный Флот должен развернуться перед Искривлением словно весенний бутон, и замкнуться вокруг адинатосов как росянка. Красота маневра заключалась в том, что после введения Флота на исходные позиции, то есть, после того, как адинатосы сойдут с более скорых эпициклов, все последующее движение как Лунного Флота, так и адинатосов, станет последствием исключительно небесной астрометрии, и Цветок должен закрыться самостоятельно, словно некая мастерская меканическая мышеловка, смертельное перпетуум мобиле. Аурелия уже была в состоянии заметить эту красоту, настолько охватила ее аура стратегоса, что она распознавала его Форму даже в том, что еще не существовало, что было всего лишь подумано. Наиболее красивым является тот план, который исполняется сам. Бог стратегосов не сотворил мира — Он всего лишь спровоцировал его для творения.

— Первая проблема, — Кратистоубийца прижимал ладонь к холодному «небу». — Как подкрасться к ним так, чтобы заметили нас лишь тогда, когда все для них будет уже слишком поздно, когда макина захлопнется? Мы не можем приближаться в плоскости эклиптики, тогда Солнце неизбежно высветило бы нас, если не на первом, так на втором обороте. Следят ли адинатосы за небосклоном? Тогда они наблюдают затмения постоянных звезд. Наш единственный шанс — это скорость. Мы свалимся на Искривление с полной скоростью пыровых цефер, этхера Солнца. Правда, софистесы и меканики предсказывают мне значительные потери после входа в сферу Юпитера, при столь резком галсе ураноиха высших орбит посечет нам крылья.

Кратистоубийца говорил, повернувшись к Аурелии спиной, подняв голову и руки, охватывающие ониксовый «небосклон» — словно бы и вправду был Атлантом этого космоса, как будто бы от его идеи и решений зависело выживание Солнца, планет, звезд. Потом Аурелии пришло в голову, что, в определенном смысле, так оно и было.

— Проблема вторая: как скоординировать удар в подобном распылении? Я не могу высылать шлюпки, слишком далеко, слишком медленно. Я не могу подавать световые сигналы, выдам себя перед адинатосами. Я должен вычертить план на дни и недели вперед, план для каждой части Флота, для короны каждого из кратистосов, и поверить, что он будет надлежащим образом выполнен вплоть до момента разворачивания Цветка.

— Никто из кратистосов не может навязать свою морфу на такие пространства, кириос. Ведь это же так, как вести битву на всей Луне одновременно.

— Знаю. А когда я войду в Сколиозу — и речи уже не будет о каком-либо командовании. Вам я помогу лишь настолько, насколько спланирую сейчас. Ты же не думаешь, что я когда-либо верил, будто и вправду мог бы ими командовать, вести в бой армию кратистосов, навязать им собственную гегемонию?

Аурелия разумно отрицала это.

— А вот вам и третья проблема, — считал эстлос Бербелек. — Как доставить их на место без столкновений по дороге? Четырнадцать каратистов и каратист в одном флоте, это ведь просто не имеет права на успех. Воистину, необходим великий стратегос, чтобы разрешить эту головоломку. Я мог бы разбросать их по еще большему пространству, но тогда уже полностью утратил бы контроль. Армад Маузалемы и Иллеи я не вижу вообще, хотя астрологи и указывают мне азимутальные звезды. Но они каждую минуту присылают мне оттуда гыппырои с письмами, требующими поспешить, чуть ли не приказами сменить курс. Всякая из Сил, естественно, желает навязать собственный план.

Всем кратистосам просто необходимо было как можно скорее вернуться, только Иллея, наверняка, спешила более всех. Другие, самое большее, на какое-то время утратят влияние в той или иной стране, тот или иной народ выскользнет из-под их Формы — но если опоздает Иллея, уничтожению подвергнется целый мир: города и рощи, фактуры и шахты, поля и леса, реки и моря вместе с тучами Луны — все это упадет на Землю. Как долго отпечаток Формы Госпожи удержится в ее отсутствие в керосе Луны? Полгода? На столько она была уверена, поскольку проверила перед тем, путешествуя по Луне и ее сфере. Но даже всякий день более того — это уже риск. Так что, если Кратистоубийца не нападет на Арретесовый Флот в течение трех месяцев, Иллея нарушит строй и повернет самостоятельно. Если же повернет она — повернут и все остальные Силы.

Так что Кратистоубийца установил очень точный срок: 13 новембриса 1199 года После Падения Рима.

— А если мы не успеем, кириос? Если они снова сменят маршрут перемещения? Если заметят нас и начнут удирать?

— Что же, во второй раз мне уже наверняка не удастся собрать таких сил, столько кратистосов под одним штандартом. Это не удастся ни мне, ни кому-либо другому в ближайшие годы. Зато адинатосы могут вести свою партизанскую войну до бесконечности: рейд на Луну, мелкие Искривления на Земле, год за годом… Если это война. Надеюсь, что, по крайней мере, Ефрем, Иосиф и Навуходоносор тем временем справятся с Африканским Сколиодои. Понятное дело, если синхронизация по времени не будет идеальной, а нет никаких причин, чтобы она была таковой. Та атака может послужить адинатосам именно в качестве предупреждения. Знаешь, на Луне есть один такой старый софистес, наверняка уже немного стукнутый, он живет в башне в Перевернутой Тюрьме, так вот он утверждает, будто бы в Форме адинатосов просто не помещается время и пространство, и если он прав, что же, они победили или понесли поражение уже в момент, когда пробили сферу постоянных звезд, в момент входа в земные сферы, это уже свершилось.

Или свершится.

Свершается. Нет, тоже нет… Свершишается.

— Что?

— Свершить без времени. Как говорить в без-времени? Как говорить в без-пространстве? Чем дольше я об этом размышляю…

Бывали у него такие провалы, случалось убегать в длительные размышления, рассуждения о каких-нибудь сложных вопросах, касающихся адинатосов, Госпожи или природы действительности, но чаще всего — касающихся всего хором; размышления, поначалу очень даже логичные, но затем становящиеся еще более логичными и еще более, пока не случалось так, что Аурелия слушала весь этот бред с легким замешательством и неудобством, молча отступая к выходу, после чего бежала из Слепого Глаза, даже пугаясь того, что прикосновение умственной какоморфии отпечатает в ней свой глубокий след. «Свершишается, говоряется, существуется, вчувствуевуется» — языковые категории нечеловеческой Формы — все это потом колотилось у нее в голове, отбивалось от размышлений. Тут ей вспоминалась сумасшедшая эстле Орланда. «Ты должна его беречь». «Берегу». Только вот как уберечь перед чем-то подобным?

День-два она удерживалась от возвращения в Слепой Глаз. Потом возвращалась, притворяясь, словно бы только мельком заглянуть из любопытства: продолжает ли он стоять там под ониксовым небом и серебряными звездами, вычерчивает ли пырыктой фрески космической стратегии. Стоял. Или не стоял — тогда она разочарованно уходила.

Столько же времени, как и в Слепом Глазу, Кратистоубийца проводил, глядя через оптикум звездной моли, засмотревшись в покрытую звездами темноту, через которую плыла «Мамерута». Иногда ему даже удавалось увидеть ближайшие корабли. Если даже и не построенные из темного этхера, из черных ураноизовых цефер, то теперь искусственно зачерненные — они были пятнами плоской тени, с расстояния более двух десятков стадионов, как правило, совершенно незаметные без помощи астролога.

Лунный Флот летел, распылившись в пространстве более десяти тысяч стадионов. Более плотный строй не был возможен по очевидным причинам. Уже покидая сферу Луны, они растянулись в астрономической процессии, пол-дюжины созвездий между авангардом и арьергардом. Со временем строй ослабевал еще сильнее; под конец, первый и последний корабль не двигались даже на волнах одного и того же эпицикла. Флот разбился на пятнадцать армад, концентрировавшихся вокруг кораблей Сил и Кратистоубийцы. Пан Бербелек пытался удержать «Мамеруту» более-менее в центре, хотя бы по причине неизбежных запозданий в коммуникации. Астрологи каждый день заново вычерчивали для него на черном стекле актуальное расположение флота, разноцветными тинктурами обозначая сложные границы антосов отдельных Сил.

Курс оставался постоянным, зато все иное в картине неба подвергалось изменениям. В чем более высшие сферы они влетали, чем дальше от Земли, тем более быстрыми — при той же самой угловой скорости — были здесь волны этхера. Если бы крылья лунных ладей могли перехватывать и придавать судам весь импульс ураноизы, тогда флот перемещался бы в полном согласии с обращениями небесных сфер (во всяком случае, настолько, насколько позволял бы ему курс на пересечение сферы). Но так не было. Картина созвездий и положение планет менялись каждый час.

Так было, пока они не прошли сферы Солнца, наибольшие изменения вызывали его восходы и заходы, когда Солнце догоняло их и перегоняло на своем эпицикле. Тогда «Мамеруту» попеременно заливали бешеные бури яркого сияния и столь же яркой черноты. Потому-то цеферы панцирей кораблей, предназначенных для плавания в наивысших сферах, всех этих одутловатых лунных молей, были такими черными: желая остаться в плоскости эклиптики, они должны были пролететь рядом с обручем Солнца, сквозь кольцо огня. Флот продолжал ускоряться, и если цыганские часы говорили правду, в настоящий момент они обладали уже половинной скоростью Солнца; сияние и мрак охватывали «Мамеруту» в 50-часовых циклах.

Пан Бербелек наблюдал феномены этхера, которые невозможно было видеть с Земли или Луны. На границе и между сферами, где этхер был наиболее разреженным, но именно там, где сталкиваются между собой и проникают один в другой эпициклы с различной скоростью и направлением — там появлялись само-живущие, самородные, псевдо-живые перпетуа мобилии. Не анайресы — но нечто им подобное. Ангелы, даймоны неба, сплетающие в своих обращениях цеферы нечистого этхера. Софистесы Лабиринта говорили, что это «уборосовые[27] цеферы»: отдельные частицы настолько длинные, с таким огромным Числом, что они включали в себя весь эпицикл — раскаленный обруч с диаметром во множество стадионов. Пан Бербелек высматривал их через затемненный оптикум со страстью охотника. Здесь, в наивысших царствах, даже даймоны обладали формой совершенных геометрических фигур.

Наблюдал он и за тем, как, после прохождения флота, на орбитах этхера образуются новые, случайные эпициклы из ураноизы, выбитой из своих извечных оборотов. Видимые пока чито слабо и исключительно в определенный момент врмени, когда Солнце освещало их под определенным углом, со временем они наверняка выростут, чтобы перехватить еще больше дисгармонического pempton stoikheion. Быть может, именно таким образом когда-то и образовались планеты — астрологам известны и такие ереси.

Он следил, глядя между ногами сквозь черный панцирь «Мамеруты», за уменьшающейся с каждым днем Землей. Воздушный шар, арбуз, яблоко, арфага, семечко, точка. А где-то в задней части головы пана Бербелека постоянно крутилась мыс лишка, словно кривой гвоздь, вбитый в основание черепа: не вернусь, не возвращусь, это уже последний взгляд.

Он наблюдал за тренировками гыппырои, за маневрами Всадников Огня в чистом этхере. На второй месяц полета Гиерокхарис, Огонь на Ее Ладони, приказал провести попытку окружающего маневра, генерального наступления, которое произойдет после замыкания Цветка, когда короны кратистосов захлопнутся вокруг Сколиозы. Гыппырои закрепили на доспехах икаросы и роем вылетели из корабля в этхер между сферами. Здесь была крайне важна координация маневра на таком громадном пространстве — подобная операция никогда еще не проводилась, ибо не было потребности реализовать в космосе столь сложных тактик, рейдов сквозь какоморфии, выставления запорных пыровников. О том, чтобы провести репетицию этого последнего маневра, сейчас не могло быть и речи, так что астромеканикам оставалось практиковать искусство молниеносных расчетов разрушительной астрометрии небес только лишь с помощью счетных устройств — абакосов и тригонометрических таблиц.

Так что, единственное, что мог наблюдать пан Бербелек сквозь затемненный оптикум, это медленный танец рытеров пыра, пространственную гармонию триплетов, эннеонов и фаланг, как они разворачивались на фоне звезд в симметричные композиции, линии и плоскости космического фронта — безмолвная поэзия военной математики. Икаросы, полупрозрачные крылья из тончайшей нумерологии, раскрывались за гыппырои на десятки, сотни пусов, по мере того, как рытеры переходили на скоростные эпициклы, более крутые траектории, и крыльям приходилось выхватывать все более плотные волны этхера. Вскоре звездное небо заполнилось раскаленными силуэтами мотыльков тени, их гигантских крыльев, вырезающих в сфере постоянных звезд угловатые пятна мрака. Согласное выполнение подобного маневра требовало необычного владения астрометрической навигацией, не только затем, чтобы гыппырои не налетали один на другого, не цеплялись за собственные икаросы, но затем, чтобы рытеры не маневрировали на одних и тех же эпициклах; в огне же битвы все это усложнится тысячекратно.

Кратистоубийца наблюдал за ними часами. К нему заходили какие-то гегемоны гыппырои, передавали рапорты. Он ратифицировал приказы Гиерокхариса. Когда над головой «Мамеруты» вращались калейдоскопы армии этхера, когда в свете мчащегося под брюхом моли Солнца вспыхивали доспехи Всадников Огня, серебристые звезды, исчезающие во мраке после одного взгляда — пан Бербелек думал: это мое войско. Вот оно мое войско, все это мои солдаты, моей будет битва и триумф либо поражение человека, и Форма мира — я, мне, посредством меня, для меня, во мне, мною…

К средине октобриса Лунный Флот начал сходить в сферу Юпитера; Цветок начал разворачиваться с геометрической точностью пифагорийского кубика. С момента отправки последних приказов входящим на свои эпициклы армадам, пан Бербелек уже не заглядывал больше в Слепой Глаз. Он выбросил карты и астролябии, отказался от совещаний со штабными офицерами. Аурелия не встречала его больше в коридорах и во внутренних помещениях «Мамеруты». Черная моль мчалась с развернутыми на стадионы крыльями, подталкиваемая к своей цели регулярными волнами этхера, и ничего больше нельзя уже было изменить, ничего придумать нового, стратегия Кратистоубийцы реализовывалась в данный момент.

Один только раз, 25 октобриса, когда, пройдя мимо каюты дяди, девушка глянула в направлении головы моли, под прямым углом к оси вращения ураноизовой ладьи, она ухватила в темном хрустале мутное отражение фигуры Кратистоубийцы. Он стоял, наклонившись, опершись лбом о стену, поднеся правую руку к лицу. Поначалу Аурелия подумала, что он кусает край ладони, именно так это выглядело; затем заметила в хрустале отражение чего-то белого, в форме небольшой трубки. Пан Бербелек прижимал ее к ноздрям. Быть может, он тоже заметил отражение Аврелии, потому что тут же опустил руку, выпрямился, повернулся и ушел энергичным шагом — высокая, широкоплечая фигура в перспективе маслянистой тени.

Больше уже Аурелия никогда пана Бербелека не увидела.

* * *

Он не мог спать. Этот вой, этот плачущий стон, всхлип, растянутый над темными камнями Луны — всякий раз он будил Акера через десяток минут. Казалось, будто бы адинатос только и ждал, когда старый софистос обретет покой во сне, как будто бы чувствовал момент начала сна — и тогда резонанс арретесовой песни заново бил в башню. Акер не спал уже несколько сотен часов. Во времена его молодости это никакой проблемы не представляло, но теперь, когда в нем брала верх морфа первобытная, животная, память тела со времен Земли, когда ритм жизни определялся скорыми восходами и закатами Солнца — теперь невозможность заснуть становилась истинным мучением. Точно так же, как от избыточного усилия устают и отказывают слушаться мышцы, так и лишенный отдыха разум тоже вырывается из под контроля.

Акер часами бродил по башне, вниз и вверх по лестницам и пандусам, по кругу в закрытых залах, от окна до окна и вокруг башни, и вокруг кратера Перевернутой Тюрьмы, вокруг Пытки, с трещащим аэроматом, натянутым на лицо, все дальше и дальше, пока Хиратии не приходилось бежать за ним и силой отводить назад.

— Он не дает мне спать, не желает позволить мне заснуть, — повторял он, а посещающие Тюрьму софистесы и стражники-гыппырои обменивались понимающими взглядами.

Хиратия находила в этом источник злорадного удовлетворения.

— Так слышишь теперь? — иронизировала она. — Теперь понимаешь? Как он страдает.

— Это ведь отзвуки битвы.