Иные песни Дукай Яцек

Она поднялась, вздохнула поглубже. Затем несколько раз подпрыгнула, ударила себя кулаком в грудь, замахала руками — затрещали огненные языки.

— Когда-то, в самом начале, когда Госпожа прибыла на Луну обнаженного этхерного камня и разогнанного в орбитальных вихрях Огня, они были здесь единственной естественной формой жизни. Анайресы, Добываемые из Глубин. Точно так же, как нарождается всяческая гадость: из воды, гноя, грязи, теплой земли, сырого мусора — ведь у вас, внизу, то ж самое, правда?

— Да. Начала жизни, самозарождение. Глисты, мухи, тараканы, дождевые черви.

— Вот именно. Живая морфа движет мертвой хилее. — Девушка снова уселась, подлила себе вина. — Итак, здесь была только лишь морфа Госпожи и ураноическая хилее. И на самой границе антоса Иллеи, где равновесие наиболее слабое, и Форма сломана, из глубин морфируемой Луны начали выплывать самозародившиеся чудовища грязных стихий. Тысячи, десятки тысяч анайресов окружали людей, нападали на них, уничтожали урожаи, домали молодые еще деревья. Они пытались напасть даже на саму Иллею.

— Что, действовали сообща? Ты говоришь так, будто бы у них имелся план.

— Нууу, словно стадо. Не знаю… — Аурелия хлопнула раскрытой ладонью по бедру. — Так пишут историки. Во всяком случае, погоибло много людей. И вот тогда Госпожа призвала Всадников Огня, чтобы те защищали людей от анайресов; Госпожа родила Гиерокриса Красивого. Ведь мы можем даже выйти за пределы антоса Иллеи, в дикую Луну, в пустоту пыра и этхера, мы способны сражаться в небесных сферах, под Солнцем и во тьме, во власти движений Космических эпициклов. Мы можем найти и убить анайресов на самой границе державы Госпожи и даже за этой границей, пока они не проникли на заселенные земли — там, где они самозарождаются, а еще лучше, убить нерожденных, все еще мертвых. И так уже множество веков — мы стоим на страже. Антос Госпожи охватывает уже почти что всю Низкую Сторону, граница проходит далеко отсюда, зато она намного длиннее, чем раньше. Да и они уже не нарождаются столь часто, не в таких количествах.

— В конце концов, Иллея замкнет в своей короне всю Луну.

— Да, когда-нибудь так и случится. Может быть, тогда мы станем такими же, как и вы. Говорят, что внизу, на Земле, ритер — это всего лишь почетный титул, который можно себе купить, даже если никогда не сражался и никогда ни за что сражаться не будешь; и что подобный титул покупают себе даже не аристократы.

— Это правда.

— Мои родители, мои деды и прадеды, мои двоюродные братья и сестра — все они гиппырои. Наши морфы острые и сильные, мы могли бы жить по сто, сто пятьдесят лет. Так говорят. Только никто столько не живет. Гиппырои гибнут в бою.

— И ты погибнешь.

— Да. — Аурелия отставила кружку, снова разлеглась на цветоврике, ложа руки под голову. — Клаббищ нет. Когда Форма лопается, пыр побеждает и сжигает нас, превращая в золу, нас поглощает почва там, где мы пали, нас поглощает в себя Луна.

— Семейные легенды… — буркнул пан Бербелек. — Так, тебе это наверняка предназначено. А ты никогда н представляла для себя другого будущего? Ну, знаешь же, дети бунтуют. Форма против формы: копия или ее противоположность.

Ритер рассмеялась.

— Но ведь это и есть мой бунт!

— Против чего? Против кого?

— Против себя самой. Сама себе представила и выбрала себя такой, какой стала — я, Аурелия Кржос. Потому что так мне хочется.

— И конец.

— Нууу, мне, конечно же, интересно, как там у вас. — Она показала на Землю, подвешенную над ними посредине черного неба. — Думаешь, что я бы могла…? Но не просто полететь с дядей туда и обратно — но свободно путешествовать по поверхности, переодевшись, в городах, среди людей. Эстлос? Но вот не слишком ли это опасно? Что бы они подумали?

— Что ты демиургос огня.

— Я — демиургос огня. Ха!

И тут ж пан Бербелек повернулся на цветоврике, склонился над Аурелией.

— А хочешь? Потому что я туда вернусь. Раньше или позже. Омиксос давно уже им сообщил, за мной пришлют. И какие бы планы в отношении меня Госпожа не строила… Раз ей нужен стратегос… Я туда вернусь. С армией или без нее. Так как?

Из уголков широко раскрытых глаз гиппыреса начали выстреливать искры, между коричнвыми губами потянулись струйки дыма.

— В качестве кого?

Теперь он засмеялся.

— Нет, дитя, я вовсе не мечтаю о ночном всесожжении; горящие ложа оставим поэтам. В качестве — моего солдата.

Аурелия уселась.

— Я не дам тебе клятвы.

— Разве я прошу от тебя дать мне клятву?

— Эстлос…

Она чувствовала ловушку, но была слишком молода, чтобы ее распознать. А ведь самые грозные это те, которые никаких присяг не требуют.

Девушка задумчиво расцарапывала жаркую рану. Поглядывая на пана Бербелека, она кривила голову, выдувала щеку, поднимала сморфованную из черного коралла, безволосую бровь. Ему эта форма была знакома.

— Госпожа Вечерняя ждет меня, — произнес он. — Я вернусь туда, с тобой или без тебя.

Протянул руку. Энергичным движением Аурелия схватила его за предплечье, сжала.

Иероним скривился от боли. Горит, горит, все горит.

* * *

— Гиерокхарис, сын Гиерокриса, сына кратисты Илли Коллотропийской, Госпожи Луны, кириос, кириос, кириос, Первый Гиппырес, Огонь на Ладони Ее, Гегемон Луны, к эстлосу Иерониму Бербелеку, Стратегосу Европы, что гостит у ритера Омиксоса Жарника, с приветствием и дарами земными, трижды, прибыл.

Звук гонга несся по роще, длинной волной проходил по огненным живым изгородям и завернутым вокруг беседок жар-лиан. Был шестой день пребывания пана Бербелека на Луне, час Хердона (Хердон просвечивал под границей тени, пересекавшей Землю).

Гиерокхарис прибыл в этхерной карете, которую тянула пара апоксов, лунных лошадей с огненными гривами и хвостами. Его сопровождала скромная свита: два гиппырои, секретарь и дюжина слуг. Слуги притащили из кареты сундук с дарами и открыли его перед сидящим под ивой пиршественной поляны эстлосом Иеронимом Бербелеком. Внутри кружил этхерные шедевры лунного ремесла, звездным жаром пылали замечательнейшие механизмы иллеичного покроя.

Пан Бербелек поднялся, склонил голову. Гиерокхарис, с широкой улыбкой на лице, подошел к нему и столь же экспансивный в жестах и манерах, как и все гиппырои: их характеры огненные, как и их тела, и их сердечность, равно как и страшный гнев одинаково горячи: подошел, пожал запястье пана Бербелека, хлопнул его по плечу.

— Эстлос! Я должен был лично убедиться, выбрала ли она хорошо на этот раз!

Пан Бербелек сдержанно улыбнулся. В его голове шрапнелью взорвались тысячи новых подозрений. «На этот раз»! Но он ничего не сказал.

В рощ кратера Мидаса сразу же планировали большой пир в честь внука Госпожи, но Гиерокхарис быстро заявил, что выезжает, как только соберется эстлос Бербелек. А что было собирать Иерониму, раз весь его багаж помещался в одной дорожном мешке — ну и еще в этом сундуке с подарками, который слуги Гегемона Луны тут же снова затащили в карету. Прощания тоже длились недолго, краткие рукопожатия, с Аурелией Кржос тоже кратко, она лишь улыбнулась пошире, в уголках глаз запрыгали светлые искорки. Пан Бербелек зашнуровал кируффу, покрепче подтянул ремешки ножен стилета, прижал к ноздрям белую трубку амулета, посчитал до семи — и покинул рощу.

Карета — лишенная крыши ажурная ураноизоидная макина с шестью громадными колесами и шестью еще большими маховиками, перпетуа мобили, непрерывно вращающихся высоко над конструкцией. Их защелкивали на нижних осях на время езды и передвигали вверх, чтобы остановить движение. Из этхера была выполнна и верхняя часть кареты, скомпонованная из симметричных эпициклов ураноизоидных вееров, открывающихся и закрывающихся балдахинов, мягко хлопающих гидоропорных сеток.

Длиной в сорок пусов, шириной в пятнадцать — карету Первого Гиппыреса на самом дле эта пара апоксов даже и не тянула; ими возница управлял с помощью вожжей и огненного бича для смены направления, чго было невозможно делать исключительно манипуляциями с постоянными орбитами вечномакин.

Возница гыкнул, стрельнул бичом, кони фыркнули дымом, перпетуа мобиле опали на шестеренки железных колес, тронулись…

Гиерокхарис и пан Бербелек сидели в средней части повозки, перед решетками, крепящими багаж, и за опущенным ниже купе для слуг, частично спрятанным под сидением возницы. Пол кареты так же был изготовлен из решеток твердого дерева, только искусней вырезанных. Пан Бербелек наблюдал через них перемещавшуюся все быстрее под ними почву. Вскоре они въехали на спельник, этхерная кость Луны заблестела под ногами пассажиров.

— Нам нужно успеть до Диес Солис (Дня Солнца), Илля желает переговорить с тобой до того, как уехать на рождение Ракатоша.

Пан Бербелек вопросительно поднял бровь. Гиерокхарис махнул рукой в южном направлении.

— Новый город, тысяча стадионов от экватора.

Лунный экватор вычерчивали на картах планеты вдоль линии сияния Земли и границы Обратной Стороны.

— Мидас расположен — в скольки? — шестистах стадионах от Лабиринта? — буркнул пан Бербелек. — Быстро.

— Мы продали несколько таких карет в Землю Гаудата, там у них громадные песчаные пустыни, в которых не выдерживают даже самые крепкие животные. — Жестом головы Гиерократис указал на зеленый фонарь на небе. Южный, подобный трапеции континент еще не был видн. — Но оказалось, что софистесы были правы, в столь низких сферах этхер слишком нестабилен, уже через несколько недель макины начинают распадаться, ураноиза вырывается на высшие орбиты, всякая стихия стремится к своей сфере.

— В Хердоне, якобы, испытывали автоматоны, приводимые в движение аэром с этхерной Формой.

Гегемон хлопнул ладонью по бедру.

— Может им и удастся.

Они добрались до восточного склона кратера, съехали со спельника, делая широкий полукруг, чтобы въехать на рампу Карусели. Возница дернул покрытый резными драконами и мантикорами рычаг и поднял маховики кареты. Апексы тянули транспорт медленно, подходя к краю въезда. Гигантская Карусель, вечномакина, сконструированная на обруче белого этхера длиной в несколько стадионов, проворачивалась со звездной неспешностью: от дна до вершины кратера почти два часа. Но благодаря этой медлительности, повозка Гегемона и могла безопасно въехать на одну из встроенных в ураноизоидный обруч платформу из Ге. Платформы постоянно выравнивались, треща в подвесках осями толщиной со ствол баобаба.

Пассажиры вышли из кареты. Пан Бербелек подошел к поручню — дно Кратера Мидаса уже удалялось, постепенно изменялась перспектива панорамы погруженных в желто-зеленом отсвете полей, садов, виноградников, рощ. Пан Бербелек поднял голову. Высоко, над гребнем склона кратера горели огни верхней платформы: симметричный треугольник, выдвинутый из тени склона в звездное небо.

Карусель скрипела и тряслась, в оси платформы все время что-то резко щелкало, клокотали этхерные водовороты кареты, ржали обеспокоенные паровые кони.

— Что у нее? — спросил Гиерокхарис, остановившись у балюстрады, рядом с Иеронимом.

— Ммм?

— Мы не виделись уже более двадцати лет.

Пан Бербелек вынул из кармана кируффы портсигар, задумчиво выбрал длинную никотиану — спички вынуть не успел: гиппырес щелкнул пальцами, из под ногтей выстрелил синий огонь.

— Благодарю. Когда я ее видел в последний раз, у нее было все в порядке.

Гиерокхарис сердечно рассмеялся.

— Ох, можно было понять хотя бы по этому сарказму ее мужчин! Дамиен до сих пор не может решить, может пора ее возненавидеть.

— Дамиен?

— Шард. Возможно, ты его встретишь. Но, насколько мне известно, он переехал в Эртц, за Море Воронов.

— Дамиен Шард, Дамиен Шард — ну да, Анис писал о нем в своих рапортах. Предыдущий александрийский любовник Сулимы, который, якобы, погиб в океан осе. Выходит, не погиб.

— Он не обладал славой великого стратегоса

Пан Бербелек выпустил дым, дот замерцал в пропитанной пыром атмосфере.

Гиерокхарис странно глянул на Иеронима.

— А что она, собственно, сказала тебе, эстлос? То, что ты стратегос, это дополнительная удача; ведь мы искали не стратегоса.

Пан Бербелек выпрямился, повернулся к гиппыресу. Он был выше лунянина больше, чем на тук.

— Я отберу у тебя власть, сказал он. — Если Госпожа доверит мне командование. — Сбил пепел с никотианы, правую ногу выдвинул вперед, левую руку положил на поручень. — Таковы неизбежные последствия. Подчинишься, когда Она этого потребует?

Вокруг черепа и на плечах Гиерокхариса выстрелили короткие языки огня. Слуги перестали разговаривать, секретарь сделал к ним пару шагов. Карусель громко трещала в лунной тишине.

Пан Бербелек не отводил взгляд, медленно поднес никотиану к губам.

— Ха! — рассмеялся Гиерокхарис. — Ведь на самом деле ты и не знаешь, что тебя ждет! Эстлос! Или ты считаешь, что тех двух перед тобой — что Госпожа от них отказалась? Нет. Мы продолжали искать, потому что они оказались слишком слабыми.

— А ты?

— Я знаю, что слишком слаб. Но ведь здесь дело не в том, чтобы командовать в битве.

— Вы ищете кратистоубийцу.

Гиерокхарис наклонил голову.

— Да, можно сказать и так. Хотя, конечно, это будет в тысячи раз труднее.

Пан Бербелек отшатнулся. История не знает случая, чтобы кратиста или кратистос погибли от рук кого-либо иного, чем более сильная кратиста или кратистос, только тупое быдло повторяет сказки про Изилора Родийского и героических пастухов, вступающих на троны. По определению, тот, кто победил кратистоса, тои и Всемогущий. Труднее в тысячи раз? Так это чушь.

— Почему ты мне не скажешь этого ясно и без аллюзий?

— Раз Шулима тебе этого не сказала… Госпожа будет знать, как получше набросить на тебя сеть. — Гиппырес оскалил белые зубы. — Эстлос. Впрочем, это все еще остается тайной.

— Ритер Жарник знал.

— И вправду, некоторые гипперои уже участвовали в первых стычках.

Пан Бербелек выбросил окурок за платформу, в сторону далеких полей кратера. Они уже приближались к вершине.

— Но ты хотел встретиться со мной до того, как я встану лицом к лицу с Госпожой. Ты ожидаешь, что она сделает мне такое предложение, и что тебе придется уступить мне место.

— Да, я хотел встретиться с тобой до того, как с тобой встретится она. Пока же что ты тот Иероним Бербелек, о котором мне писала Шулима.

Когда они съехали с Карусели на внешний склон Кратера Мидаса, перед ними открылась панорама лунного царства Иллеи: равнины, долины, реки, моря и озера, горы и кратеры пониже, до самого горизонта, правда, не такого уж далекого, ведь Луна намного меньше Земли, 35000 стадионов по окружности, как Гиерокхарис сообщил пану Бербелеку во время одной из немногочисленных стоянок.

Возницы сменялись на козлах, апексы могли бежать без отдыха пару десятков дней, не уставая и не требуя сна, их организмы совпадали с месячным солнечным циклом, а уж вечные двигатели никогда не уставали. Так что они мчались по Луне, почти что не останавливаясь, изысканная макина серебристого этхера, разорванного на тысячи мастерских орбит — полоса рваного сияния для глаз лунян, мимо которых они ехали. Луна была покрыта сетью дорог Госпожи, отчасти использующих возвышенности натуральных спальников, отчасти морфированных из подобной шлаку Ге; сетью, тем более плотной, чем сильнее они приближались к сердцу антоса Иллеи. Да и движение по ним тоже становилось оживленнее — только они не снижали скорость. Все другие едущие уступали дорогу издалека заметной каретой потомка Госпожи. Воистину, это была страна гармонии, естественного порядка, отпечатавшегося в керосе так глубоко, что, наверняка, не записываемого в каких-либо законах. Только сейчас до пана Бербелека дошло, рядом с кем, собственно, он сидит в этхерной повозке, кому он бросил вызов, и кто перед ним отступил, уступил и сдался по-настоящему. Повелитель Луны, второе на ней лицо после кратисты Иллеи, держатель военного могущества, об истинном размере которого Иероним только начал догадываться.

Тем временем, разговаривали они о банальных вещах, обменивались анекдотами; Гиерокхарис рассказывал истории мест, которые они проезжали, пан Бербелек — смешные и страшные легенде о Луне, что ходили по Земле. Несколько раз Гиерокхарис погружался в меланхолические воспоминания о детстве, проведенном с Шулимой. Он был моложе ее почти что на сотню лет. Она первая забирала его на прогулки в паровые чащи, с ней первой ходил он под парусом по горячим лунным морям, под ее присмотром подстрелил первого анайреса, ей шептал в секрете о своих первых любовных переживаниях, по ее приказу исполнил первый приговор, вырезав сердце какантропа. Они были родом от семени разных мужчин (отцом Шулимы был Адам Амитасе, текнитес психе; дедом Гиерокхариса — Аракс, арес), но ведь наиболее сильной в них оставалась морфа Иллеи, так что было много похожего.

— Ты его помнишь? — спросил пан Бербелек.

— Кого?

— Ее отца, эстлоса Амитасе.

— Он умер еще до моего рождения.

— Ах, ну да. Судьба смертных, которых полюбили боги.

— По крайней мере, ты предполагаешь, что она и вправду его любила, — рассмеялся Гиерокхарис. — Спасибо и за это.

— Она его любила, но он был обязан любить ее. Между сильными и слабыми нет любви, дружбы, уважения, благодарности. Есть только насилие.

— Так говорят, — буркнул Гиерокхарис. — Но, быть может, для по-настоящему могущественных кратистосов и эта невозможность становится возможной.

В час Азии в Диес Солис — а Солнце и вправду уже поднималось над Луной, значительно перегнав ее в ежемесячной гонке вокруг Земли — карета проехала Тронный Перевал и съехала на Абазон, центральное плоскогорье, свернувшееся вдоль берега Раненого Моря. От растворенного в его водах пыра, высокие волны мелкого моря в солнечном свете набирали цвета бледных румян, а ночью — грязного, разваренного сахара.

На Абазоне растянулся Лабиринт. Дом Госпожи, печать ее ауры, Город Гармонии, столица Луны, место начала, в котором она высадилась после Изгнания, и откуда ее антос начал охватывать планету; Четвертый Лабиринт. Земляне могли заметить его на лице Луны в виде маленькой треугольной мозаики, астрономической брошки, сплетенной из сотен геометрических линий. Глядящие через телескопы астрологи вычерчивали его форму с детальной точностью, десятилетиями споря один с другим относительно солидности наблюдений. Ведь Лабиринт не обладал постоянной формой, менялся во времени; его Формой был принцип регулярности, а не какая-то конкретная физическая фигура. Здесь был центр короны Иллеи, ось ее морфы, внедренная в керос так сильно и глубоко, что, в каком-то смысле, сам Лабиринт был Иллеей — точно так же, как Чернокнижником были чудовищные геоморфии Уральских гор.

Лабиринт тянулся на двадцать стадионов вдоль берега моря и на пятьдесят — в глубину суши — равнобедренный треугольник ярких огней и дрожащего этхера. В Лабиринт въезжали с северо-запада, между рядами ураноизных мельниц, перемалывающих лунное зерно с северных ферм. Здесь уже пришлось притормозить, возница поднял перпетуум мобили кареты, апексы сами тянули этхерную конструкцию. Пан Бербелек разглядывался по аллеям и площадям Лабиринта. Его стены — это плотные массы огненной растительности, натуральные скальные формации, морфинги Земли и Огня; часть Лабиринта лежит под поверхностью Луны. И в то же самое время, его стены — это еще и громадные, сложные макины, подвешенные на паучьих перпетуум нобилях, светящихся в небе над Лабиринтом руническими созвездиями — их обороты определяют изменения конфигурации Лабиринта. Так перемещаются улицы, ручьи перепрыгивают из одного русла в другое, поляны и династозовые рощи то выходят на свет, то погружаются в тени; целые кварталы то проваливаются под почву, то взметаются над Лабиринтом на спельниковых скелетах; вокруг пыровых баобабов закручиваются и раскручиваются спирали воздушных домов; дворцы огненной флоры поворачиваются тылом к аллеям, да и сами аллеи меняют направление.

В эту пору на них полно людей, и возмущение кероса влияет на морфы пассажиров окруженной толпой кареты. Первый Гиппырес склоняется к пану Бербелеку, левой рукой сжимает его плечо, правой указывает над пламенными гривами апексов, по направлению к центру Лабиринта.

Шум ужасный, поэтому Гиерокхарис чуть ли не кричит прямо в ухо пана Бербелека:

— Потом я проведу тебя. Не отступай от меня ни на шаг, потому что потеряешься. В карете оставишь всю одежду, все предметы, которые носятся на теле и в теле. Опорожнишь мочевой пузырь и кишки. Я дам тебе выпить пуринического гидора; если тебя и начнет рвать перед ней, то уж лучше чистой водой. Тебе дадут шип с розового куста. Держи его в ладони; как только почувствуешь, что теряешь сознание, или что не можешь ясно мыслить, сжимай кулак. Кровь разрешена.

— Что я должен…

— Нет какого-либо этикета, никакого ритуала. Ритуал вырезан в керосе. Ты будешь вести себя так, как должен был себя повести. Или ты считаешь, будто был бы в состоянии каким-то образом ее оскорбить?

— Знаю, что нет. Мы не люди. У нас нет собственной воли. Нами управляет их Форма.

— Уже въезжаем.

Лабиринт не окружали какие-либо защитные стены, внешние или внутренние, нет какой-либо границы между городом обычных лунян и садами, дворцами и гротами Госпожи. Нет никаких ворот, рвов, калиток, дверей, цепей, стражников. Войти может каждый. И только лишь от его морфы зависит, какую он выберет дорогу, какой путь в состоянии продумать его разум. В соответствии с этим он столь глубоко зайдет через кварталы правильных садов и жилых беседок: на Три Рынка, где ежечасно устанавливаются цны на любой товар, и из рук в руки переходят целые состояния в этхере, золоте и иллеических табличках; подальше, к лунным академиям, спрятавшимся в парящих жар-рощах; еще глубже, в храмовые конторы, где на тайных языках забытых культов непрерывно записывают статистику всей экономики Луны; или еще дальше, к жертвенным святилищам, где за символическую или смертную жертву Госпожа или ее жрецы-текнитесы исполнят или не исполнят просьбу жертвующего; и глубже всего — в самое сердце Лабиринта, пред лицо Иллеи Жестокой.

* * *

— Госпожа.

— Встань.

Встает.

Тринадцать, четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать, семнадцать.

— Считаешь?

— Приходится.

— Иди.

Идет.

Высоко на небе — освещенная чуть ли не наполовину Земля, заслоненная вечномакиной, неспешно вращающейся на наклонной оси над самой срединой Лабиринта.

— А ты выше.

— Так.

Они идут через тенистые рощи. Деревья здесь молодые, низкие; пыр в их листьях и коре пылает глубоким багрянцем. По теплой, сырой земле проскальзывают черные змеи, десятки небольших телец. Пан Бербелек идет, внимательно глядя под ноги.

— Глянь мне в глаза.

— Госпожа…

— Погляди мне в глаза.

Пан Бербелек поднимает взгляд.

— Мне ведь в лицо не плюнешь, правда?

Пан Бербелек хохочет.

— Хорошо. Все равно, я не могла бы сегодня посвятить тебе много времени. Поедешь на Другую Сторону, в Перевернутую Тюрьму.

— Госпожа…

— Поедешь, мой Иероним, поедешь. Знаешь, почему ты вообще очутился здесь? Почему она отправилась в Европу, почему вытащила тебя из Воденбурга, вернула к жизни, направила в Африку? Писала мне, что если какой-либо человек в состоянии это сделать, то именно ты, который встал против Чернокнижника и, глядя ему в глаза, несмотря на месяцы, проведенные в его антосе, воспротивился могущественнейшему кратистосу Земли. Таких людей с твердостью алмаза — их найти труднее, чем алмаз.

— Все это было не так.

— А теперь ты противишься мне. Я хорошо выбрала. Смейся, смейся.

— Прости, Госпожа.

— Просишь у меня прощения? Никогда не делай этого.

— Ты слишком красива.

— Я тебя ослепляю? Выпрямись! Ах. Так. Иероним, Иероним… Она написала мне, что ты не вошел в Сколиодои глубже, не видел их. Ты должен знать, с чем мы сражаемся, с чем будешь сражаться ты. Не со слов; знать — значит пережить. Выбрось ты эту колючку.

— Не видел? Кого? Чего?

— Адинатосов, Невозможных. Война вспыхнет рано или поздно, планеты меняют орбиты.

— Эти люди… Твоя дочь обещала мне головы виновников Искривления.

— Это не люди. Думаешь, что перед моим Изгнанием удержалась бы на поверхности Луны хотя бы капля Воды, не упало бы отсюда к центру мира, к своей сфере, хотя бы легчайшее облачко аэра? Существует более, чем один центр и более, чем одна, Цель. Почитай старых философов: Ксенофана, Анаксагора, Демократа — они были ближе к истине.

Свет и тень, ветер, листья на ветру, свободная лунная пыль, насекомые и мелкие звери, в роях, в стадах — эта регулярность, этот узор, как все вращается вокруг нее, организуется посредством отражения морфы, порядок окружающего мира — даже серебристая поверхность священного пруда, в который глядятся звезды, этхерная вечномакина и Земля. Здесь: центр, Цель.

— На что ты глядишь? Подойди.

— Эти змеи…

— Принадлежат Форме, которая старше меня. Ведь чем, на самом деле, являются боги? Морфой извечных снов и кошмаров, мечтаний и страхов. Я унаследовала ее, заполнила ту, что существовала еще до того, как я появилась на свет. Точно так же и морфа стратег оса существовала перед тем, как первый стратегос провел первую битву. Подойди.

Подходит.

Поцелуй на орошенном потом лбу застает его врасплох. Он ничего не чувствует.

Пока яд не разлился в нем горячей волной.

— Ты…

— Стой! Теперь ты мой. Иди, вы спись. Это хороший огонь. Когда вернешься, я расскажу тебе о твоем предназначении.

Двадцать восемь, двадцать девять, тридцать.

— Ладно, хорошо уже. Иди.

Идет.

ИНОЙ

19 януариса. Я и вправду хотел бы ее описать.

— Дело в том, — сказал ритер Омиксос Жарник, готовясь выстрелить в атакующего анайреса, — чтобы ты сам знал, и чтобы мы знали, будешь ли ты в состоянии стать против арретосового кратистоса — стать, выдержать его морфу и убить его. Отодвинься.

Гром кераунета потряс равниной и обнаженными скалами Луны. Летя сквозь столь насыщенную пыром атмосферу, раскаленный снаряд выжигал за собой ослепительно красную прямую линию. Анайрес был пробит острием копья длиной в половину стадиона — трррахттт! — после чего произошел взрыв ураноизодного мусора. Жарник триумфально вскинул тяжелый кераунет с этхерным стволом и прикладом в виде свернувшейся в сложную фигуру железной змеи (приклад должен был подходить к доспехам гиппыреса). Воистину, Омиксос имел право радоваться — удачное попадание с такого расстояния случалось нечасто.

Если говорить об анайресах, принимая во внимание их разогнанные в миллионах орбит тела, попасть нужно было точно в центр, в ось, в секретную линию равновесия зверя, что оказывалось тем более сложным, поскольку анайрес маскировал свой истинный вид и направление движения тучами темного ге на внешних эпициклах. И такие самородные чудовища Второй Стороны могли достигать даже пару дюжин пусов в диаметре. Гиппырои в шутку называли их джиннами. Пан Бербелек сегодня увидел, как такой джинн восстает из засады, из сна в неподвижности, смешавшись с наземной пылью. Но в тот же самый момент, когда апексы наехали на него — вверх выстрелил столб этхера и ге, чудовищный вихрь, рвущий кожу, мышцы и кости, сотни не останавливающихся зубастых пил. Тррлахт! — и резне конец.

Другое дело, что Всадники Огня в полном доспехе мало чем отличались от анайресов. Омбкосу не нужно было просить пана Бербелека, чтобы тот отодвинулся — с того времени, как ритеры надели облачение, Иероним старался держаться от них хотя бы на пару шагов. А надели они его сразу же после пересечения Моста Апатии, еще с Землей над головами и в короне Госпожи. По приказу Обкоса три повозки съехали на обочину (долгое время и так на дороге не было видно каких-либо едущих), возницы получили полчаса на то, чтобы заняться апексами, а пан Бербелек — чтобы размять ноги; зато гиппырои надевали доспехи. Перевернутая Тюрьма располагалась далеко на Другой Стороне, им предстояло покинуть антос Иллеи и проехать через земли анайресов, углубиться в дикую Луну.

Доспехи Всадников Огня были выполнены из пуринического этхера. По большей части они оставались почти что невидимыми в зеленом полумраке лунной ночи; в солнечном сиянии выдавали свою форму сериями отблесков, ослепительных рефлексов, сериями серебристого свечения. Но даже и тогда доспехи казались очень ажурными, легкими, словно снежинка, конструкциями из сна — творением, скорее, демиургоса-ювелира, а не оружейника, чудом слишком тонкой бижутерии, чтобы такая существовала наяву. Тем не менее, впечатление это было ой как обманчивым.

Доспех был выполнен из этхера, что означало вечное движение по круговым орбитам — и вот именно это ритеры надели на себя с натренированной точностью: эпициклы убийственных перпетуа мобиле. Сопряжения искусно спроектированных вечномакин окружали торсы гиппырои, разогнанные обручи ураноизы змеистыми спиралями спускались вдоль их рук и бедер. Вокруг плеч и тазов, вокруг локтей и колен, вокруг щиколоток и запястий, вокруг шеи — вращались малые и большие маховики тяжелого этхера, скомпонованного в искусных конфигурациях, на наклонных осях и осях, перемещающихся в зависимости от положения и движения ритера. Все это должно было действовать совершенно синхронно, чтобы этхер не выбивал сам себя с пересекающихся орбит — и так все это и действовало: шедевр военного часового мастерства.

Когда Всадник Огня стоял, доспех едва вращался — окологрудник, с каждым ударом сердца; околоплечники — с каждой его половиной; около шлем — каждую четвертую долю, окологоленники — одну двенадцатую (в соответствии с пифагорийской гармонией). Но вот когда гиппырес двигался, когда бежал, когда наносил удар, когда шел в бой — вечномакины ускорялись: в раз, в два раза, четыре, восемь, шестнадцать, сто двадцать восемь, в тысячу двадцать четыре раза. Они ускоряли и умножали свои эпициклы, расширяя орбиты до границ возможного, то есть, до самой поверхности почвы или до самого тела ритера. Заплечные круги ураноизы разастались в диаметре до десятка пусов, набухали вихрями черного льда, прозрачной тени: этхер, подпитанный грязным ге.

Доспехи реагировали на мельчайшее изменение морфы гиппыреса. Было достаточно, чтобы он отвел руку для удара — и околоручники и заплечные перпетуа мобиле разгонялись и набухали, в мгновение секунды ассиметричный вихрь тянул ритера за собой, защелки вались невидимые передачи и деликатные меканизмы, и удар спадал огненной полосой, тысячекратно увеличенный в собственной силе, разряд всего приданного доспехом разгона. Гдруммм! Так они разбивали камни, крушили поверхности спальников и разрывали анайресов на клочья.

В свите пана Бербелека под командованием Омбкоса было восемь ритеров. Четверым из них Жарник приказал бежать рядом, перед и за каретами; они бежали в неутомимом ритме перпетуа мобиле, их тазовые и наколенные кольца чернели от аккумулирующего разгон балласта ге. Остальная четверка ехала в повозках, сжимая кераунеты в руках и выглядывая анайресов.

Правда, это не уберегло их от засады усыпленного чудовища. Они уже были на Другой Стороне, в сотне стадионов от Заставы Тени. Земля исчезла с небосклона, но над горизонтом все еще выступал краешек солнечного диска, и скалистая поверхность Луны зашифровалась в лабиринтах глубоких и мелких теней. Здесь уже не существовало дороги, как таковой, мчались вдоль линии черных статуй — они отбрасывали самые длинные тени. Пан Бербелек ехал в средней карете. Когда же первая дернулась и перевернулась на бок, возница второй резко свернул вправо и помчался по широкой дуге, как можно дальше от места столкновения; третья карета свернула влево. Иероним стоял, держась за спинку сидения и украшенное резными райскими птицами основание зонта. Он еще успел заметить моментально разбегавшихся по спирали гиппырои и того ритера из перевернувшейся повозки, как он, в чудовищном вихре своих доспехов, охваченный багряным пламенем Гнева, налетает на второй вихрь, еще больший. Этхер столкнулся с этхером. По равнение пыра прокатился отзвук сухой молнии, как будто Дзеус выпалил из рукаты. Омбкос Жарник, который ехал в карете вместе с Иеронимом, крикнул вознице, чтобы тот поворачивал. Они уже завершили окружение. Омбкос спрыгнул с бешено мчащейся кареты, держа кераунет в руке. Чтобы поставить на колеса и исправить ураноизоидную повозку, требовалось много времени, а привлеченные громкой смертью своего побратима анайресы, уже собирались со всей округи. Гиппырои встали вокруг трех карет и стреляли в атакующие чудища, пока не попадали, либо пока те не приближались на менее пары десятков пусов — и тогда ритеры пыра бросались на них в ореолах ослепительного огня и разбивали противников в этхерную пыль.

— Дело в том, — объяснял Омиксос Жарник, — что Дамиен отказал, да, он знал, что слишком слаб, но того предыдущего, первого, как же его звали, кажется, Микаэль, его Госпожа точно так же приняла и послала в Тюрьму.

— Ну и?

Гегемон «Уркайи» спокойно заряжал кераунет. Доспех вновь кружил с отупляющей медлительностью, пан Бербелек невооруженным глазом мог различить формы этхерных макин, заворачивающих по наклонным орбитам вокруг искрящегося тела Омиксоса: кружевные спирали, тонконогие пауки, их вибрирующие паутины, мерцающие мотыльки, ленты без начала и конца, кисти хрустальных шаров, сосульки острой словно бритва ураноизы, ураноиза, выкованная в формы драконов, лебедей, змей, скорпионов, мантикой, орлов, стрекоз, мечей и топоров — величиной с большой палец на руке, а то и еще меньших, в виде филигранных статуэток легендарных литеров древности.

— И он там и остался. Адинатос притянул его, переморфировал, поглотил в собственную корону. А ведь это никакой не кратистос, скорее, какой-нибудь невнимательный разведчик, самое большее — текнитес, впрочем, а можно ли вообще у адинатосов различить демиургосов и текнитесов, ьа, можно ли у них вообще отличить кого-либо и что-либо, софистесы Госпожи до сих пор ведут споры. Берегись.

Грохот. Омиксос подстрелил следующее чудище, после чего сразу же взялся заряжать кераунет. Орудийный ствол длиной в пять пусов был изготовлен из этхера, что означало постоянное вращение вокруг оси выстрел — гиппырои утверждали, что, благодаря этому, их пули бьют точнее, алые линии пыра в воздухе более прямые.

— Надо было брать собак, — буркнул Жарник. Он повернулся к возницам и доулосам, занимающимся поврежденной каретой. — Сколько еще?!

— Уже! — крикнули ему в ответ. — Только лошадей перепрячь!

— Так чего ждете, чума на вас!

Пан Бербелек видал тех собак, которых имел в виду Омброс. Перед отъездом из Лабиринта, когда бюрократ Госпожи провел Иеронима в жар-рощу гиппырои, чтобы назначить ему эскорт в Обратную Тюрьму (тогда еще никто не знал, что «Уркайя» вернулась из Эрза, и Омиксос завершил звездную службу), пан Бербелек увидел несколько пар пыро-гончих, пробегавших в багровом полумраке между стволами огненных дубов и ясеней. Глаза пыр-собак светились, словно капли доменного металла, их серая шерсть, спеченная из горячего пепла, позволяла им сливаться практически с любой тенью. Одна пара остановилась, обнажила клыки (между ними выскочил язык синего огня), заворчала на Иеронима. Тот лишь цыкнул сквозь зубы. Собаки отступили. Собаки, собачки, а ведь у меня были собаки, я их кормил, охотился в вис тульских лесах со сворами самых благородных пород, любил собак… Собаки! Надия! Могила в лесу и глухой шум Свято видовой зелени — снова все возвращается — Надия и ее голос, лицо, запах, слова — а ведь я почти забыл — собаки, собачки. Пан Бербелек сбежал из той рощи.

— Так вот, понимаешь, эстлос, ветераны сходятся в одном: адинатосов невозможно описать. Долгонько мы об этом дискутировали, и не думай, будто бы меня это до стх пор не мучит, ведь мучит же; софистесы давали нам указания, когда мы летели в ту разведку за сферу Марса, чтобы по незнанию там не прибить друг друга, тогда ведть его еще не было в Тюрьме, и никто понятия не имел, в чем тут дело… Впрочем, до сих пор никто ничего не знает, но — ну вот, давай, давай, эстлос, запрыгивай, поехали уже — но о них можно сказать лишь то, что рассказать о них ну Ника не возможно. Якобы, эстлос, ты вошел в один из их плацдармов на Земле. Насколько глубоко?

— Не более, чем на пару десятков стадионов. На самом же деле, небольшую часть дороги до самого центра. Только ведь там все распадается, полнейший хаос Формы, и если все это прогрессирует к центру… там нечего описывать.

— Не потому ди мы и зовем их арретесами? — засмеялся Омиксос. — Ведь они родом не из земных сфер, так что иих ни представить нельзя, ни описать под людской морфой.

— Но откуда нам, собственно, известно, что это нападение, что они нам желают зла? Какие-то открытые военные действия с их стороны были?

— А по каким признакам ты отличишь войну от мира? Пошлешь герольда с договорной миссией спросить об условиях и выторговать цену перехода? За пределами морфы арретеса он останется человеком, и вот тогда ты можешь его расспрашивать и требовать ответа; но когда он войдет в антом адинатосов, тем более — когда приблизится к ним настолько, что действительно с ними переговорит — с кем ты будешь говорить тогда? Кем он вернется? Не вернется. Невозможно обладать одновременно и людской морфой и адинатосовой. Если ты их понимаешь, если в состоянии рассказать, кто они такие, как мыслят, зачем прибыли, чего хотят, и война это или нет, да и вообще — известно ли им понятие войны — если бы ты это понимал, я должен был бы тебя убить на месте.

— Преувеличиваешь.

— Я должен был бы убить тебя немедленно. И любого другого, кто, возможно, способен заразить нас их Формой. Разве ты не знал, стратегос? По чему можно узнать перемещения границ аур кратистосов? А по тому, что ты постепенно начинаешь лучше понимать правоту, обычаи и идеалы победителя, что это его власть, а сам он кажется тебе более… более естественным. Почему Госпоже пришлось сбежать с Земли, почему объединились против нее? Она была Матерью всех людей.

— Так может, косвенно. Как это делают с дикарями. Сначала выводят метисов, объясняют им про морфу, растянутую Между…

— И ты хочешь это делать? Действительно хочешь, эстлос?

Пан Бербелек не отвечал, поскольку, именно сейчас, ему вспомнилась судьба разбойника Хамиса. Они не знали всего этого, когда посылали Хамиса вглубь Сколиодои (это Иероним не знал, Шулима знала превосходно), но это и был, как раз, их герольд, их Папугец для переговоров с адинатосами. И он отправился под Форму арретеса, и вернулся, и рассказал — только вот, что они поняли?

Слишком много было еще в Хамисе антропоморфы, чтобы он сам, по-настоящему, понял, что увидел; и слишком много было в нем уже морфы арретеса, чтобы смог высказать то, что успел понять.

— А войн — она всегда война, — буркнул пан Бербелек. — Не высадились же они в Риме, в центре Европы, на Рынке Мира в Александрии, не высадились даже у вас, на Луне. Пока что выбирают наиболее безлюдные земли.

— И что это должно означать? Что не желают нам вредить, или что готовятся, как раз, к неожиданному нападению? — отшатнулся ритер. — Клянусь Шеолом, господин Иероним, ведь войной является уже само их присутствие тут!

Каким образом кратистосы встречаются и ведут переговоры? Они не встречаются.

Если вдруг Чернокнижник решит выбраться в гости к своему соседу Свято виду, то — какими бы не были его цели, даже если бы он шел один-одинешенек, бе войск и посылал перед собой десятки герольдов мира — это уже война, столкновение Формы с Формой.

Между чужим и чужим — может быть только насилие.

Договоренность — только лишь между существами одной и той же Формы.

Договоренность — это значит победа Формы более сильного, приняв которую, более слабый четко и выразительно поймет, почему он был неправ.

— Откуда они, собственно, прилетели?

Омиксос, поскольку был в доспехах, не мог хлопнуть себя рукой по бедру, поэтому лишь фыркнул черным дымом.

— Из-за сферы постоянных звезд. А вот есть за ней вообще какие-то «где» и «откуда»? Это уже пустые забавы софистесов.

— Но зачем, по что они сюда прибыли?

Страницы: «« « ... 7891011121314 » ... »»