Психоз Соломатина Татьяна

Двенадцатая глава

«Человек – раб циклических процессов!»

Пятница – сакральный день недели. С тех пор, как Сашка начала работать «в фирме», в неё тоже стал проникать этот «вирус».

«Видимо, это определено не нами. Богу вряд ли был нужен отдых от творения. Он что, устал?.. Может, просто хотел полюбоваться? А люди, как обычно, превратили это в фарс?.. Не все люди, конечно. Но большинство… Хорошо, наверное, художникам или писателям. У них не бывает «выходных». Пропёрло – твори, как умалишённый. Сотворил? Расслабься. Отойди. Насладись. Исправь. Переделай. Выкинь к чёртовой матери. Напейся. Пойди, подбери и опять переделай… Без расписаний. Вне дней недели. Не путая лень с созерцанием и вдохновение с эйфорией… Ирка вот – работает без выходных. Но иногда – раз! – и перестаёт вдруг. На день. Или на месяц. И она не путает, когда…

И Сашка… Почему все норовили записаться к «бесчувственному психологу» именно на выходные?.. Но это так давно в прошлом…

«Давно ли?»

…что и она слишком быстро «заразилась» этой пятничной хворью.

«Такое ощущение, что девяносто девять процентов известного тебе населения этой планеты занимается настолько нелюбимым делом, что основным смыслом жизни становится ожидание… собственно смысла. И в пятницу вечером – регулярное обострение. Вот почему они сбиваются в стадо! Стаей это назвать сложно. Стая – это семья. Вот у Ирки – стая. А те, с кем сегодня Грабовская отправляется в ближайший паб…»

Сашка никогда не принимала участия в пьянках-гулянках «офисных» на «пленэре». Прежде у неё был муж.

И в принципе, с ним было то же самое. Так и тянуло. Хоть куда. В ресторан. «К Суходольским». К Ивановым, Петровым, Сидоровым. Или того хуже – всех к себе. И утром в субботу – полный дом похмельных, вспоминающих, «как они вчера». Только, в отличие от супермаркетовских, все, как один, с университетским образованием, умеющие управлять своими слюнопотоками, и если употребляющие «обесцененную» лексику, то как приправу к языку, а не основное его блюдо.

«Может, ты просто стареешь? И тебе уже хочется покоя и уюта?.. Нет. С просто Вовой тебе самой хотелось или куда-то пойти, или кого-то позвать. Наверное, любовь – это когда не скучно вдвоём. Не скучно. Не страшно. Не надоедает. Не, не, не… И больше не нужен никто. Ну, разве что старый эрдель или плюшевый медведь-артефакт… Перестань улыбаться, как дура, стоя посреди улицы. Твой Митя… К чёрту! Это всё необоснованные фантазии… Всё! Восстановление параметров «по умолчанию!»

«Офисные» косо смотрели на «некомпанейскую» Сашку. Какие только эпитеты не слетали с их разящих язычков. И высокомерная она. И заносчивая. И «цену себе набивает» – горячился за кадром коммерческий директор, мечтавший «трахнуть» Санечку Ларионову с тех пор, как она появилась в компании. Сашка и Грабовскую-то пару раз под «крышу дома» звала, чтобы как-то отвертеться от настойчивых предложений принять участие в ежепятничном teembuilding’е. Звать не перестали. Зато стали больше обсуждать. И «фифа» превратилась в «продажную суку». А таких, как известно, хотят не просто «трахнуть», а «трахнуть, чтоб знала!».

«Что знала? Что он у «коренной» жены под подковой, этот несчастный понаехавший выпускник МАИ? Это я и так знаю. Что может мне нового поведать эта пузатая серость с таблицей Excel вместо сердца? О том, что у него маленький член? Это Грабовская всей конторе рассказала после их совместной командировки. О том, что даже та несчастная чашка кофе, коей он её угостил, включена чеком в расходы по бухгалтерии? Дешёвки… В мире не осталось мужчин. Кто виноват? Неизвестно. Никто не виноват. Что делать? Ещё неизвестнее. Ты просто промахнулась эпохой. Тебе надо было родиться на век-другой пораньше. Где всё медленнее. И фасон… Где мужчина, принимающий решения, не боится ответственности, а пьёт с ней чай по вечерам на летней веранде. Ты бы с удовольствием отдала ему все свои права в обмен на его обязанности по мужественному обеспечению твоего процветающего женственного бесправия… Почему время конечно, если пространство не конечно? Вот идёшь ты сейчас по улице, но та улица, что осталась позади, она же не исчезла? А время прошло. Но всё равно ты можешь вернуться на квартал назад. В рамках отпущенного тебе времени… Да-да-да, Санечка. Очень оригинальные мысли. Обглоданные парой-тройкой гениальных фантастов и обсосанные десятком доморощенных философов… Он ей показывает фотографию, она видит там себя… «Если бы я там была, в прошлом, – я бы запомнила! – Но это прошлое для тебя пока в будущем, поэтому ты не помнишь!»… «Кейт и Лео». Только-только вышел, и – вуаля! – уже есть у дяди Серёжи. Сладкая сказка для сладких же идиоток. То она – «эффективный менеджер» с Манхэттена, а спустя мгновение – княгиня. «Катарина из Диснейленда». Ага… А ты – сирота из Китежграда. «…пёс, увидевший радугу, но другие псы не верят мне». Замечательно. В одном прав сценарист: жить надо медленно. Может, тогда и обратишь, наконец, внимание на радугу. Да только как жить медленно в мире поголовно психованных «эффективных менеджеров»?.. Собраться с духом, поднакопить денег и купить себе избушку где-то далеко… И что ты будешь делать в этой избушке одна? Смотреть по спутнику, как в кино прекрасных принцев «эффективным» менеджерицам раздают? Дефективные!.. Что-то Югов опаздывает… Интересно, Фёдор видит радугу? Откуда эти исследователи могут наверняка знать, как и что видит собака? Человеку проще: у него есть вербальная функция. Слово. Логос. Он может рассказать. Проще ли? Наверное… Если, конечно, уметь словом пользоваться. А если не умеешь, не лучше ли было бы…»

– Саша!

– Господи, твою мать, напугал!

– Ты где вообще? Даже не заметила, как я подъехал!

– Я бы заметила. У меня на джипы рефлекс, – Сашка невольно хихикнула.

– Лучше бы у тебя был рефлекс на меня, – Митя был серьёзен.

– Ещё не успел выработаться.

– Ладно, вон мой автомобильчик, пойдём.

– А где джип?

– Как ты думаешь, чем я был занят вчера? – Сашка пожала плечами. – Я продавал джип.

– Ну и дурак, – она отчего-то вдруг надулась. – Мне нравятся джипы.

– А мне не нравится быть в ряду многих других…

Сашке вдруг стало так больно, как будто её ударили ногой в солнечное сплетение. И не потому, что её обидели. А потому, что обидел он. Может, и не подозревая, но обидел. Мужская подлость не в новинку, но…

«Женщину любовь «многих других» не грязнит, а лишь добавляет сияния. Жалкий мальчишка!.. И кто сказал, что он обязан соответствовать твоим представлениям об идеальном мужчине? Да и нет его, твоего идеального мужчины, Санечка. Не хватало ещё тут устраивать представления для мужика, с которым ты знакома-то без году неделя. Подумаешь, тапки купил и занавески развесил. Просто Вова сразу и платье, и плащ, и бо… ботинки? Ботильоны купил. И про «многих других» не заикался ни разу. Многое другое – да, вываливал. Но про «многих других» – ума хватало. Много, много других… Ботильоны других…»

– Извини. Извини, пожалуйста! Я действительно дурак. Саша, прости меня… Ты смеёшься?

– Вспомнила смешное слово. «Ботильоны».

– Это что такое?

– Гибрид туфлей-лодочек и ботинок. Как-то так. И похоже на «батальоны».

– Ты уже не сердишься на меня?.. Прошу! – они как раз подошли к машине.

– Седаны мне никогда не нравились. Но, надеюсь, ты, покупая машину, ориентировался на свои вкусы, а никак не на случайно брякнутое недавно знакомой девушкой?

– Не нравятся седаны? И седан продадим. Только, пожалуйста, не включай психолога.

– А ты, пожалуйста, не включай самца.

– Значит, всё-таки обиделась…

– Да. Хотя не имею на это никакого права. Мы друг другу – просто «начинающиеся отношения» между мужчиной и женщиной. Если у женщины есть прошлое, то она обязана учитывать возможное влияние этого прошлого на её начинающиеся и текущие отношения. И не болтать лишнего, – Сашка внимательно посмотрела на Митю. Он ничего не сказал. Поцеловал ей руку и захлопнул дверцу.

– Давай не поедем ни в какой ресторан. Накупим еды и поедем к тебе. Я бы пригласила тебя к себе, но особо некуда. А куда не особо – я тебя ни за что не позову. Потому что эта дыра никак не соответствует моим представлениям о романтическом вечере.

– С тобой я готов хоть на край света в любую дыру.

«Это всего лишь слова, Дмитрий Югов. Всего лишь слова. Понять, готов ты или нет, я не могу. В отличие от многих других ты мне не безразличен. Но это-то и худо. Худо, что ты окажешься таким же, как и многие другие…»

– Тогда, значит, в магазин и к тебе ты со мной готов тем более.

«Отключи былое и думы. Просто получай удовольствие. Какой приём работает лучше всего? Представь, что это последний день твоей жизни и не надо постоянно анализировать, не надо фехтовать, а надо что? Наслаждаться!»

Приём сработал. Сашка была пусечкой. Она радостно носилась по дорогущему супермаркету, закидывая телегу всяческой снедью. Совершенно не думая о том, что такое же говно в бюджетном в разы дешевле. Зато товары лучше расставлены, персонал вышколен, и икру можно класть прямо в корзинку. Не говоря уже о бутылках. Его деньги – не её проблема. Его проблемы – не её проблемы. Она сегодня просто получает удовольствие. Потому что в ближайшем будущем её ждёт не так уж и много удовольствий. Вылизанная квартирка-студия, где она, Сашка, была вечно недовольной куртизанкой, превратилась в мини-сарай независимой бизнес-леди. Автобус-метро – в электричку-метро, и ногами уже не потопаешь – далековато. На коллекционное издание никто не даст, но максимы Лафонтена и в мягкой обложке не теряют своего смысла.

«Колготы!!! А-а-а!!! Колготы!.. Ну, ничего, научишься носить такие, как Зинка. Или будешь пользоваться Иркиной скидкой в блатных прикормленных местах. С дешёвого виски перейдёшь на дешёвую водку, а то и вовсе бросишь пить! Будешь как все, что такого-то? Как большинство… Ты – и есть большинство. Такая же, как многие другие! Мямля. Неудачница. Рефлексирующая психопатка! Кыш-кыш!!! Последний день живёшь. В последнем дне – красивый мускулистый мужик, чёрная икра и односолодовое виски. Какого рожна?.. Нет никакого будущего. Только квартал настоящего, по которому надо просто с удовольствием топать под восторженными взорами толпы. Пока не сольёшься с ней…»

В общем, Сашку носило от края до края. Причём – с воображаемой мухобойкой, шлёпавшей по назойливым мыслям. Убитые мысли растекались мутной жижей по едва очищенному от их зуда полю сознания, и Сашка тут же брала в руки воображаемую тряпку и протирала, протирала, протирала… Хорошо, что Югов ни о чём таком не подозревал, просто получая удовольствие при виде весело резвящейся Сашки. Или плохо?

Во всяком случае, старый эрдель Фёдор был куда сообразительнее хозяина. Он по одному запаху понял, что всё это обман. Старых эрделей не проведёшь. Они сразу отличат настоящую говяжью кость от «косточки» из желатиновых жил. Одного только не понять старым эрделям: почему это настоящему надо прикидываться синтетическим? Старых эрделей не обучают «психологии отношений».

Митя был доволен. Он решил, что Сашка простила его за неудачное… высказывание. И к тому же, как бы хорош ни был мужчина, он всегда более погружён в настоящее, чем женщина. В настоящем женщина довольна, игрива, хороша и невероятно сексуальна? Отлично. А с тем, что старуха Югова наговорила, можно и позже разобраться. Чего человеку в душу лезть, если она сама не хочет её раскрыть?

«Зачем на человека бесконечность души изливать, если ему, как и всем остальным, вполне достаточно конечного тела?.. Что делают мужчины, когда недостаточно тела? В моём мире – идеальном мире Сашки Ларионовой, мужчины, когда им недостаточно тела, в рамках оплаченного жильём, едой и прочими материальными ценностями акта предлагают душу. А не руку и сердце. Югов, между прочим, ещё ничего не предложил!.. Кыш-кыш!!! Carpe diem! Живи сегодня!»

– Что-то сегодня отрок Феодор крутится вокруг тебя с какой-то утроенной подвижностью! – рассмеялся Митя, глядя на собаку, суетившуюся у Сашкиных ног.

– Да? – рассеянно погладила она милого пса.

Фёдор сел, поднял морду к потолку и протяжно завыл.

– Что с тобой? С ума сошёл?! Заболел? – Митя подскочил к любимцу, потрогал нос и ощупал его всего. Тот терпеливо ждал. Потом шумно вздохнул, стащил с дивана Сашкиного плюшевого медведя и удалился с ним на кухню.

– Иди-иди, раз тебе вожжа под хвост попала! – крикнул Митя ему вслед.

– Может, к ветеринару? – обеспокоено сказала Сашка.

– Да всё с ним в порядке. Нос мокрый и холодный. Пузо мягкое. Лапы в норме. Идиотничает. Хотя вроде не был замечен… Старый уже. Дуреет. Ладно, пойду, гляну…

Когда хозяин ласково потрепал, наговорил шутливостей и тихо закрыл за собой дверь, старый эрдель поставил передние лапы на подоконник и долго-долго смотрел в тёмное осеннее небо. Возможно, молился собачьему богу. Или искал на небе собачью звезду Сириус… Хотя её, как известно, через окно московской кухни не рассмотреть.

«Ну, и чем эта ночь лучше любой другой ночи? Только тем, что эта ночь проведена с ним. Или тем, что так странно смотрел? Но так ничего и не сказал…»

Фёдор не мог сказать. Сашка не хотела говорить. Или тоже не могла?

Субботнее утро. Можно продолжить валяться в постели, выгуляв собаку. Можно… Всё, что угодно, можно. Можно, например, рассказать всё. Какое бы это было прекрасное утро, когда женщина всё рассказывает мужчине. Но для того, чтобы выслушать и понять, мужчина должен стать ангелом. Если он уже, конечно, побывал и временем, и демоном. И если женщина готова – на самом деле готова – узнать, кто он, мужчина.

«А если просто обычный мужчина?.. Безо всяких «если». Был бы ангелом или демоном – уже бы знала. Но крылья у него за спиной не шуршат, да и копыт ты не обнаружила. Враки всё, дорогая Ирочка. Все твои словесные упражнения – ложь. Лечебная дурь для измученных душ… Душ куда лучше работает. Для тела…»

После душа они выпили кофе. Она была нервозна. Он – расслаблен. Расслаблен настолько, что её нервозности не замечал. Даже самые лучшие из мужчин готовы обманываться.

– У меня сегодня есть кой-какие дела, – сказала она в завершение утреннего ритуала «кофе&сигарета».

– Нужна моя помощь?

– Нет.

Он промолчал.

«Ага… – Подсудимый, вы признаёте себя виновным? – Нэт! – Ну на «нет» и суда нет!»

– Пойду соберусь…

– Я надеялся, что сегодняшний день мы проведём вместе. Да и вообще, все выходные.

«А потом ты, девушка Саша, смиренно пойдёшь на фиг. Тем более, в понедельник истекает срок «брачного ультиматума» просто Вовы. Это было бы прелестно: эдакий вариант «девичника». Или брякнуть ему сейчас: «Югов, ты прекрасен! Но в понедельник я выхожу замуж… То есть – соглашаюсь выйти замуж, так что наши с тобой выходные – это, так сказать, прощальная гастроль Александры Ларионовой. Юбилейный бенефис. Затем она становится законной невестой и привет. Никакого больше секса по случайным хатам»… Скажи же: «Никуда ты без меня не пойдёшь!!!»

Ничего такого он не сказал.

– Это было бы прекрасно, Митя, все выходные вместе. Как…

«Как муж и жена. Как настоящие муж и жена. Неправильные. Такие, которым хорошо вдвоём…»

– …как бы это было прекрасно. Но у меня, и правда, дела.

– А после… дел? – слишком как-то аккуратно поинтересовался он.

– Сделаю – узнаю, – рассмеялась Сашка. При свете дня она куда лучше управляла своими эмоциями. Тон выровнялся. Видимая нервозность ушла. – А ты пока свози Фёдора к ветеринару. Что-то он грустный, на себя не похож. Даже на прогулке не был весел. Сделал дела, вернулся и опять с медведем потащился в угол.

Сашка встала из-за стола и пошла в комнату.

– Саша…

– Да? – Она обернулась.

– Если у тебя какие-то проблемы… Ну, то есть я немного знаю, что у тебя есть проблемы… Я могу помочь их решить…

– Не надо мне помогать, Митя. У меня нет никаких проблем. Проблемы – это когда со здоровьем или… с детьми. А я – здорова. И у меня нет детей. У меня даже собаки нет. Какие у меня могут быть проблемы?

– Но…

– Не надо ничего говорить. И подвозить меня никуда не надо, пожалуйста. Я решу свои дела и вернусь. Если честно, у меня и дел-то никаких особенных нет: так, вернуть кое-кому ключи… от щитка. Побыть в одиночестве. И я вернусь. Обязательно. Если бы я уходила навсегда, я бы забрала плюшевого медведя, – Сашка через силу улыбнулась, – я ни за что бы не оставила его в доме, где бывают… маленькие дети!

«Ну, давай же! Давай, начинай ты первый! Говори! Ори! Скандаль! Только не бойся!.. Мужик, блин…»

– Не волнуйся! Твой медведь будет в полной сохранности… Давай всё-таки я с тобой…

«Нет!!! Ты говоришь не то!..»

– Нет, Митя. Спасибо. Я должна сама.

Когда Сашка ушла, Митя расколотил себе костяшки пальцев в кровь об дверной косяк. Фёдор даже головы не повернул, всей своей пёсьей кормой давая понять хозяину, что тот сегодня значительно подпортил свою карму. Собаки слышат человеческие чувства. Они куда громче мыслей и слов. Но люди настолько глухи…

[– Лариса, спасибо огромное. Извините, что так долго…

– Да, ладно, ничё… Сделала хоть?

– Нет. Я съезжаю.

– А-а-а… Чё так? Лучше нашла?

– Как-то так.

– Ну, давай, удачи. Жаль, что съезжаешь. Хорошая соседка была, спокойная. Иди знай, кто теперь поселится. Пьянки, гулянки…

– Всего доброго, Лариса. Спасибо, что помогли тогда.

– Да, ерунда. Какая там помощь?..

– Вы не могли бы при случае отдать вот эти ключи…

– Тому богатому калеке? Не вопрос!]

[– Надо рот раскрывать не чтобы отсосать, дорогая! А для того, чтобы говорить!

– Не сердись, Ир. Не могу я говорить. Мне нужен такой, чтобы сам понимал.

– И что, попрёшься теперь в эту дыру? Где она там, в Одинцово, в Железнодорожном?

– Хорошо хоть не за Уралом. Оттуда ещё сложнее на работу добираться.

– Смейся, смейся, дурочка! Ты же никогда не ездила по утрам в электричках!

– Всё когда-то бывает впервые…

– Да ты там не выживешь!

– Миллионы выживают. Я чем хуже?

– Ты не хуже. Ты – лучше. Ты – не миллионы.

– Ага, знаю. Другая… Другое. Только ты так и не ответила мне, какое…

– Санечка, не надо! Прошу тебя. Живи у нас с Борькой. Сколько хочешь – столько и живи. Мне тревожно. А если мне тревожно – мне херово.

– Нет, Ирусик. Не могу я у вас жить. И не потому, что сомневаюсь в твоём гостеприимстве или в вашей заботе обо мне… Но я же не бездомная собака Джульетта, чтобы не выжить. И даже уже не семнадцатилетняя девочка. Тогда выжила – выживу и сейчас. Я должна. Без тебя. Без Мити. Без просто Вовы и без дяди Серёжи.

– С ними, этими двумя, всё? Решила?

– Да.

– А может?..

– Нет, Ир, нет. И не потому, что…

– Всё те же миллионы, на которые ты мне кивала, живут в куда меньшем взаимопонимании. Эти всё-таки хорошие мужики. Плюс-минус, каждый по-своему. Но они всё-таки мужики. Взрослые, небедные. Они позаботятся…

– Ира! Не нужна мне забота!

– Да что ж тебе, мать твою, нужно?

– Не знаю. Любовь?

– До любви надо дожить.

– А вдруг «дожить» – это совсем не так?..

– Не смешно… Хоть сегодня останься. Сколько раз ночевала – и ничего. Что сегодня-то так втемяшилось? Не отправляйся туда сегодня. Сегодня не надо! У меня оставайся. К Мите возвращайся. Да хоть своему просто Вове позвони, скажи, что согласна. А завтра убежишь. Под видом выхода в магазин. Не надо тебе сегодня туда.

– Что ты крыльями машешь? Ты же всё равно ничего про меня не видишь…

– Последний раз…Когда ты меня поцеловала… Мне как будто… Как бы с помехами…

– Что видела? Скажи!

– Не могу. Это бред. Меня поставили перед выбором. Лучше никогда и ничего не знать. Ни о ком!!!

– Ирка… Первый раз вижу тебя такой нервной. Ну, что ты, Ирочка… И у ведьм бывают просто галлюцинации, а не видения. Чего ты такая заполошная?..

– Ладно. Решила – катись. Давай это… Обнимемся.

– Ты что? С дуба на кактус рухнула? Я умирать не собираюсь, извини. К тому же один весьма неглупый молодой человек Лёха мне буквально позавчера поведал одну мудрость: «Всегда говори «пока!» Даже если уходишь навсегда. А я навсегда не уйду! Не дождётесь. Где я ещё такие котлеты по-киевски найду? Так что пока, Ир. До скорого!..]

Электричка в субботу – не сахар. Особенно если в руках куча торб. Пусть не тяжёлых, но объёмных. А ещё – добраться до нового места жительства. Сашка намеренно не ловила такси. Хлебать дерьмо – так полной ложкой. Миллионы хлебают – и она не подавится. Как не давятся многие другие. А другие многие другие живут, давясь, и ничего. Выживают.

Еле добравшись до квартирки, где всё было чужим, Сашка полчаса тупо сидела на кухоньке. Наконец, выйдя из ступора, сходила в магазин, купила дешёвого кофе, водки и пачку сигарет. С трудом победила газовую плиту…

«Наши вон Москву спалили, чтобы с французом совладать, а тут… Кто-нибудь подумал бы, что намеренно счёты с жизнью свела. Хотя, кто «кто-нибудь»? Ирке ты адреса не оставила, хотя она явно собиралась вырвать его у тебя под пытками. Спасибо Боре, спас. Митя? Он и подавно не знает. Он ничего не знает и знать не хочет, в отличие от Ирки. Хотя… Грабовская бы нашла. Через своего агента. Не появись ты пару дней на работе – и Зинке свет перевернуть, как зубы почистить. Хоть кому-то ты нужна, пусть даже и «из чистого любопытства». Интересно, насколько бы их хватило говорить о том, что психолог Ларионова съехала с катушек и отравилась газом на чужой грязной кухне в подмосковных ебенях? Месяц? Два? А потом поутихли бы и только изредка вспоминали в своём пабе. Напившись… Или раньше?.. Хозяйка бы сюда явилась, проверить, не продала ли ты поломанный диван. И тоже бы позвонила агенту. Поинтересоваться, может ли она подать в суд на твой труп за то, что ты отбросила копыта на её территории… Невероятными путями женщина раздобыла синильной кислоты. И уже даже опробовала её на жалком подъездном котёнке с гноящимися глазами. Он только понюхал… Всё лучше, чем так жить… Это из Иркиных видений… Ту женщину убило сосулькой не для того, чтобы не дать нарушить заповедь «не убий», а за то, что она её уже нарушила. Никто не вправе распоряжаться ни чужой, ни своей жизнью. Ни даже жизнью котёнка. Все мы во власти всемогущей неслучайной случайности… Да, самое время, Санечка, побыть великим думателем. Это у тебя, дорогая, просто-напросто невроз. Недосыпание, переутомление и переживания. Триединство невротических предпосылок. И если ты не выспишься, не отдохнёшь и не перестанешь перегонять сырьё эмоций в денатурат переживаний, то психоз – в его самой кондовой клинической трактовке – тебе обеспечен!»

Сашка выпила рюмку, задышала сигаретой, налила себе полную чашку кофе – ту самую, её она забрала с собой, – достала блокнот и стала писать. Писала и черкала. Писала и черкала. До того начеркала, что переписала начисто, а то сам чёрт ногу сломит. Вырвала лист, положила его на подоконник и поставила на него сверху недопитую чашку кофе.

«Прекрасные рамы, чего уж там. Сифонит так, что и до зимы не дожить… Хотя нет. Какое там было развлечение у женщин русских селений? «Заклеивать окна». Мылом и бумагой, да? Ну, ближе к делу вспомнишь. Или в Интернете поищешь. «Как клеить окна»…Интересно, там будет хоть что-то на эту тему? Хотя, чего только в Интернете нет. И кого… Теперь даже и развлечься нечем. Ни книг, ни Интернета. Даже ноутбуком своим собственным ты, Санечка, не обзавелась. Заберёшь один из корпоративных в личное пользование. Не обеднеют!»

На Сашку навалилась страшная тоска. Первобытная. Родом из её сновидения.

«Ты – ничтожество. Неужели на свете на самом деле есть такие неприспособленные к жизни люди? Ты здорова. У тебя ничего не болит. У тебя есть специальность и неплохая работа. Может, нужен психиатр?.. Пойти сдаться? Но что у тебя, хотя бы в первом приближении? Маниакально-депрессивный психоз? Но где же тогда маниакальная стадия? Где она, блаженная потрясающая работоспособность и непреходящая эйфория?.. Невроз? Нет, не он и близко. Психоз?.. Не ту патологию назвали психозом. Психоз – это затопление создания, помещённого в не то пространство, не его временем. Неуместность – вот что такое психоз. Нас тут слишком много. Отыскать своих… своего… всё сложнее. Как в толпе внезапной эвакуации. А так хочется не спешить. Не метаться. Не выстраивать конструкций. Хлипких конструкций по современным технологиям. Хочется чего-то незыблемого, добротного. Навсегда… Как крепостная стена в Судаке. Чтобы на века. И от века в век чтобы совершалось так, как задумано. Без умысла. Умыслов. И помыслов. Все перепутались… Битком народу на планете, непредпочтительная страсть… Одноразовые люди надолго задерживаются рядом просто потому, что им страшно быть совсем одним. Они не ищут своего. Они прислоняются к чужому теплу. Просто потому что тепло… А потом – лгут, обманывают, потому что другой чужой недолго кажется своим…. Все изменяют друг другу, изменяют себе, выбрасывают на улицу собак, оставляют на дачах котов, важные фотографии хранят в гардеробной при сауне, а неважные развешивают на видных местах. Видное подменило собой важное… А надо всё не так… Надо… Перестань думать о ерунде. Если не можешь думать о не ерунде, расслабься… Соберись, тряпка! Как собираются многие другие…»

Но Сашка не могла собраться. И расслабиться естественным образом тоже не могла. Она просто пила водку ровно до тех самых пор, пока не поняла, что ей всё равно и она наконец-то может уснуть. Впасть в недолгое забытьё. Она, пошатываясь, дошла до диванчика и рухнула на него прямо в одежде.

И перед нею понёсся поток.

Ещё никогда он не был настолько силён… Настолько, что хотелось в него войти. Пусть раздавит, поглотит, и пусть будет ничто. Если уж нельзя дойти до той стороны… Не надо уже вечно спокойного неумышленного бога. Никого не надо, если уж нет того, кто первым шагнёт навстречу, не боясь, что его раздавит… Если кто-то первый, а не многий другой, то тогда и тебе не страшно. Никогда не страшно, ни в каком потоке.

Сашка впервые была спокойна в сновидении… Очень спокойна… Она уже собралась шагнуть в поток. Не от бесстрашия, а от безнадежности. Как вдруг откуда-то со странного не то неба, не то бездны этого бесконечно изменчивого и бесконечно же незыблемого пейзажа раздалась пронзительная настойчивая трель… Сашка посмотрела вверх и… проснулась. Звонили в дверь. Она решила не открывать. Гость был настойчив. Перестав трезвонить, он стал стучать в дверь. И обрёл голос:

– Саша, если ты не откроешь дверь, я её выломаю!

«Митя!»

Она подскочила и поднеслась к двери.

«Многоэтажная клетка, где все друг у друга на виду, на слуху и в прочей доступности для чужих органов чувств… Отвратительно! Массовая культура вуайеризма, сопровождающаяся вынужденным эксгибиционизмом. Хотя, судя по тому, насколько сейчас в моде психодрама, желающих показать стало куда больше, чем любителей посмотреть…»

– Митя? Как ты меня нашёл… – тихо отозвалась, наконец, Сашка.

– Старуха Югова обзавелась отвратительной привычкой лазить в чужие сумочки, спасибо ей.

– Да? Ужасно! Но я сама виновата. Митя, я не могу тебе открыть. Я отвратительно выгляжу, я… я гадко пахну. И тут… Тут так страшно, так неуютно. Мне стыдно. Я не могу открыть.

– Открой немедленно. Я не шучу. Я выломаю дверь, – он не отступал и, судя по тону, «выломаю дверь» в данном случае была вовсе не угроза, а обещание.

«Ну и пусть. Пусть увидит твоё убожество и раз и навсегда уберётся из твоей жизни!»

Она открыла. Молча кивнула ему, мол, проходи. Сам напросился. Он обнял её, она не ответила. Он поцеловал её в лицо. Она отвернулась. Вырвалась. Он выпустил.

Глупые люди. Глупые-глупые несчастные-несчастные люди.

– Проходи. Хочешь – на кухню. Хочешь – в комнату. Тут везде одинаково плохо.

– Почему, почему ты ничего мне не рассказала?

– Что я должна была тебе рассказать? Что я сняла квартиру? Такое «чудо» случается ежедневно с тысячами людей. Со многими и многими другими.

– Всё. О себе, – он пропустил укол. А зря. Уж лучше бы орал или извинялся.

– Митя, ты не спрашивал. И сам ничего не рассказывал.

– Собирайся!

– Куда?

– Ты живёшь у меня.

– Я уже жила «у меня». У дуба, у ясеня, у этого самого дяди Васиного. Что изменится от того, что я буду жить у Дмитрия Югова? Я хочу жить у себя.

– Сашка, прекрати. Я понимаю, что я тебя обидел. Фрося мне столько всего наговорила, что я почувствовал, что любое моё слово… А надо было просто говорить. Говорить с тобой.

– Поздно уже. Сразу не сказал, а теперь – поздно. Да и вообще. Искусственно это всё. Не перескажи тебе Ефросинья Филипповна мой бред, нанесенный ей от усталости, нервозности и хронического недосыпания, ты бы и не поинтересовался… Ну, баба и баба. Ещё одна. С тараканами чуть позабавнее, чем у других.

– Это не так. Зря ты злишься.

– Так, не так – какая разница? Да, я злюсь. Так что уходи. Просто уходи подальше от моей злости. Можешь даже плюшевого медведя себе оставить. Он добрый. Можешь его на помойку выкинуть. В конце концов, он всего лишь плюшевый. А я – всего лишь злая, неувязанная баба тридцати трёх лет от роду. Приду в себя и начну жить нормально. Как все они живут.

– Саша, я свяжу тебя, посажу в машину и всё равно вывезу из этого клоповника!

– Сегодня вывезешь. А завтра мы или поссоримся из-за ерунды или ты станешь таким, как все. Или окажется, что я такая, как все. Ты – просто в очередной раз влюбился. Или – что вероятнее – испытываешь страсть. И что? Что мне делать потом? Всё начинать сначала, но уже в тридцать четыре? В сорок четыре? Я не хочу… Ничего не выйдет. Возможно, встреться мы в мои семнадцать и твои девятнадцать… Но нет. Раз тогда не встретились, значит, и не должны были. Митя, уходи. Не заставляй меня плакать, кричать и… Пустое это всё. Ты очень хорош. И у тебя есть своё место. И в своём месте – своя собака. К тебе приходят твои дети. Или ты сам к ним ходишь – я не знаю. И знать, если честно, не хочу. Потому что они – твои. И они всегда будут твоими. А я – ничья и нигде. Вокруг меня нет ничего. И у меня нет ничего своего. Мир упаковочной стружки… И разгрести её я обязана сама. Уходи, иначе я лопну. Всё, что бы ты мне после всего этого ни предложил, будет инициировано. Мною. И твоим чувством вины или ответственности. А эти чувства – псевдочувства. Они привиты. А настоящее должно быть естественно. Инициированное от естественного отличается, как кислотный дождь от грибного.

– Сашка, я ничего слышать не хочу. Я, правда, просто свяжу тебя, запихну в машину и увезу отсюда.

– Давай не сегодня, ладно? Если я тебе так нужна – не сегодня… Если действительно нужна и чувства не псевдо – потерпишь, подождёшь, – Сашка истерично хохотнула. – У меня в сновидении сидит кто-то слишком терпеливый. А у меня уже кончается терпение. Там, во сне. И здесь, с тобой. Уходи.

– Ты настаиваешь?

– Да.

– Хорошо. Сегодня я уйду. Но завтра я приеду.

«Свяжу… Запихну… Увезу… А сам взял и уехал… Проблема любого потока в том, что никто не хочет шагнуть в него первым. Но ведь это не проблема потока, не правда ли? Это проблема тех, кто не хочет сделать шаг. Потоку вообще всё равно. Он был, есть и будет всегда. Даже тогда, когда не останется уже никого – ни шагающего, ни бегущего, ни галопирующего, ни ковыляющего, ни ползущего…»

– Хорошо. Приезжай завтра.

– Тебе что-то нужно сегодня?

«Да. Ты. Но говорить тебе я об этом не буду. Я не должна говорить. Ты должен знать. Если ты – это, конечно, ты. Единственный потерянный свой, а не очередной найденный чужой…»

– Да. Покой. У меня всего лишь невроз. Он лечится проще простого: покоем.

«Скажи. Просто скажи. Произнеси вслух, даже если ты ещё не знаешь. Скажи мне, что ты меня любишь. Мне так давно этого не говорили… Шагни…»

– Саша, с тобой всё будет в порядке?

– В полном.

– Пожалуйста, не выходи никуда до завтра. У тебя всё есть?

– Более чем.

– Хочешь, я заночую в машине?

«Я буду печь пироги, Василий… «Не выходи»… Вот так мы все и живём. Не выходя за рамки…»

– Нет. Со мной всё будет в порядке. Я никуда не выйду до завтра. Уходи. Прошу тебя.

Сашкин мир начал превращаться в камень.

Будь тут старый эрдель Фёдор, он что-нибудь придумал бы…

Примерно часа в два ночи Фёдор сперва растрепал в клочья плюшевого медведя, а потом укусил хозяина, колотящего свою дурацкую грушу. И мучительно завыл. Митя опешил настолько, что даже не ударил пса. Не наказал. Он кубарем скатился по лестнице вместе с собакой, сел в машину, куда стремительно запрыгнул Фёдор через водительскую дверь, и поехал к Сашке.

Но Сашки в квартире не было. Дверь была приоткрыта. Митя вошёл. Всё, что он успел, – схватить листочек из блокнота, лежавший на подоконнике. Мельком проглядел. Нет. Никаких глупых записок. Просто стихотворение.

Фёдор лихорадочно тянул хозяина за брючину.

– Веди. Я тебе верю.

Митя подобрал Сашкину сумку, брошенную на полу в коридоре. Эрдель стремительно вынесся из подъезда и лихорадочно потрусил по улице, пригнув бородатую морду к земле. Югов просто бежал за своим верным псом. Долго. До самого выезда из города-спутника. До шоссе, на пересечении которого с второстепенной дорогой, была авария. Пострадал пешеход. «Молодая женщина. Примерно двадцати пяти лет. Документов при себе нет».

– Тридцати трёх, – сказал Югов группе гаишников и врачей «Скорой», вяло переругивающихся между собой на предмет того, должны ли эскулапы дожидаться «труповозки» лично или достаточно оставить гаишникам заключение.

– Вы кто, гражданин? – строго спросил Митю молоденький милиционер, не совсем ещё привыкший к реалиям своей работы. – И заберите свою собаку немедленно! Какое кощунство! Совсем люди в скотов превратились!

Фёдор облизывал Сашке лицо. Точнее лицо того, что было Сашкой.

– Фёдор, ко мне! Дмитрий Югов. Я… жених этой девушки, – Митина неудержимая энергия вдруг вся куда-то пропала. Вместе с неистребимой жаждой жизни и всем остальным. Ухнула в тартарары. Осталась только внезапная ясность минимально необходимых действий.

– Так вы её знаете? – к Мите подошёл мужчина постарше званием.

– Да. Александра Ларионова. Моя невеста. Вот её паспорт, – он достал из сумки документ и протянул его представителю органов.