Психоз Соломатина Татьяна
«Время тикает, Санечка. Вперёд, на поиски самостоятельного угла. Времени совсем не осталось. Югов, конечно, прекрасен. И всё тут чудесно обустроил. Мило. Как раз так, как тебе когда-то хотелось обустроить дом, который наивно полагала своим, несмотря на не своего человека. Кошки из тебя не вышло. А суке-собаке грозит стать бездомной. У Югова уже есть пёс. И никаких предложений…»
У Мити Югова был такой же недостаток, что и у Сашки: он никогда не проговаривал вслух цепочку своих размышлений. До поры до времени – до самого результата – оставляя их при себе. Или и вовсе оставляя их при себе навсегда. Результат уже получен, так какой смысл говорить?
«Доброе утро, любимая! Прежде чем ты выпьешь этот прекрасный кофе с этими поджаристыми тостами, я расскажу тебе, как, встав на полчаса раньше тебя, я перемолол кофейные зёрна в ручной мельнице, подаренной мне упрямой тёткой, затем насыпал кофейный порошок в джезву, залил холодной водой и, не доводя до кипения, дал три раза подняться и опасть, подняться и опасть, подняться и опасть… Затем… Чушь собачья!»
Фёдор удивлённо переводил взгляд с Мити на Сашку. И вдруг зашёлся в надрывном мучительном лае.
«Иногда лучше брехать, что дурной, чем не понимать друг друга из-за молчания!»
– Ты чего, балбес? – рассеянно потрепал его за холку Митя. – Я же тебя уже проветрил.
Эрдель обиженно стряхнул Митину руку, ласково лизнул Сашку в колено и ушёл в коридор.
– Что это с ним?
– Может, он просто хотел сказать, что это как раз не с ним… Целая наука есть – зоопсихология… Но мне уже и правда пора, Митя.
– Я подвезу тебя.
– У тебя есть машина? – удивилась Сашка.
– Я похож на человека, у которого может не быть машины? – несколько даже обиделся Митя.
– Ах, ну да… «Из чего же, из чего же, из чего же сделаны наши мальчишки?!»…
Московское дождливое сентябрьское утро добрым не бывает. Особенно если ты лишена дара понимать без объяснений. А он – среди многих и многих даров – лишён элементарного понимания того, что женщине объяснения – иной раз самый драгоценный дар. И не получив этого, такого копеечного, сокровища, она становится злой, как сука. Как настоящая бездомная сука. От страха.
«Бездомная, но отныне страшно гордая сука Ларионова отправляется на поиски собственной будки! Она научится быть смелой, самостоятельной и независимой собакой!.. Но ведь собаки, Санечка, не бывают независимыми…»
Пока Митя молчаливо выруливал в московских пробках, Сашка от души поиздевалась над его джипом.
– Это что-то личное? – не выдержал он на одном из светофоров.
– Это общественное бессознательное, – немедленно парировала она.
Он подвёз. Он открыл дверь. Он проводил до парадного подъезда особняка, где гнездовалась компания «Психоз». Поцеловал в губы. И сказал: «Удачного дня!»
Подождав, пока он отъедет, она прикурила сигарету, затянулась глубоко пару раз и вышла под заунывные струи дождя.
Она не плакала. Она промокала насквозь.
Одиннадцатая глава
Встряхнуться. Надеть лицо. Заняться текущими делами: ответить на письма, сделать пару «важных» звонков, дать распоряжения «команде тренеров», просмотреть подготовленные ими материалы, сходить к главному. И заняться квартирой.
Югов позвонил ближе к вечеру. Пригласил поужинать в ресторан «за углом». Сашка отказалась. Он не спросил почему. Она ничего не стала объяснять.
– Завтра?
– Что завтра?
– Завтра ты поужинаешь со мной?
«Если бы ты был умный, ты бы попросил просто меня. А не поужинать завтра. Если бы я была умной… Этот вариант не рассматривается!»
– Сашка, не молчи. Завтра?
– С удовольствием, Мить.
После осмотра берлоги с липким линолеумом и ламповым телеприёмником Сашка отправилась к Ирке. Даже не потому что хотела поболтать с близким человеком, а потому что не хотела ночевать на Вовкиной территории. Заехала только собрать кое-какие личные вещи. Если вдруг «война, эпидемия, снежный буран» в голове или на планете – их всегда можно оставить у подруги на хранение. Это её точно не стеснит.
«Земную жизнь, пройдя до половины» ничего та Санечка, не накопила. Разве что пару выходящих из моды порток и обувки мешок. Съезжай с просто Вовиной квартиры Зинка Грабовская, она даже встроенную стиральную машинку выдрала бы. Не говоря уже о компьютерах, шкафах и кроватях. Но ты – не Зинка. Хорошо это или плохо? Ни то и ни другое. Ты – не она. Если будет что-то в жизни – оно будет своё. А «мелочь по карманам тырить» – это не для нас, Санечек Ларионовых!»
– Мне интересно, тут только прослушка или ещё и видеонаблюдение?
«У тебя паранойя, Санечка. Дядя Вова не стал бы тратиться! Зато дядя Серёжа запросто мог влепить, пока ты в душе полоскалась, это же его хлеб с маслом. Ну, тогда…»
– …общий привет! Пока-пока, дорогие стены. С вами было не так уж и плохо. Я ещё забегу к вам. Вернуть Ларисе ключ от щитка. И ключи от двери – вашему настоящему хозяину. Книги вот ещё. Даже не знаю… Покупала их я. Но на их деньги. Но на свой вкус. Но на их деньги. Пусть тут и остаются, бог с ними. Если у меня всё будет хорошо – будут и книги. Не настолько я сильна, чтобы обременять себя сейчас ещё и тяжеловесным… Чуть не забыла! – Сашка пошла в ванную комнату и вытащила из «тайника» для хозяйственных средств флакон дорогущих удушливых духов.
У Ирки было как всегда хорошо. Любящий Боря. Смешливая Юлька. Вертящаяся под ногами дворняжка Джульетта. И мирно правящая всеми своими мудрая, чуть ироничная, красивая, большая яркая Ирка.
– Ты меня не удивила, дорогая! – подруги давно не сидели вдвоём за полночь. – Это должно было случиться.
– Что именно из перечисленного? – уточнила Сашка.
– Всё. И все. И предложение просто Вовы. И пропозиция дяди Серёжи. И Митя Югов.
– Ирка, ну ладно, ты меня не видишь. Ну, загляни чуть-чуть в Митю Югова.
Смирнова молчала. Сашка ждала.
– Нет. Не могу. Я могу заглянуть в его прошлое. Но в будущее лишь бы… Нет. Не буду я туда смотреть из любопытства. И о прошлом не буду тебе рассказывать. Или сам, или всё это бессмысленно.
– Ну, Ирочка, Ирунечка, Иришечка! – заныла Сашка.
– Прекрати! Это всё куда серьёзнее, чем ты можешь себе вообразить. Смотреть в чьё-то будущее – означает намеренно его изменять. Планировать. Ты смотришь в программу завтрашних телепередач. Там, к примеру, твоя любимая завтра в двадцать ноль-ноль. И ты уже переписываешь завтрашний день. Неосознанно. Держа в уме эти завтрашние восемь вечера, не заезжаешь к троюродной бабушке после работы, хотя у неё тоже есть телевизор, но она же не даст насладиться в тишине и покое. Отправляешься домой поскорее, не меняя привычного маршрута. А на конечной станции этого самого маршрута – теракт. А не оглядывайся ты на эту передачу, не мелькни она у тебя перед носом и не закрепись она в твоём сознании – ела бы диабетические конфетки с дальней родственницей. Это всё, конечно, примитивно… Но я уже однажды придумала этот пример с телевизором для наглядности. Так уж им и пользуюсь, прости. Иногда «телевизор» надо просто выключить, как бы тебе ни хотелось просмотреть ту или иную «передачу». Этому я, слава богу, научилась.
– Что мне делать, Ирка?
– Ничего. Начала искать квартиру? Умница. Теперь скажи Югову, что ты его любишь.
– Не могу. Во-первых, я уже ни в чём не уверена. Мне, конечно, с Юговым очень хорошо, но… У него просто такой архетип – с ним любой будет хорошо. Или будет казаться, что хорошо. Я боюсь перепутать чувства с иллюзией чувств. Я в себе не уверена, что уж о нём говорить… Был муж, были какие-то недолгие лёгкие романы. Потом был Пятиугольников. Вот появился Боровиков. У меня же уже начинает появляться устойчивое отвращение ко всему мужскому роду. Вот только твой Борька нормальный. Любит тебя.
– Я, между прочим, сама сказала ему, что мы будем вместе. В первый же вечер, как только увидела. Он был, напомню тебе, женат. Мало того – на вечеринке присутствовал с супругой.
– Ну, вот… А говоришь – программировать нельзя, – Сашка прищурилась.
– Ты не путай, дочь фараона с чёрт-те кем! – рассмеялась Ирка.
– И чёрт-те кто – это, конечно же, я, да?
– Ну, не я же. А во-вторых?
– А во-вторых, я просто не могу это сказать первой. Не могу. «Митя, я тебя люблю!» Ужас!
– В чём ужас-то?
– Я ему: «Митя, я тебя люблю!», – а он мне, приподняв эдак иронично левую бровь: «Как замечательно!» – и…
– Нелюбимым три пары тапок не покупают.
– Любимым говорят о любви.
– Может, он тоже не может сказать это первым?
– Ну и дурак.
– Позиция принципиальная, да. Потому и глупая. Узнаю брата Сашку. Боишься слов, сосредоточься на быте, дорогая.
– Ладно. Я уже изо всех сил стараюсь.
– Вот и умница.
– Но завтра я ужинаю с Юговым.
– Хорошо поесть за мужской счёт ещё ни одной бабе не вредило!
– Девочки… – всунулся в кухню Боря, – не хохочите так громко, ночь на дворе!
– Ночь!!! – проорала Ирка в открытую форточку. – Чего ты там делаешь, на дворе? Заходи на огонёк!!!
– Вот хулиганка! – Боря с умилением посмотрел на жену.
– Не волнуйся, сейчас мы будем спать. А пока закрой дверь с той стороны! – она сделала «страшные» глаза, и милый добрый мануальщик со смешной еврейской фамилией быстро растворился в темноте коридора.
«Вот бы и тебе так. Чтобы вот так же смотрел много-много-много лет…»
– Сань… – так подруга называла Сашку очень редко. Только когда хотела сказать что-то очень важное.
– Что?
– Твой Митя, насколько я разбираюсь в людях и мужчинах, очень гневлив. Гнев – это не злость. Гнев – это цунами. Стихия. Волна прошла, всё так же лазурны небеса, но пляж уже безлюден, а полоса, застроенная симпатичными отелями, – уже всего лишь груда строительного мусора. Будь осторожна.
– Он не причинит мне вреда, не волнуйся… Пойду приму душ. Ты же ещё, как обычно, будешь курить одинокую сигарету с одиноким кофе, да?
– А как же! Надо же мне перед сном стряхнуть во вселенский дихлофос всех ваших тараканов.
Сашка подошла к подруге, обняла её и поцеловала.
– Спасибо тебе. На самом деле, все эти годы…
– Ты что, прощаешься со мной? Решила вынюхать смертельную дозу клея? Без глупостей мне только. Прокляну так, что при следующем воплощении только и будешь, что клеем торговать крупным оптом! Всё, иди в свой душ. Дай мне побыть одной.
Спала Сашка долго, глубоко и без сновидений. Ирка не могла ни предсказать, ни вмешаться в её судьбу, но управлять энергопотоками любого человеческого тела она умела.
В третьем часу ночи Смирнова прокралась к холодильнику и налила себе полстакана водки.
– Ты чего? – Борька спросонья выскочил за ней.
– Это как колтуны у персидского кота. Легче обрить, чем распутать и вычесать… Бедная девочка, – Ирка залпом выпила. – Зачем я ей? Точнее – она мне? Жадничает бабка. Не показывает «программу телепередач на завтра». Сашка меня сегодня обняла и…
– Что?
– Не знаю… Глупости. Идём спать.
Завтрашний день Сашка почти весь провела с агентом Грабовской. Благо в очередном семинаре-тренинге для начинающих «ловцов душ» её занятие было первым.
«Весь день» вовсе не значит, что было просмотрено много «объектов». Напротив – один-единственный. Но дама сперва опоздала. Потом они с Сашкой долго стояли в пробке на выезде.
– Электричкой куда быстрее! – убеждала квартирный агент. – Зря вы и сейчас на такси тратитесь, – всем тётка была хороша, но только очень-очень болтлива, – туда-сюда на такси не наездишься. Разорительно и по деньгам, и по времени.
– Даю вам слово чести ездить отныне только электричкой! – по-пионерски бодро отрапортовала Сашка. Спутница надулась.
«Ну и чего ты на тётку пар спускаешь? Зато теперь она молчит. Есть эффект!»
Но не надолго. Есть такие неумолчные дамы, комментирующие любую пролетевшую мимо муху. Правда, теперь она стала обращаться и к таксисту. Под их неумолчное обсуждение происходящего на дороге Сашка поняла две вещи: только этот таксист и эта агент в этом городе и этой области умеют водить машины, все остальные – чайники; если бы этот таксист стал мэром – в этом городе (и/или – губернатором этой области) здесь бы наступил рай земной. Когда они стали обсуждать президентов – отечественного и американского, – Сашка наконец-то погрузилась в собственные мысли.
«А не удивить ли всех разом, включая себя? Взять да и выйти замуж за Пятиугольникова! Оговорить «на берегу», сколько в месяц на тряпки, сколько – на развлечения. По вторникам и четвергам – совместный завтрак. В пятницу – ужин. Субботу отбить на одинокие прогулки… Или к Боровикову? Такой милый. Особняк, опять же, с прислугой, судя по всему. А дядя Серёжа – так, наездами, поговорить о доброзле и жизнелюбви. Чем не вариант? Да ещё и воздух чище. Что расположением, что отсутствием постоянного присутствия, м? Работу брошу. Для развлекухи поступлю в заочную аспирантуру. Темку какую-нибудь удумаю. Вроде: «Параллельная работа разных сенсорных входов: приоритетное выделение важности потерь”… Галиматья… Можно ещё, например, становиться всё образованнее и образованнее. На тот случай, если стройная блондинка превратится в оплывшую седую фрю. Компенсаторный механизм, так сказать. Заканчивать и заканчивать факультет за факультетом того же МГУ, чем не занятие? В перерывах – разводить для дяди Серёжи карапузов на этой прекрасной загородной «ферме». За каждого – караты по восходящей. Вплоть до эксклюзивной бриллиантовой диадемы «Почётная свиноматка»…»
Тем временем агент с таксистом уже опросили всех встреченных местных, где находится такая-то улица. Большинство равнодушно пожимали плечами. Пока одна словоохотливая старушка не рассказала в подробностях не только, где эта улица, но и где этот дом.
«Есть два вида старушек: всегда благостные и всегда злобные. Если доживу до такого возраста, хотелось бы быть благостной… Судя по предполагаемой топографии – топать от гипотетической «берлоги», что до автобуса, что до электрички, – немало!»
Решение жить абсолютно самостоятельной жизнью как-то осунулось. Уже не таким ужасным стал казаться характер просто Вовы, да и подлость дяди Серёжи начинала съёживаться до размеров разумного подхода к сложившимся обстоятельствам. Югова хотелось видеть. Хотелось понять.
«Ничего конкретного…»
Сашка была уже подготовлена к «отличному состоянию» прошлым просмотром. Тут было примерно то же самое. Только дворик уютней и дом – кирпичный.
– Очень приличный дом. Очень приличные соседи, – распиналась тем временем хозяйка. Больше перед агентом, чем перед потенциальной съёмщицей. – Я бы так дёшево не сдавала, но мне очень срочно. Да и мне вас порекомендовали как приличного человека. Я очень аферистов боюсь, очень!
«Эх, добрая женщина. Это же классика жанра: все аферисты удивительно приличные с виду люди!»
– Саша, ну как вам? – поинтересовалась агент. – Это уже правда минимальная цена. Без всяких. К тому же – без коммунальных услуг.
– Ой, да. Я сильно боюсь, что вы что-то перепутаете или вовсе книжки потеряете, а я потом ходи, стой в очередях на перерасчёты, и всё остальное. Вы же тут ничего не поломаете? – хозяйка так резко сменила тему, что даже агент не сразу поняла. Сашка же только недоумённо оглянулась, что здесь можно сломать? Древнюю, как экскременты мамонта, газовую плиту на кухне?
– Диван старый, так вы его не раскладывайте. Так спите. Бачок в унитазе протекает. Это ничего страшного, только шумит. Не пугайтесь.
– Всё равно, – сказала Сашка, – уже всё равно. Больше я таких походов не выдержу. Мне и двух хватило. Судя по всему, сдаваемые за такие суммы «дворцы» похожи друг на друга, как семечки в подсолнухе.
Ещё около часа хозяйка пыталась читать бумажки, заполненные агентом, требовала зачем-то цветную ксерокопию Сашкиного паспорта, просила агента разъяснить, по какому суду и как (и сколько) стребовать со съёмщицы Ларионовой, если она, к примеру, вырвет из стены розетку с мясом или вдруг поломает многострадальный диван? После – в пятый раз лихорадочно просматривая бланки с печатями агентства – отказалась подписывать договор сроком на полгода. Только на год. Агент пыталась урезонить эту квочку, что-де через полгода она может сдать свою халупу дороже. Нет, та упёрлась в год. Сашка пожала плечами. Агент переписала договор.
– Ну, вот… – сказала владелица.
– Давайте ключи! – агент была нетерпелива. В отличие от внезапно утратившей волю Сашки.
– Ну, я не знаю…
– Вам передали деньги за полгода. Не за два месяца, а за полгода!
– А вдруг они фальшивые?
Втроём они ещё прошвырнулись до ближайшего пункта обмена валюты.
– Давайте! Ключи!
– Ой, я ещё забыла показать вам, как открывать краны в ванной.
Они снова вернулись в квартиру. Тётка показала, как открывать краны.
– Я здесь буду жить одна, я надеюсь? – вяло промямлила Сашка. – Или вы отдаёте ключи, или возвращаете деньги.
Наконец, они расстались. Сашка снова поймала такси.
«Сейчас ты не перенесёшь электричку. Как же они достали, эти люди – сгустки энергетики копеечных супермаркетов!»
– Вы, Саша, построже с ними, хозяевами этих квартир. Эта просто первый раз сдаёт. Она боится, потому и нудная. А так-то эта – безопасная. Картошку мешками у вас на балкончике складывать на хранение не будет и племянника из Витебска на пару месяцев подселять тоже не станет.
– Что, и такое случается?
– Ох, Саша. Ещё и не такое случается.
– Сколько я вам должна?
– Нисколько. Я всё взяла с этой тётки. Чисто из вредности. Достала она меня, особенно когда потащила в обменник. Я-то, слава богу, настоящие доллары на ощупь в темноте от фальшивых отличу. Так нет, надо было тащиться по лужам. Так что вы не церемоньтесь. Будет слишком часто заявляться с «проверками» – смело гоните взашей.
– Она же хозяйка квартиры.
– Да. Но она её сдала. Внимательно прочитайте договор найма. Один раз. Я такой неопытной самый противный подсунула. Вы имеете право на ремонт сантехники, электричества и газовой плиты за счёт хозяйки.
– Это вам! – Сашка, опомнившись, достала из сумочки духи.
– Да что вы! – у тётки загорелись глаза. – Я же знаю, сколько они стоят…
– Раз дарю, значит, могу себе позволить. Подарить. – Сашка хохотнула. – Берите.
Ту не пришлось долго уговаривать. Расстались если не родственницами, то самыми добрыми приятельницами. Сашка пообещала, что коль скоро она решит приобрести особняк, внезапно разбогатев на продаже вырванных из хозяйских стен намертво закрашенных розеток, то обратится только и только к агенту «от Грабовской».
Сашка была страшно опустошена. Куда идти? К Ирке? У Смирновых, в конце концов, своя жизнь. Злоупотребление дружбой ведёт к неблагоприятным последствиям. Нет, в сегодняшнем настроении «грузить» Ирку, и без того ежедневно окунающуюся в чаны с чужим дерьмом, не хотелось.
Грабовская? Нет, только не это! Лучше подъезд. Нет-нет, и накормят, и напоят, и даже информацию попытаются выудить под видом сочувственной беседы. А Грабовская это отлично умеет. Хирург и другому хирургу аппендикс вырежет ничуть не хуже, чем бомжу с улицы. Так что «и стол и дом», как минимум на ночь, Зинка обеспечит, но… Но что потом будут говорить на работе? И главное, как и сколько!
Митя? Он уже сказал своё «завтра». И больше не звонил. Значит сегодня она, Сашка Ларионова, ему не нужна.
Почему она не осталась в снятой квартире?
«Там было так страшно и одиноко…».
Она и не заметила, как подошла к дому… старухи Юговой. Называть его своим или Вовкиным не получилось. Но подошла-то по привычке? Моторика. Страшная вещь. Мало того – подошла. Зашла в супермаркет. Купила – нет, сегодня не день плоской фляги – полноценную бутылку виски. Литровую. Банку красной икры. И пачку сигарет. «На автомате» обогнула дом и чуть было не зашла в «свой» подъезд.
– Привет, соседка сверху! – окликнул её Лёха.
– Здравствуйте, Хлебников.
– Что-то тебя давно не видно?
– Я здесь уже почти не живу, Алексей.
– Чё так?
– Замуж выхожу.
– За белый джип или за чёрный?
«Их бесцеремонность может сравниться только с их наблюдательностью. Ладно, он хороший парень, этот Лёха Хлебников, чего его обижать зря?»
– Я ещё не решила.
– Ты пока решаешь, пацаны там друг другу не поотрывают чего?
– Нет, Лёш, они не такие.
– Я бы свою ни с кем не делил. Разок бы налево сходила – ладно. По молодости бы простил. Мужика, конечно, потёр бы слеганца мордой об косяк – чтоб не повадно. А её бы простил…
– Спасибо, Лёша, вам за тот свет. Я пойду.
– Да было б за что. Чёрная, кстати, отлично пошла. Моя хотела заныкать – типа, на праздник подружкам пыль в глаза пустить, да сколько там того праздника ждать…
– Вы очень мудрый человек, Алексей. И светлый.
– Да ты чё, будто навсегда прощаешься? Про то, какой я, на краю могилы скажут, я пока так, без названий проживу. Хотя да, я умный, – Лёха горделиво подбоченился. – И я тебе вот такой умный вещь скажу: ты, даже если навсегда, всё равно всегда так говори своё «пока», как будто завтра же увидимся. Даже если оно последнее. Тогда жизнь будет казаться как бы вечной, понимаешь? «Пока» – и никаких слюней.
– Пока, Алексей! – Сашка улыбнулась ему. – Это вам. – Она протянула ему бутылку виски.
– Крутая самогонка? Вот это дело. Возьму. Вижу, что от души. Пока, соседка!
«Раз уж ты здесь, то никто не мешает тебе зайти к старухе Юговой, сказать ей «Привет!».
– Здравствуйте, Ефросинья Филипповна. Извините, я без приглашения, – Сашка лихорадочно выдумывала, чтобы такое сказать в оправдание своего внезапного визита. – Мы знакомы всего неделю, но так вышло, что сегодня мне не у кого переночевать, кроме вас. Вот! – выдохнула Сашка, развела руками и улыбнулась.
«Как глупо!»
– Как так негде?! А впрочем… Этого всё так же разъедает его упёртая гордыня? – пробормотала Югова себе под нос. – Заходите, юная барышня! Я очень рада вас видеть! Я когда-то уже спала несколько лет в одной комнате с взрослеющим подростком, так что приютить под своей крышей воспитанную девушку для меня будет сущим удовольствием. Проходите, не стесняйтесь, мойте руки, умывайте лицо, будем пить чай с лимоном и болтать обо всём на свете.
Первые полчаса Сашка держалась, стараясь сохранить лицо в обрамлении вечно полушутливого тона. Но Ефросинья Филипповна была отнюдь не глупа. И в силу возраста уже могла не опасаться обвинений в бестактности.
– Сашенька, что случилось? – спросила она. И в её вопросе не было ни тени бабского любопытства, ни отблеска жалостливого сочувствия. Ничего такого. Ефросинья Филипповна спросила так, как последний раз Сашку спрашивала ещё живая бабушка. «Сашенька, что случилось?» – спрашивала бабушка совсем маленькую Саньку, упавшую с велосипеда. Спрашивала, чтобы отвлечь от боли, а сама уже доставала перекись, зелёнку и бинт. И Санька, захлёбываясь, начинала сбивчиво рассказывать про «что случилось». «Я ехала с горки… Денис давно умеет… А я… А они смеялись… Потому что я боялась… Я и поехала… А велосипед… А они снова смеялись…» И бабушка всегда очень внимательно и серьёзно слушала и совсем-совсем не смеялась. А бабушкины руки тем временем откручивали пробочки, наматывали на спички ватные турунды и умело бинтовали Сашкину коленку. И совсем не так страшна становилась шипящая пузырящаяся перекись («И почему она в пузырьке такая спокойная, а на воздухе с ума сходит?»). И даже ожидаемый, но всегда неожиданный укус зелёнки не так уж и зубаст, потому что бабушка прогонит его, как ветер мошкару. И ходить с перебинтованной коленкой – это даже красиво. Потому что бабушка умеет так бинтовать, что никогда-никогда не съедет, даже если снова влезть на велосипед, чтобы снова и снова упасть.
– Сашенька, что случилось? – спросила старуха Югова. И молодая женщина Ларионова вдруг, судорожно всхлипнув, начала рассказывать, захлёбываясь в бессвязных словах.
О том, что родилась и росла. И были мама с папой. А потом их не стало, и это было ужасно. Потому что, пока они были, всё было прекрасно. Даже их скандалы. А когда их не стало – ей, Сашке, стало совсем-совсем пусто. И страшно. А потом она привыкла. Как привыкают люди жить без руки и ноги. Привыкают, но всё равно испытывают мучительные фантомные боли. Особенно по ночам. Настолько мучительные, что даже заснуть страшно. Потому что она знает одного безрукого… Ну, почти безрукого… Ему сделали пластику… Филатовский «стебель»… Реконструкцию… Это не важно сейчас, потому что просто для примера к слову пришлось. Вот он, этот, с почти конечностью, иногда, когда перед самым сном уже вроде расслабленный и довольный, как бы в полудрёме мог потянуться реконструированной рукой за бутылкой минералки на полу у кровати… Как живой, настоящей рукой, понимаете? Совершенно выключив из сознания, что там не пять пальцев, а такая вот… клешня… И ею никак не ухватить эту бутылку минералки, как любому другому нормальному человеку – без проблем. И всё! Добро пожаловать в ад! Потому что вслед за всего лишь призрачным ощущением здоровой руки вспыхивает натуральная здоровенная физическая боль в том, чего нет. Кисти – нет. А боль – есть. И уже нет ни хорошего настроения, ни красивых звёзд в ночном небе, ни родных, ни близких, ни любимых – только боль. И получается, что тело твоё внезапно снова оказывается конечным, а боль – бесконечна. Так вот было и у Сашки, когда родители… Ты засыпаешь и уже в полудрёме зовёшь: «Мама…», потому что хочешь пить или просто так… А никакая мама не приходит, только бабушка. И ты вдруг понимаешь – снова и снова! – что мама уже никогда не придёт. И это так больно… Мамы уже нет, а тебе так больно, как будто она есть, просто никогда больше не придёт. Мамы нет, а боль есть. И ты ещё и говоришь бабушке гадости, как тот дурак, с рукой… Как будто бабушка или звёзды на небе виноваты в том, что мамы больше нет. Или папы… Или руки… И только плюшевый медведь один всё понимает. Потому что он – единственная связь с миром мамы и папы. Именно они его купили тебе как-то раз в дурацком Луна-парке… Папа сердился-сердился, что не может его выиграть, и ещё сердился, говоря, что тут все прицелы сбиты… И потом мама, подмигнув тебе, пропадает «за кулисами» тира и выходит с плюшевым медведем под мышкой, пряча кошелёк в сумочку. И папа смеётся и говорит, какая у него умная жена, в отличие от него, дурака. И что сбитый прицел – это не так уж и плохо, потому что убивать из-за плюшевых медведей картонных зайцев или ломать чью-то мельницу очень нехорошо. Потому что они, Ларионовы, пацифисты. Ты так запоминаешь всё это – дословно-дословно! С каждой смешинкой, с каждым движением. Это навсегда остаётся в тебе. Неизменный снимок. Негатив. И ты печатаешь и печатаешь копии, потому что нет уже их, настоящих. Только твоя память, работающая в режиме сбесившегося ксерокса…
…А потом и бабушки с дедушкой нет. Нет больше никого, кто пролил бы тебе на коленку перекись. И та, разозлившись, что её вытряхнули из спокойного убежища за затемнённым уютным герметичным стеклом – прямо в мир, шипит и пузырится и, наконец, скисает, смешиваясь с кровью, и превращается в розовую пену…
…И тебе так страшно, так страшно… Как будто ты одна во вселенной… Но ты же помнишь – ты читала книги, ты слышала истории из жизни… Что есть они, смелые и сильные сироты, гвозди бы делать из этих людей. А ты! Ты не такая. Ты – плюшевая. Ты совершенно не способна собою управлять. И потому ты надеешься научиться хотя бы собою манипулировать. В итоге научаешься манипулировать другими. Потому что – дерьмо она, вся эта психология… Можно. Конечно, можно научиться манипулировать сознанием. Даже своим. Но манипуляция – она и есть манипуляция. Платье красивое, и модное, и дорогое. А из-под платья – запах… И не то чтобы неприятный. А просто – твой собственный запах, всегда выдающий настоящую тебя, как бы безупречна ни была манипуляция, надетая поверх…
…Вот только сегодня… Вы не поверите, Ефросинья Филипповна! Очередной тренинг, где умеющие манипулировать делают вид, что учат тех, кто хочет научиться манипулировать. Нет-нет. Все хотят манипулировать, в основном, другими. Для этого они согласны даже научиться манипулировать собой…
«Конструктивное поведение в конфликте»… Чем она может помочь им, этим жаждущим конструктивного поведения? «Вы хотите научиться разрешать острые ситуации, соблюдая интересы всех сторон?» Кто ж не хочет? «Сперва проанализируем типичные конфликты…»
Да хоть изойди весь на эти анализы, хоть транзактным аналитиком в ещё одном сертификате назовись – всё чушь… Когда речь идёт о себе, любимом. Им-то – да. «Похвала рутине… Желание правоты…»
Желание правоты – не правота. И даже не путь к ней. Она не говорила, почему она бросила частную практику и подалась в фирму «лохотронщиков», проводящих тренинги и семинары, мастер-классы и «индивидуальные занятия по приобретению навыка ассертивности?» Она вообще не говорила, что занималась частной практикой? О, это очень интересная история! Главное – не смеяться во время приступа фантомных болей. Слушайте, Ефросинья Филипповна!
После института муж… Да-да, у неё, у Сашки Ларионовой, был муж, но это вовсе неинтересно. Ещё неинтереснее того, что с почти рукой… Муж просто создавал иллюзию присутствия живого человека. Но оказался не слишком умелым иллюзионистом. Плюшевый медведь был куда живее. В чём фокус? В том, что медведь, как минимум, не требовал жить в системе таких правил. Он неплохой человек, этот бывший муж, пусть у него всё будет хорошо, хотя при разводе он мог… Не важно. Сама виновата. Все дурочки всегда сами во всём виноваты, потому что не только не знают правил, но даже и не подозревают, чем им это незнание грозит в последующем. Ерунда. Сейчас не важно…
…Что такое ассертивность? О, Ефросинья Филипповна, она повсюду! Но что оно означает? Этот неологизм – всего лишь калька с английского assertiveness: «Утверждение себя при уважении к другому». Ага-ага. Вы умница. По-русски именно что «и волки сыты и овцы целы», а так, как известно, не бывает в реальной жизни. Так вот эта самая ассертивность – если уметь какать без вони – позволяет выражать свои мысли, показывать чувства и озвучивать интересы без обиняков, но всегда учитывая мысли, чувства, интересы другого. Или, пересказывая тексты материалов семинара: «Если вы говорите себе: «Об этом нечего и думать, я уверен, что мой начальник откажет», то вам не хватает ассертивности. А вот если вы скажете: «Я постараюсь убедить руководство!» – то будете ассертивны. Вы в равной мере уважаете себя и другого, адаптируете свои действия к ситуации…» Чушь, да? Знаю. А они так радуются, как будто им тайну и загадку вселенной раскрыли… Из-за того, что я была излишне… ассертивна, я так долго и состояла в пародии на брак. Я адаптировалась, приспосабливалась, учитывала интересы другого, пытаясь сохранить уютный уголок, в котором мне тепло, светло, сыто и есть место для моего плюшевого медведя. Но больше я не хочу никаких манипуляций со своей жизнью. Никаких! Даже самых прекрасных и полезных. Я не буду больше превращать свою жизнь в кукольный театр, даже если я там состою на должности Главного Кукольника!
…После института муж, тогда ещё не бывший, настоял на получении всяческих сертификатов и лицензий. И Сашка Ларионова стала Александрой Александровной. Психологом. Психоаналитиком. Великой разрешительницей семейных и личностных проблем. Я! Санька Ларионова, боящаяся темноты под одеялом в обнимку с плюшевым медведем. Не можете наладить отношения? Милости просим ко мне, наладчице шестого разряда! Ваш ребёнок слишком часто говорит «нет» и чрезмерно агрессивен? Приходите, научу, что делать! Расскажу. Пространство словами сотрясу… Мне недавно один умный, хотя и не очень хороший человек сказал очередную очевидную мудрость. Я не буду дословно, но смысл в том, что гранатомётом убить легче, чем словом. Он прав. Психически здорового куда проще убить гранатомётом…
…Моя подруга снабжала меня клиентурой на первых порах. Затем сарафанное радио заработало, клиент пошёл. С виду – нормальные, даже красивые люди. А как начнут говорить…
…Какая же это была мука! И дело даже не в том, что на свете огромное количество людей с тараканами в голове. Дело в том, что мне-то это зачем? Я просто хотела снова стать маленькой девочкой, с мамой и папой, бабушкой и дедушкой или хотя бы с сильным мужчиной рядом. Да-да, вот так вот тупо, пусть надорвут животы все феминистки мира, которым и вибратор – мужик. Пусть смеются сильные и самостоятельные женщины. Мне было не до смеха…
…Особенно отвратительны были именно мужчины. «Она меня не понимает, Александра! Вчера разорвала картонный макет города будущего!» А в настоящем у него – развал бизнеса, невыплаченные долги, серьёзные кредиторы и кинутые инвесторы. А он картонные макеты клеит и деньги к психоаналитику несёт. Но это так… Частности. «– Вы кто? – Я частный сыщик! – Тогда, пожалуйста, сыщите мои частности!» В общем и целом, мужики были пожиже разорившегося бизнесмена. Большинство даже картонных макетов самостоятельно не клеили – не под силу. Жёны за ручку приводили. В поисках выхода из тупика: «Как отучить его от дивана и приучить к нахождению консенсуса». Очень хотелось прибить на двери кабинета табличку: «Кинолог». Некоторые парочки даже подсаживались на эту «психодраму». При зрителе же интереснее. «Кинолог-вуайерист». Или, например: «Взрывник». Потому что из тупика тихого и мирного выхода нет. Тупик не ассертивен…
…А потом, когда меня уже окончательно захлестнуло волной отвращение к этому говённому миру чужих насекомых, пришёл молодой парень. У него была любимая девушка, но он считал себя недостойным её. Так что любимая девушка и знать не знала, что она его любимая девушка. Не подозревала о его существовании. А он так любил, что дышать боялся. Заводил других девиц – не помогало. А к этой – не шёл. Потому что пока «ничего не добился». И что я сделала? Я сказала ему, что он дурак. Что лучше услышать «нет», чем всю жизнь бояться не услышать «да». Да и кому он нужен, если честно, такой мямля? «Да я бы, например, – сказала ему психолог Ларионова, – на такого даже не плюнула!» В зал бы, что ли, в спортивный пошёл, а потом уже… Пусть, в общем, радуется, что ему хоть какие-то девицы дают. Хотя бы подержаться… Весна начиналась. Обострение шагало по планете. Не рассмотрела психолог Ларионова психическую патологию в пареньке. Она и не обязана была рассматривать, конечно же. Но она была зла, а это непозволительно. Она не выслушала его толком. Будь психолог Ларионова чуть поспокойнее, чуть внимательнее, совсем немного сообразительнее – она направила бы его к психиатру. И, может быть, он даже пошёл бы. Может быть – и не пошёл бы. Скорее всего, всё равно бы повесился. Потому что он – да-да, Ефросинья Филипповна, – повесился. И спустя пару дней к психологу Ларионовой пришли из милиции. И поинтересовались, не в курсе ли она, Александра Александровна Ларионова, отчего это у паренька-самоубийцы вся квартирка завешана фотографиями… Александры Александровны Ларионовой. «Не волнуйтесь, – сказали менты, – всё в порядке! Ничего такого. Никакой порнографии. Александра Ларионова садится в машину. Александра Ларионова курит за столиком в кафе. Александра Ларионова катается на каруселях… Александра Ларионова шествует по бульвару в обществе законного супруга. И так далее, и так далее, и так далее… Нет-нет, явный суицид. Просто на столе нашли записку. Классическую такую. Фильм был, помните? «В моей смерти прошу винить…» Только тут вместо Клавы К. была указана Александра Ларионова. Зашли так. Узнали, что за Ларионова такая. Ну, и чтобы, мол, вы в курсе были. Положено. Да и самим интересно было. Баба красивая на фотках. Так вы с ним не были знакомы? Были?.. Один раз приходил на приём? Понятно. Кто их, психов, разберёт… Кто он? Что он? Откуда? Обычный паренёк. Родители умерли. Близкой родни не просматривается. Числился дворником за тем ЖЭКом, что отвечает за обслуживание того дома, где вы, госпожа Ларионова, изволите помещение арендовать под кабинет. Дома из приличных вещей только дорогой фотоаппарат… Чего это парень так обострился? Лекарства получал бесплатно, как любой шизофреник. И, видимо, принимал – ни одной конвалюты нигде не нашли. Странно… Ну да вы не волнуйтесь. К вам претензий никаких!»
…Что муж? Орал, что если из-за каждого шизофреника работу менять, то… Подруга Ирка выручила. В очередной раз утилизировала моё очередное радиоактивное чувство вины. Я даже сделала вид, что оно утилизировалось. Ирка не поверила. Сказала, что не одна Ларионова, так другая. Паренёк, если уж сдвиг по фазе был, всё равно бы нашёл, из-за кого или чего счёты с жизнью свести. Или в психушке бы сгнил. Да только не взяли бы. Потому что не буйный. Но ведь не другая, Ефросинья Филипповна. Не другая. А я. Именно эта Александра Ларионова собственной персоной. Я. Сирота сироту… Ирка орала, даже по щеке задвинула. Что орала? Да правильно орала. Мол, а что бы, если?.. Отдалась бы ему? Так у параноидальной шизофрении лабиринтов немыслимое множество припасено. Абсолютно немыслимое, неконтролируемое и логике, вкупе с математическим моделированием, неподвластное. Всегда можно отравиться из-за того, что ранее отдавшаяся, чтобы удержать от повешения, Сашка Ларионова сегодня надела красное в белый горох. Да. Всё правильно… Но знаете старую шутку психиатров? Если у вас паранойя, это не значит, что вас не преследуют… «Скажи спасибо, – говорила Ирка, – что он сам в петлю впрыгнул, а не тебя ножом пырнул. Да и вообще, не шизофреническое это дело – суицид. Это скорее эмдэпэшников[11] исход. В маниакале – влюбился-нащёлкал-напечатал-расклеил, в депрессухе – за верёвку схватился. Ты-то тут при чём? Это психиатрическая дефектура… Пока мы говорим, знаешь сколько на этой планете людей погибло? Животных?.. А насекомых?! Всё и все из-за тебя?.. То-то!» Права была, конечно, Ирка. Но только я уже не могла частной практикой заниматься.
…Вот я и прикрыла эту частную лавочку, чтобы меня не преследовало очередное чувство вины. Подалась в «психологию бизнеса». Специалистом по «глубинной психологии личности». Название у конторы просто гениальное. «Психоз». Знаете, как расшифровывается? «Психологическая обработка зомби». Это наш хозяин так шутит. «Психология озарения» на самом деле. Прекрасный дядька, как все прекрасные дядьки. Жена, дети, бизнес. Я с ним на заре моей «карьеры» переспала. От скуки. И от тоски. И потому что меня опять стал преследовать тот жуткий сон. Сновидение. Чтобы его погасить нужны были свежие нервы, свежее волнение… Почему сновидение? Есть просто сны. А есть сновидения. Ирка считает, что это – сновидение…
…Впервые оно посетило меня во время медового месяца. Представьте себе идиллию, Ефросинья Филипповна: бюджетная южная страна, высокобюджетный отель, номер для новобрачных с видом на море, счастливые молодожёны, уставшие от волн и ещё неостывших прочих телесных страстей… Усталость и алкоголь уже смежили ей веки… Всё прекрасно и даже кондиционер не поломан. И вдруг… Мрак. Не мир людей. Пыль – не то инопланетная, не то потусторонняя – столбом. Потому что поток сильных мускулистых тел пересекает… Лошадей? Кентавров? Дорогу? Тракт? Границу? Черту? И всё там так огромно, что мозг сейчас лопнет. И так ничтожно мало, что нужен электронный микроскоп… Но я – ага, я – и гигант, размером с безразмерное, и самая ничтожная частица мироздания, для которой и митохондрия – планета… Но главное – не эти игры представлений и восприятий. А моё мятущееся сознание… Нет, я не вижу себя во сне. Я себя ощущаю. В куда более полном спектре чувств и эмоций, чем наяву… И мне надо на ту сторону этой несущейся лавины жизни. И я это не думаю. Мне просто надо. Но я не могу. Это же сон… Сновидение. Тот, кто испытывал сновидения, знает, что словами их не пересказать. И на холсте – не передать. Никак. И там – я точно знаю, не головой и не как информацию, – что на той стороне меня кто-то ждёт. Спокойно ждёт уже тысячи тысяч миллионов лет. И не дёргается. И не испытывает ни страха, ни боли, ни волнения, ничего. Просто тупо ждёт. И только в его силах остановить поток, преобразить пейзаж. Заставить застыть. И даже перенести меня на ту – свою – сторону. Но он этого не делает. И меня это ещё больше… бесит. Неправильное слово. Но это всего лишь слово… В эту реальность ощущения этого сновидения не перенести.
…Вот оно мне снилось и снилось. Даже нейролептики со спиртным не помогали. Бывший муж уже чуть ли не в психушку меня сдавать хотел. А потом внезапно перестало. Слава богам. А как мальчик тот повесился, так снова мне это сновидение стало являться. Только уже обрело большую предметность. Я – уже я со стороны. То в шкурах. То в тоге. То в платье с фижмами. Жуть. Пыль – та самая, а я в фижмах. Мечусь. А он, тот, что на той стороне, спокоен, как камень. Каковы они, камни, в их мире? Так вот там, в моём сновидении, нет миров. Там – мир. Мир Единый. На самом деле не Бог един. Мир – един. И мир людей, и мир лошадей, и мир камней. Нет разделения на неорганику и органику. Сложно… Муж в командировку уехал, хотя я просила отменить. Вот я с владельцем компании «Психоз» и…
…Но это совершенно неважно. У нас с ним самые обыкновенные рабочие отношения, и та койка на них никак не аукнулась. Я и потом ещё мужу изменяла, без особых надрывов. Он, думаю, тоже вполне себе спокойно отрывался во «внешних мирах». Я прекрасно понимаю, как со мной тяжело…
…Почему со мной тяжело? Потому что я, например, не люблю детей. Особенно чужих. Почти никто не любит чужих детей, особенно чужих детей своего собственного мужа. Но мало кто в этом признаётся. Потому что – ага, вы улавливаете с ходу, Ефросинья Филипповна! – потому что ассертивность. Я делаю вид, что просто обожаю твоего лопоухого сопляка, прилепившего огромную зелёную козюлину из своего носа на моё постельное покрывало, а ты… Ну, тут у каждого своё «а ты»…
…Недавно мне ребёнка захотелось, от вашего внучатого племянника. Что? У него уже есть трое? Вот видите. Я же не смогу быть ассертивной. И это создаст нам с ним кучу проблем. Потому что для него их сопли – это его сопли. А для меня их сопли – чужие сопли. Он тоже не любит сопли? Ну, когда на тебя орёт отец – это одно. А когда чужая тётя делает педагогически уместное замечание – это совсем другое. Ор близкого – любовь. Вежливое внушение чужого – ненависть. Между людьми столько разветвлённых хрупких мосточков, что и не добраться…
…Да нет. Вы меня не расстроили. Чем вы меня могли расстроить, Ефросинья Филипповна? Тем, что у него есть дети? Я и сама догадывалась. Он такой, что не допустит ничего неприятного в жизнь любимой женщины? Ну, во-первых, он ничего не говорил мне о любви. А во-вторых, недопущение – это тоже манипуляция, как ни крути. Защитная манипуляция. А там – за щитом – он всё равно будет лоялен к соплям своих детей. Своих. Не моих…
…Да-да, вы правы. Я его пока плохо знаю. Зато я хорошо знаю мужчин. У них у всех есть период «петушизма», не путать с «жениховством», хотя по поведенческим признакам они и похожи. Как отличить «петуха» от «жениха»? О, это очень просто, Ефросинья Филипповна. Если обладать хоть толикой наблюдательности. Вот, например, тот, что мне недавно сделал предложение покалеченной руки и пламенного мотора… Я не говорила, что мне предложили выйти замуж? Это ерунда, потом… Так вот он, сделавший, всё равно не жених, а петух. Потому что, когда я впервые зашла к нему в дом… То есть тело зашло не впервые, а сознание – да. Потому что у меня от сознания отделился и потерялся пласт. И так и не нашёлся, что странно. Он был не большой и не важный, не жалко… Ну да, вроде как кратковременная амнезия, как раз когда я от мужа ушла. Бил? Ну что вы! Он же интеллигентный человек! Квартиру жены продать и потом об этом и не вспомнить – как два пальца… Но бить? Что вы! Я не потому ушла, а также – сознание и память потеряла, что он поднял на меня руку. Иногда, может, лучше и поднять её, эту руку, и что-то сделать. Особенно если она у тебя не покалеченная, эта рука. Так что ничего он, простите, Ефросинья Филипповна, не поднимал. Он просто пошёл на день рождения к своему начальнику, а я собиралась уйти в загул, потому что весь день пролежала под камнем… Но до загула я не дошла, потому что упала. А тот, что теперь предложил, подобрал. И к мужу стало не так уж и нужно возвращаться. Зачем возвращаться туда, куда не хочется, особенно если уже есть, куда идти… И вот заходит моё тело со вторым визитом, а сознание – с первым и… И знаете, как отличить «петуха» от «жениха»? Первый сразу начнёт крыльями размахивать и свой курятник нахваливать. Второй – сперва предложит умыться и кофе сварит. Тебе. Сам. Даже если у него есть домработница. Ваш Митя? Ваш Митя скорее «жених», хотя и не без здоровой доли «петуха». Было очень умилительно, когда он, впервые приведя к себе, стал рассказывать, что так живёт недавно в связи с некоторым изменением образа жизни. Ага. В очередной раз. Не важно. Изменил и изменил. Бывает. Я вот тоже привыкаю к изменам образа жизни. Изменяет и изменяет мне этот образ, понимаете ли, жизни, паскуда! Жизнь – она. А образ жизни – он. И у них всё, как и положено: он ей изменяет. И оба они изменяют людям. Вот так и живём, крепкой шведской семьёй…
…Так вот, ваш Митя меня в первую ночь даже привести к себе стеснялся. Так что и в нём «петуховства» больше, чем «жениховства», чтобы там он потом ни говорил про… Да и вообще, Ефросинья Филипповна, любая любовь истлевает… Нет-нет, кофе ваш Митя сварил сам. И вовсе не потому, что у него нет домработницы. Ему на самом деле было приятно сварить для меня кофе. Купить мебель, повесить занавеси… Это так прекрасно – занавеси. Если бы прилетели инопланетяне и спросили Сашку Ларионову, не желает ли она выбрать что-то одно, что необходимо стереть с лица Земли раз и навсегда – я бы выбрала жалюзи. Не глупость, не злость, не голод и не несчастья. Всего лишь жалюзи. Вот как я далека от прекраснодушных идеалов гуманизма, эгоистка несчастная…
…Да, ваш Митя сварил кофе. И приготовил лёгкий перекус. Тоже сам. Всё любовно раскрыл, уложил, нарезал, намазал. Даже шкурку с брауншвейгской колбасы снял. И всё это в постель подал. Но я же знаю, что будет, когда я стану не курочкой, а курицей. То есть – не невестой, а женой. Я на сотни пар насмотрелась. Дальше будет всё как у всех: не тебе в постель, а ты – на кухню. «Почему ты не сняла шкурку с брауншвейгской колбасы?! Это отвратительно – шкурка на брауншвейгской колбасе! И почему опять яйца? Надоел этот однообразный завтрак!» Зря я так страдаю, тем более заранее? Любви не страшен никакой быт? А это любовь?.. Человек, страдающий от отсутствия любви, во сто крат честнее того, кто, уверяя других, сам поверил в то, что познал её. Любовь – большая редкость в этом мире…
…Простите, я наговорила много. Много лишнего. Но вот так вот, как с вами, я давно ни с кем не говорила. Даже с Иркой. Она прекрасна. Но она всего лишь друг. Для иных излияний нужна мать. Или бабушка. Такое ни одному «петуху» или даже «жениху» не расскажешь. А Василию Пименовичу в силу определённых безжизненных обстоятельств всё равно, что я говорю. Какой Василий Пименович? Василий Пименович Филимонов. Мощный старик девяносто девяти лет. У него один-единственный недостаток. Или достоинство?.. Он, Ефросинья Филипповна, мёртв.
– Сашенька, а не выпить ли нам чаю с чем-то покрепче лимона? – Югова встала с табуретки.
– Я вас совсем заболтала, да? Вы, наверное, уже давно спать хотите? – опомнилась Сашка.
– Нет, детка. Не заболтала. Что касается спать – у стариков, как известно, бессонница.
– Значит, я – старик, – хихикнула девушка.
Ефросинья Филипповна разлила в пузатые рюмочки ликёр.
– За упокой души Василия Пименовича Филимонова.
Дамы выпили.
– Я, Сашенька, знала его. Это был действительно мощный старик. Когда Митя совсем подрос и купил мне эту квартирку, чтобы мы с его родителями отдохнули, наконец, друг от друга, я завела себе привычку каждый вечер долго прогуливаться пешком по окрестностям. Ещё не были снесены последние частные домики. И на скамеечке у калитки одного из них каждый вечер сидел старый, но крепкий мужчина. Я, честно говоря, не думала, что ему так много лет. Я по сравнению с ним – девчонка. Мы познакомились и стали разговаривать. О погоде, о природе. О его сбаке. У него была прелестная сука: ласковая, умная, хитрая. Лучшая его подруга и единственная родня. Дальше – больше. Я ему рассказала всю свою жизнь – женщины болтливы, любят подробности. Помнится, моя история заняла около месяца наших скамеечных посиделок. Его «ответный» рассказ, вытянутый мною чуть не насильно, был куда короче – он длился минут пять. Родился дворянином, учился разночинцем, метался от эсеров к пролетариям, определился человеком. Была женщина. Погибла. С тех пор он просто живёт. Всё. Больше к этой теме не возвращались никогда. Погода. Природа. Собака. Как-то вечером я не увидела его на скамейке в наше обычное время. Открыла калитку – никого. Обычно его жизнерадостная псинка всегда крутилась во дворе. Подошла к двери, постучала. Никакого ответа. Зашла. И обнаружила два тела. Рядом. В обнимку. Собаки Баси. И человека – Василия Пименовича Филимонова. И записку на столе. Я её помню наизусть. Она была короткая: «Фрося, извини, что неприбрано. Если ты это читаешь – я умер. Что будет с моим телом – мне всё равно. Прошу тебя, похорони собаку, благо их ещё можно закапывать без формальностей». Я позвонила Мите. Он тут же принёсся. Собаку закопал в саду. Позвонил куда следует. Милиции, санэпидстанции и так далее. Выяснилось, что у Василия Пименовича Филимонова родственников нет. Вообще. По-крайней мере, в обозримом пространстве-времени баз данных и прочих бюрократических списков. Митя спросил, нельзя ли ему забрать тело. Там, пожав плечами, сказали, что не положено, вы, мол, кто такой покойному? Но за немного денег позволили Дмитрию Югову распорядиться останками ничьего старика.
– Своего собственного.
– Да, пожалуй, ты права, Сашенька. Филимонов был своим собственным стариком. Митя хотел его кремировать, я не позволила. Мне хотелось, чтобы он был тут, неподалёку от меня. Не знаю зачем. Сентиментальна стала на старости лет. Кладбище было вроде как уже не действующее. Но Филимонов прописан в своём доме, жил в непосредственной близости с одной из кладбищенских стен. Да и Митя снова сходил куда следует и вернулся с разрешением. Да ещё и с бронью, мерзавец, – Югова улыбнулась, – мол, тебя тут же закопаю, раз ты так огня боишься. Будешь лежать рядом со своим дружком. Вот и хорошо, в компании всё веселее. Прости, Сашенька, за такой стариковский юмор.
– А почему собака?..
– Я вот тоже тогда не поняла. Да и сейчас не знаю. Митька говорит, что дед почуял, что уже умирает, и просто придушил псину. Чтобы не мучилась без него. А чего бы она мучилась? Я бы её к себе забрала. «Ты не понимаешь!» – отвечает мне этот балбес. Не понимаю. Как это можно, задушить собственную собаку? Такую ласковую, такую хорошую…
– Может, он и прав, – пробормотала Сашка, – иные существа не приспособлены к жизни без… Без самого главного человека.
– Навещаю его часто. Вчера только была… И снова ничего не понимаю. Кто-то ему ограду покрасил. Неужели муниципальные службы озаботились? Нет, это из разряда ненаучной фантастики. И чего бы вдруг такая забота о конкретной ограде? Митьке позвонила, рассказала. А он мне: «Это Сашка покрасила!» «Чушь!» – говорю. С чего бы это молодая красивая девушка красила ограды совершенно не известных ей посторонних покойников. Ох, что у Митьки в голове творится? Мрак…
«Напротив – полная ясность. Или?.. Откуда он узнал? Ты же ему ничего не говорила… Ерунда. Просто так ляпнул. Нет, слишком уж, чтобы просто так ляпать. Хотя, со словами, судя по рассказам Юговой, этот добрый молодец не церемонится. Но с другой стороны, какая разница, что он говорит, если, например, у него хватило благородства похоронить совершенно чужого ему человека…»
– А теперь ещё по рюмочке, мыться и спать. Утро вечера мудренее, прости старуху за банальность. Поверь женщине, не единожды терявшей действительно любимых, – иногда важны простые вещи. Сон. Еда. Тепло. Беседа.
Ефросинья Филипповна дождалась, пока Сашка крепко уснёт… Может, конечно, и не стоило растворять ей в последней рюмке таблетку фенозепама, но девочке просто нужно отоспаться. Одна таблетка, пусть даже и с ликёром, ещё никому не вредила. Уж ей ли, Юговой, не знать… Что-то бедная девочка всё ещё писала и писала перед тем, как уснуть. Может, и мало было одной таблетки?.. Странная у неё манера, писать в блокноте, а потом вырывать листы… Старикам всё можно. Даже читать вырванное из чужих блокнотов. И к тому же, какая же она чужая? Её явно создали под Митю Югова. Индивидуальный заказ, не иначе.
Она прислушалась к ровному Сашкиному дыханию, плотно прикрыла дверь в комнату и, засев на кухне, надела очки и прочитала написанное аккуратным острым почерком:
Читать бесплатно другие книги:
