Краем глаза Кунц Дин
Конечно, замки никто не взламывал. И он по-прежнему не верил в призраков, поэтому не думал, что кто-то из их братии слонялся по комнатам, пока он сидел на семинаре.
Однако ощущение, что в доме кто-то побывал, не пропадало. Раздражённый, поставленный в тупик, Младший ещё долго кружил по молчаливым комнатам.
* * *
19 апреля, в тот самый день, когда непилотируемый «Сер-вейер-3» после мягкой посадки на поверхность Луны начал передавать изображения на Землю, Младший, выйдя из душа, вновь услышал это странное пение, которое доносилось из мест более далёких, более инопланетных, чем Луна.
Голый, с капающей с тела водой, Младший обследовал всю квартиру. Как и ночью 13 декабря, голос словно звучал из воздуха, впереди него, потом позади, справа, теперь слева.
На этот раз пение продолжалось долго, достаточно долго для того, чтобы он заподозрил, а не слышится ли оно из воздуховодов. Высота потолка составляла десять футов, так что выходные отверстия воздуховодов располагались достаточно высоко.
Воспользовавшись стремянкой, он добрался до решётки воздуховода в гостиной, но понять, оттуда ли доносится песня, ему не удалось: певунья замолчала, едва он поставил ногу на первую ступеньку.
Несколькими днями позже Младший узнал от Спарки Вокса, что каждая квартира имеет автономную систему воздуховодов. И голоса по ней передаваться из одной квартиры в другую не могут.
* * *
Весной, летом и осенью 1967 года Младший встречался с новыми женщинами, с некоторыми спал, и у каждой из них после нескольких часов, проведённых с ним в постели, несомненно, оставались незабываемые воспоминания. В сердце его, однако, по-прежнему царила пустота.
После нескольких свиданий он более не домогался ни одной из этих красоток, и никто из них не домогался его, если он давал знать, что дамочка его больше не интересует, хотя, безусловно, потеря такого любовника их печалила, даже приводила в отчаяние.
А вот певунья-призрак, в отличие от своих сестёр из плоти и крови, не выказывала желания расстаться с ним.
Однажды июльским утром, в публичной библиотеке, где Младший просматривал книги по оккультизму, знакомый голос послышался у него за спиной. В библиотеке женщина пела ещё тише, чуть ли не шёпотом.
Две сотрудницы сидели за своими столиками, так далеко, что, конечно же, не могли ничего слышать. Младший пришёл в библиотеку к самому открытию, и других посетителей в зале не было.
Сплошная стенка полок, уставленных книгами, не позволяла Младшему заглянуть в соседний проход. Стоящие рядами тома уходили вдаль.
Поначалу он фланировал от прохода к проходу, потом ускорил шаг, убеждённый, что найдёт певунью за следующим поворотом, ещё за одним. Вроде бы впереди мелькнула тень. Вроде бы на него пахнуло её духами.
Он метался по лабиринту библиотечных полок, кружил, то и дело возвращаясь в исходную точку. Оккультизм, современная литература, история, научно-популярная литература, вновь оккультизм. Тень, ухваченная уголком глаза, могла оказаться игрой воображения. Едва уловимый аромат духов затерялся в запахах старой бумаги и клея. Но он спешил, огибал полки, снова спешил, пока наконец не остановился, тяжело дыша: вдруг осознал, что давно уже не слышит песню.
* * *
К осени 1967 года Младший просмотрел сотни тысяч телефонных номеров, изредка выуживая очередного Бартоломью. В Сан-Рафаэле или Маривуде, в Гринбрэе и Сан-Ансельмо. Находил, проводил расследование, убеждался, что и этот Бартоломью не имеет никакого отношения к незаконнорождённому ребёнку Серафимы Уайт.
Между свиданиями с женщинами и вышиванием Младший участвовал в спиритических сеансах, ходил на лекции охотников за духами, посещал дома, в которых обитали призраки, читал книги о непознанном. Даже сидел перед камерой знаменитого медиума, на фотографиях которой в ауре иногда просматривалось что-то инородное и зловещее, но в его случае камера ничего аномального не обнаружила.
15 октября Младший приобрёл третью картину Склента: «Сердце — скопище червей и тараканов, все извивается, все копошится, версия 3».
Чтобы отпраздновать покупку, он отправился в кафетерий отеля «Фэрмонт» с твёрдой решимость заказать пиво и чизбургер.
И хотя Младший обычно питался в ресторанах, за последние двадцать два месяца он ни разу не заказывал чизбургер, с того самого момента, как в декабре 95-го обнаружил четвертак в полурасплавленном чеддере. Более того, в ресторанах он даже не заказывал и сандвичи, ограничиваясь только теми блюдами, которые выкладывали на тарелку в один слой.
В кафетерии «Фэрмонта» Младший заказал жареный картофель, чизбургер и шинкованную капусту. Потребовал, чтобы чизбургер принесли ему приготовленным, но не сложенным: половинки булочки отдельно, рубленую котлету — на своей тарелке с кружочками помидора, кусок сыра — на другой тарелке.
Официант, если и удивился, то вида не подал и в точности выполнил указания клиента.
Младший приподнял рубленую котлету вилкой, убедился, что четвертака под ней нет, положил её на половинку булочки. Сам соорудил сандвич, добавил кетчупа и горчицы, с удовольствием откусил.
Заметив блондинку, которая поглядывала на него из соседней кабинки, улыбнулся и подмигнул ей, пусть красотой она не дотягивала до его стандартов. Обстановка требовала галантности.
Должно быть, она почувствовала, что оценку он ей поставил невысокую, поняла, что очаровать его не удастся, потому отвернулась и больше в его сторону не смотрела.
Без помех съеденный чизбургер и покупка третьего Склента привели Младшего в превосходное настроение. Давно он уже так не радовался жизни. Благо что и певунью-призрака он больше не слышал после июльской арии в библиотеке.
Но через две ночи её пение вырвало Младшего из сна, набитого червями и тараканами.
Тут он поразил себя, сев на кровати и заорав во всю глотку: «Заткнись, заткнись, заткнись!»
Но певунья, словно не слыша его, продолжала куплет за куплетом выводить «Кто-то поглядывает на меня».
Должно быть, Младший прокричал «заткнись» большее число раз, чем ему поначалу показалось, потому что соседи забарабанили в стены, чтобы он перестал нарушать ночной покой.
Ничего из того, что он узнал о сверхъестественном, ни на йоту не увеличило его веру в призраков и все с ними связанное. Он по-прежнему верил исключительно в Еноха Каина Младшего, который занимал алтарь целиком и отказывался подвинуться и уступить хоть краешек кому-либо ещё.
Поглубже забравшись под одеяло, он накрылся подушкой, чтобы заглушить пение, и нараспев повторял: «Найди отца — убей сына», пока в изнеможении не заснул.
Наутро, за завтраком, он более хладнокровно взглянул на свои ночные крики и задался вопросом, а все ли у него в порядке с психическим здоровьем. Решил, что пока оснований для тревоги нет.
* * *
В ноябре и декабре Младший изучал тайные тексты о сверхъестественном, менял женщин с удивительной даже для него быстротой, нашёл троих Бартоломью и вышил десять подушек.
В прочитанном не нашлось убедительных объяснений того, что произошло и происходило с ним. Никто из женщин не заполнял пустоты в его сердце, а все найденные им Бартоломью не имели никакого отношения к ребёнку Серафимы Уайт. Только вышивание приносило хоть какую-то удовлетворённость, но, хотя Младший и гордился своим мастерством, он понимал, что мужчина в расцвете сил не может полностью реализовать себя исключительно в стёжках.
18 декабря, когда битловская песня «Привет, прощай» круто взлетела на вершину чартов, Младший так разозлился на себя из-за неспособности найти как свою любовь, так и ребёнка Серафимы, что поехал через мост «Золотые ворота» в округ Марин и в городе Терра-Линда убил Бартоломью Проссера.
У Проссера, пятидесяти шести лет, вдовца, бухгалтера, была тридцатилетняя дочь Зельда, адвокат из Сан-Франциско. Младший уже побывал в Терра-Линде, навёл справки и знал, что Прос-сер никого не усыновлял.
Из трёх последних Бартоломью Младший выбрал Проссера только потому, что, сам названный Енохом, испытывал симпатию к любой девочке, которую родители обрекали на страдания, нарекая Зельдой.
Бухгалтер жил в белом доме, построенном в стиле начала XIX века, на тихой улочке, обсаженной огромными старыми елями.
В восемь вечера Младший припарковал автомобиль в двух кварталах за домом жертвы. Обратно вернулся пешком, руки в перчатках не вынимал из карманов, воротник поднял.
Густой белый туман медленно заволакивал округу, к туману примешивался запах дыма: соседи жгли дерево в открытом огне, готовя угли для барбекю, и могло показаться, что где-то горит лес.
Дыхание Младшего паром вырывалось изо рта, словно и внутри у него что-то горело. Он чувствовал, как конденсат оседает на лице, холодит кожу.
Многие дома украшали рождественские гирлянды: лампочки весело поблёскивали вдоль стоек крыльца, над окнами, на карнизах. Сами дома терялись в тумане, так что Младшему казалось, что он идёт по сказочной стране, увешанной китайскими фонариками.
Вечер выдался тихим, лишь где-то вдалеке гавкала собака. Этот грубый лай, столь отличный от тихого пения призрака, тем не менее будоражил его, как-то по-особенному отзывался в сердце.
Поднявшись на крыльцо дома Проссера, Младший позвонил.
Пунктуальный, каким и положено быть хорошему бухгалтеру, Бартоломью Проссер не заставил Младшего звонить дважды. На крыльце зажёгся свет.
Где-то далеко, под покровом ночи и тумана, собака замолчала, ожидая развития событий.
Менее осторожный, чем типичный бухгалтер, возможно, расслабившийся в канун Рождества, Проссер открыл дверь, не поинтересовавшись, кто за ней стоит.
— Это тебе за Зельду. — Младший переступил порог, выбросив вперёд руку с ножом.
Дикая радость вспыхнула в нём, словно фейерверк в небе, по телу пробежала та же волна возбуждения, как и после смелых и решительных действий на пожарной вышке. К счастью, с Проссером, в отличие от любимой Наоми, Младшего ничего не связывало, так что остроту его ощущений не притупляли сожаление или сочувствие.
Всё завершилось, едва начавшись. Поскольку последствия Младшего не интересовали, он, естественно, и не огорчился из-за краткости события, доставившего ему столько удовольствия. Прошлое осталось в прошлом, и, закрыв дверь и переступив через тело, Младший уже устремился мыслями в будущее.
В доме, кроме бухгалтера, никто не жил, но у него мог быть гость.
Готовый к любым неожиданностям, Младший вслушивался в домашние шорохи, пока окончательно не убедился, что воспользоваться ножом второй раз не придётся.
Он прошёл на кухню, налил воды из-под крана. Проглотил две таблетки противорвотного, которые принёс с собой. Не хватало ещё, чтобы его вывернуло наизнанку.
Раньше, до отъезда из дома, он принял закрепляющее. И пока кишечник не давал повода для беспокойства.
Его по-прежнему интересовало, как живут другие люди, в данном случае — жили, поэтому Младший обследовал дом, заглядывая в ящики и стенные шкафы. Для вдовца Бартоломью Проссер поддерживал идеальные чистоту и порядок.
Впрочем, эта экскурсия оказалась куда менее интересной, чем большинство других. Похоже, бухгалтер не таил никаких секретов, от мира скрывать ему было нечего.
Из постыдного Младший нашёл разве что произведения «искусства» на стенах. Безвкусный, сентиментальный реализм. Яркие пейзажи. Застывшие фрукты и цветы. Даже лубочный групповой портрет: Проссер, его ранее умершая жена и Зельда. Ни одно полотно не говорило о незащищённости и ужасе человеческого бытия: картинки — не искусство.
В гостиной стояла наряженная ёлка, под ней лежали завёрнутые в блестящую бумагу подарки. Младший с удовольствием развернул их все, но не нашёл ничего такого, что хотелось бы взять с собой.
Ушёл он через чёрный ход, чтобы не видеть бухгалтера, растянувшегося на полу прихожей. Туман принял его в свои объятия, прохладные и освежающие.
По дороге домой Младший бросил нож в ливневой сток в Ларкспуре. Перчатки отправились в контейнер для мусора в Корте-Мадере.
Въехав в город, он остановился на минуту, чтобы подарить плащ бездомному, который, конечно же, не заметил нескольких странных пятен. Этот негодяй с радостью взял плащ, надел его, а потом начал крыть своего благодетеля последними словами, плюнул в него, замахнулся гвоздодёром.
Но Младший, будучи реалистом, и не ожидал благодарности.
Уже в квартире, наслаждаясь коньяком и фисташками, на грани понедельника и вторника, он решил, что должен подготовиться на тот случай, если, несмотря на принимаемые меры предосторожности, оставит какие-нибудь компрометирующие его улики. Решил, что должен обратить часть принадлежащих ему средств в ликвидные активы, вроде золотых монет и бриллиантов. Пришёл к выводу, что не помешает и комплект фальшивых документов, а ещё лучше, два или три.
За последние несколько часов он вновь изменил свою жизнь так же круто, как и три года тому назад, на пожарной вышке.
Когда он столкнул с вышки Наоми, мотивом служила грядущая выгода. Викторию и Ванадия убил при самозащите. Без этих смертей обойтись не мог.
А вот Проссера зарезал, чтобы снять раздражение и оживить скучную рутину жизни. Безрезультатные поиски Бартоломью и секс без любви вгоняли его в тоску. Жизнь он, конечно, оживил, но при этом возрос и риск. А потому следовало подстраховаться.
В постели, потушив свет, Младший восхищался собственной смелостью. Он вновь и вновь удивлял самого себя.
Ни чувства вины, ни угрызений совести он не испытывал. Такие понятия, как хорошо и плохо, правильно и неправильно, ничего для него не значили. Действия могли быть эффективными или неэффективными, мудрыми или глупыми, и мораль в этом не играла никакой роли.
Не задавался он вопросом и о своей психике, который мог бы возникнуть у человека, не продвинувшегося так далеко по пути самоусовершенствования. Ни у одного сумасшедшего не могло возникнуть мысли о том, чтобы расширить свой словарный запас или углубить свои познания в искусствоведении.
Гадал Младший о другом: почему, чтобы стать ещё более бесстрашным искателем приключений, он выбрал именно эту ночь из всех ночей, почему не сделал того же месяцем раньше или месяцем позже? Инстинкт подсказал, что у него возникла потребность проверить себя, что кризис приближался и, чтобы встретить его'во всеоружии, он должен был убедиться в том, что в решающий момент сделает все как надо. Заснул Младший с мыслью о том, что Проссера он убил, конечно же, не от скуки. Просто начался переход к новому этапу его жизни.
Но последующие шаги, покупку золотых монет и бриллиантов, заказ фальшивых документов, пришлось отложить из-за крапивницы. За час до рассвета Младший проснулся от жуткого зуда, который не ограничивался отстреленным пальцем. На этот раз зудело всё тело, мало того — горело огнём.
Пошатываясь, почёсываясь, Младший поплёлся в ванную. Посмотрев в зеркало, едва узнал себя. Лицо раздулось, перекосилось, пошло красными пятнами. О теле не хотелось и говорить.
Сорок восемь часов он накачивался антигистаминными препаратами, ложился в наполненную холодной водой ванну, мазался снимающими зуд лосьонами. Несчастный, преисполненный жалостью к себе, он старался не думать о девятимиллиметровом пистолете, украденном у Фрайды Блисс.
К четвергу крапивница пошла на убыль. Самоконтроль позволил ему не раздирать кисти и лицо, так что он смог выйти в город. Если б кто из прохожих увидел множественные расчёсы на теле, от него шарахались бы во все стороны в полной уверенности, что он — разносчик какой-то страшной болезни.
Десять следующих дней он снимал наличные с нескольких счетов и продал кое-какие акции и ценные бумаги.
Он также искал высококлассного специалиста по поддельным документам. Задача эта оказалась не столь сложной, как он поначалу предполагал.
Из его любовниц многие, чтобы расслабиться, принимали наркотики, так что за последние пару лет он познакомился с несколькими торговцами, которые и снабжали их этим зельем. У одного, который показался ему наиболее добропорядочным, Младший накупил на пять тысяч долларов кокаина и ЛСД, чтобы доказать свою кредитоспособность, а потом поинтересовался насчёт фальшивых документов.
За скромное вознаграждение торговец свёл Младшего с нужным человечком, которого звали Гугли, косоглазым, с большими вывороченными губами, выпирающим кадыком.
Поскольку наркотики сводили на нет все усилия по самосовершенствованию, Младший не употреблял ни кокаина, ни ЛСД. Не решался он их и продать, чтобы вернуть деньги. Пять тысяч долларов не стоили ареста. Вместо этого он отдал своё приобретение юношам, игравшим в баскетбол на школьном дворе, и пожелал им весёлого Рождества.
Утром двадцать четвёртого декабря зарядил дождь, но через пару часов облака унесло к югу. Город купался в солнечных лучах, улицы запрудили люди, ещё не успевшие купить подарки к Рождеству.
Младший влился в толпу, хотя подарки покупать не собирался. Просто не хотелось сидеть в квартире: интуиция подсказывала, что певунья-призрак вновь споёт ему серенаду.
Она не появлялась с 18 октября, не происходило и других паранормальных событий. Но ожидание ещё сильнее действовало на нервы.
Два года подряд, после того как в чизбургере обнаружился четвертак, кто-то так или иначе пытался запугать его, и Младший чувствовал, что до очередного стресса оставалось совсем ничего. И если людей вокруг распирала радость, Младший брёл в препоганом настроении, временно позабыв о поисках светлой стороны.
Понятное дело, при его любви к искусству ноги сами повели его к галереям. В витрине четвёртой, обычно не пользующейся его предпочтением, он увидел небольшую, восемь на десять дюймов, фотографию Серафимы Уайт.
Девушка улыбалась, такая же ослепительная, какой он её запомнил, но уже не пятнадцатилетняя, как при их последней встрече. После своей смерти в родах три года тому назад она повзрослела и стала ещё красивее.
Не будь Младший здравомыслящим человеком, воспитанным на логике и аргументации книг Цезаря Зедда, он бы тут же рехнулся перед фотографией Серафимы, начал бы дрожать, рыдать, лопотать что-то бессвязное, и его отвезли бы в психиатрическую клинику. Колени его подогнулись, но всё-таки держали. С минуту он не мог дышать, на периферии поле зрения затянуло чёрными полотнищами, шум проезжающих автомобилей резал слух, словно крики людей, вздёрнутых на дыбу, но он не переступил черту, за которой начиналось безумие, и успел прочитать надпись под фотографией, расположенной в центре афиши: ЦЕЛЕСТИНА УАЙТ. Имя и фамилию набрали четырехдюймовыми буквами. Целестина — не Серафима.
Афиша объявляла о грядущей выставке картин молодой художницы Целестины Уайт, которая называлась «Этот знаменательный день». Открывалась выставка в пятницу, 12 января, продолжалась более двух недель, до субботы, 27 января.
На негнущихся ногах Младший решился войти в галерею. Он ожидал, что её сотрудники изумятся, услышав про Целестину Уайт, ожидал, что афиша исчезнет, когда он вновь подойдёт к витрине.
Вместо этого ему дали цветной буклет с фотографиями нескольких картин художницы. В буклете нашлось место и её улыбающемуся лицу, которое он увидел в витрине.
Из краткой биографической справки следовало, что Целестина Уайт окончила Академию художественного колледжа Сан-Франциско, а родилась и выросла в Спрюс-Хиллз, штат Орегон, в семье священника.
Глава 58
Агнес всегда нравился рождественский обед с Эдомом и Джейкобом, потому что только в этот вечер они вдруг забывали о своём пессимизме. Точной причины она назвать не могла: то ли на них действовала присущая событию атмосфера, то ли они хотели доставить удовольствие сестре. Если милый Эдом упоминал о торнадо, а дорогой Джейкоб — о мощных взрывах, каждый говорил не о количестве жертв, как обычно, но о подвигах и мужестве тех, кто в эпицентре катастрофы не терял присутствия духа, спасся сам и помог спастись другим.
С Барти рождественский обед проходил ещё веселее, особенно в этом году, когда до его третьего дня рождения оставалось лишь несколько дней. Он без умолку болтал о визитах к друзьям, у которых он, его мать и Эдом побывали с утра, об отце Брауне, словно священник-детектив был реальным человеком, а не книжным персонажем, о лягушках, которые расквакались в ближайшем болотце, когда он и Агнес приехали с кладбища, и его болтовню все слушали с большим удовольствием, потому что детская наивность переплеталась в ней с точными наблюдениями, свойственными умудрённым опытом взрослым.
За супом, тушёной свининой и сливовым пудингом он говорил о чём угодно, но только не о том, что остался сухим после пробежки под дождём.
Агнес не просила сына не рассказывать дядьям о его удивительных способностях. По правде говоря, и приехав домой, она ещё не оправилась от изумления и, готовя с Джейкобом обед и контролируя Эдома, накрывавшего на стол, никак не могла решить, поведать ли им о том, что произошло, когда она и Барти бежали под дождём от могилы Джоя к автомобилю. Восхищение соседствовало со страхом, близким к панике, и она боялась делиться своими впечатлениями до того момента, как придёт полное осознание случившегося.
В тот вечер в комнате Барти, после того, как он помолился на ночь и она подоткнула ему одеяло, Агнес присела на его кровать.
— Сладенький, я всё задаю себе этот вопрос… Теперь, когда у тебя было время подумать, ты можешь объяснить мне, что произошло?
Он помотал головой.
— Нет. Тут просто надо чувствовать.
— Как все устроено?
— Да.
— Нам придётся ещё не раз говорить об этом, так что у нас будет много возможностей вновь все обдумать.
— Конечно.
Рассеянный абажуром свет настольной лампы золотил лицо Барти, глаза сверкали сапфирами и изумрудами.
— Ты не рассказал об этом ни дяде Эдому, ни дяде Джейкобу.
— Лучше не надо.
— Почему?
— Ты испугалась, так?
— Да, — она не говорила ему, что причина её страха — не его заверения и не вторая прогулка под дождём.
— А ведь ты никогда ничего не боишься.
— Ты хочешь сказать… Эдом и Джейкоб и так боятся слишком многого.
Мальчик кивнул:
— Скажи мы об этом, им бы, возможно, пришлось стирать трусы.
— Где ты это услышал? — спросила Агнес, не в силах скрыть улыбки.
Барти хитро усмехнулся:
— В одном из домов, где мы сегодня побывали. От больших детей. Они говорили, что смотрели такой страшный фильм, что потом им пришлось стирать трусы.
— Большие дети не становятся умными только потому, что они большие.
— Да, я знаю. Агнес помялась.
— У Эдома и Джейкоба была трудная жизнь, Барти.
— Они работали в шахтах?
— Что?
— По Ти-Ви говорили, что у шахтёров трудная жизнь.
— Не только у шахтёров. Ты, конечно, многое уже знаешь, но все же слишком мал, чтобы я могла тебе это объяснить. Со временем объясню.
— Хорошо.
— Ты помнишь, мы говорили об историях, которые не сходят у них с языка.
— Ураган. В Галвестоне, штат Техас, в 1900 году. Погибло шесть тысяч человек.
— Да, эти истории, — Агнес хмурилась. — Сладенький, ураганы, которые уносят людей, взрывы, которые разрывают людей… это ещё не вся жизнь.
— Но случается и такое.
— Да, — кивнула Агнес. — Случается.
Агнес и раньше пыталась найти нужные слова, чтобы объяснить Барти, что его дядья потеряли надежду, объяснить, каково жить без надежды, рассказать, не травмируя детскую психику, о том, что вытворял его дед, её отец, с ней и её братьями. Но пока она не знала, как к этому подступиться. Уникальные умственные способности Барти не облегчали задачу. Чтобы понять, требовался не только интеллект, но и опыт, и эмоциональная зрелость.
Вот и теперь пришлось обойтись без объяснений.
— Даже когда Эдом и Джейкоб говорят о катастрофах, я хочу, чтобы ты всегда помнил о том, что главное в жизни — сама жизнь и счастье, а не смерть.
— Мне бы так хотелось, чтобы они это знали, — вздохнул Барти.
Агнес от избытка чувств расцеловала Барти.
— Мне тоже, сладенький. Очень бы хотелось. Послушай, сынок, несмотря на все эти истории и иногда странное поведение, твои дядья — хорошие люди.
— Я это знаю.
— И они очень тебя любят.
— Я тоже их люблю, мамик.
Ещё раньше облака перестали проливаться дождём. Теперь и с ветвей окружающих дом деревьев упали последние капли. Ночь выдалась такая тихая, что Агнес слышала шум прибоя на берегу океана, расстояние до которого превышало полмили.
— Хочешь спать?
— Немного.
— Санта-Клаус не придёт, если ты не заснёшь.
— Я не уверен, что он существует.
— С чего ты это взял?
— Где-то прочитал.
Агнес опечалилась. Её мальчик сам отказывался от этой чудесной выдумки человечества. Её же веры в существование Санта-Клауса лишил жестокий отец.
— Он существует, — заверила Агнес сына.
— Ты так думаешь?
— Я так не думаю. И даже не знаю. Просто чувствую. Ты же чувствуешь, как все устроено. Готова спорить, чувствуешь ты и то, что Санта-Клаус — настоящий.
И всегда-то яркие глаза Барти сверкнули ещё сильнее, словно подсвеченные полярным сиянием.
— Может, и чувствую.
— Если нет, значит, твоя чувствительная железа не работает. Хочешь, чтобы я почитала тебе на ночь?
— Нет. Я закрою глаза и расскажу себе сказку.
Она поцеловала его в щеку, а он вытащил руки из-под одеяла, чтобы обнять её. Такие маленькие ручонки, такое крепкое объятие.
Она вновь укрыла его одеялом.
— Барти, я думаю, никто не должен видеть, что ты можешь оставаться сухим под дождём. Ни Эдом, ни Джейкоб. Никто. А если выяснится, что ты можешь делать ещё что-то удивительное… это должно остаться нашим с тобой секретом.
— Почему?
Наклонившись к нему, коснувшись носом носа, она прошептала:
— Потому что будет забавнее, если мы будем держать все в секрете.
Так же шёпотом, радуясь новой игре, Барти спросил:
— Так мы теперь — члены тайного общества?
— Что ты знаешь о тайных обществах?
— Только то, что показывают по Ти-Ви и о чём пишут в книгах.
— И что там пишут?
Его глаза широко раскрылись, а голос осип от притворного страха.
— Они всегда… плохие.
— Значит, и мы станем плохие? — прошептала Агнес.
— Возможно.
— А что случается с членами плохих тайных обществ?
— Их сажают в тюрьму, — очень серьёзно ответил мальчик.
— Тогда давай не будем плохими.
— Хорошо.
— У нас будет хорошее тайное общество.
— У нас должно быть секретное рукопожатие.
— Нет. Секретное рукопожатие есть в каждом тайном обществе. А у нас будет другой тайный знак, — Агнес вновь наклонилась к сыну и потёрлась носом о его нос.
Барти едва подавил смешок.
— И пароль.
— Эскимо.
— И название.
— Общество весёлых приключений Северного полюса.
— Отличное название!
Агнес ещё раз потёрлась о нос Барти, поцеловала его, встала.
— У тебя нимб, мама, — сказал Барти, глядя на неё с кровати.
— Спасибо тебе, милый.
— Нет, правда, нимб. Она выключила лампу.
— Спокойной ночи, мой ангел.
Мягкий свет из коридора не проникал дальше открытой двери.
Из кровати донеслось: «О, посмотри. Рождественские огни». Решив, что мальчик закрыл глаза и говорит сам с собой, рассказывая историю на ночь, которая плавно перетекала в сон,
Агнес переступила порог, прикрыв за собой дверь, оставив лишь щёлочку.
— Спокойной ночи, мамик.
— Спокойной ночи, — прошептала она.
Агнес выключила свет в коридоре, прислушиваясь, постояла у прикрытой двери.
Дом наполняла такая тишина, что она даже не услышала трагичных воспоминаний прошлого.
И хотя снег Агнес видела только на картинках и в кино, эта глубокая тишина словно говорила о медленно падающих снежинках, о белом покрывале, укутавшем землю, так что её бы не удивило, если б, выйдя за дверь, она перенеслась в далёкую северную страну, столь непохожую на вечно бесснежные холмы и берега Калифорнии.
Её удивительный сын, который ходил там, где не было дождя, мог перенести её и туда.
А из темноты комнаты донеслись слова Барти, которых и дожидалась Агнес. В звенящей тишине шёпот его.разнёсся по всему дому: «Спокойной ночи, папочка».
И в другие ночи эти подслушанные слова брали её за живое. Сегодня же, накануне Рождества, слова эти наполняли её изумлением и ожиданием чуда, ибо ей вспомнился разговор у могилы Джоя:
«— Я бы хотела, чтобы твой папа мог играть с тобой, воспитывал тебя.
— Где-то он играет, воспитывает. Папа умер здесь, но он умер не везде, где я есть. Мне тут одиноко, но одиноко мне не везде».
Читать бесплатно другие книги:
