Краем глаза Кунц Дин
— Да.
— Конечно, помню. Прошло только пятнадцать дней.
— Ты забудешь?
— Не знаю. Возможно.
Целестина, стоявшая рядом с Агнес, обняла её за талию, как когда-то обнимала сестру.
А рука Ангел двинулась к правому глазу Барти, и вновь он не отпрянул, когда её пальчики коснулись закрытого, сморщенного правого века.
— Я не дам тебе забыть.
— Как это у тебя получится?
— Я могу видеть. И могу говорить, как твоя говорящая книга.
— Говорить ты можешь, это точно, — согласился Барти.
— Вот я и буду твоими говорящими глазами. — Ангел опустила руку. — Ты знаешь, откуда берётся бекон?
— Его дают свиньи.
— Неужели ты думаешь, что такая вкуснятина может получиться из жирной, вонючей, грязной, хрюкающей, старой свиньи?
Барти пожал плечами:
— Спелый жёлтый лимон тоже выглядит сладким.
— Так ты говоришь, свиньи?
— Кто ещё?
— Ты по-прежнему говоришь — свиньи?
— Да. Бекон делают из свиней.
— Так я и думала. Можно мне выпить апельсиновой газировки?
— Я тебе принесу, — предложил Барти.
— Я видела, где ты её взял.
Она взяла банку газировки, вернулась к столу, села, похоже, закончив исследование нового дома.
— Ты хороший, Барти.
— Ты тоже.
Пришли Эдом и Джейкоб, подали обед, еда была отменной, разговор — ещё лучше, пусть братья-близнецы иногда и делились своими обширными познаниями о железнодорожных катастрофах и извержениях вулканов, повлёкших за собой немалые человеческие жертвы. Пол говорил мало, зато слушал с удовольствием. Если бы он не знал этих людей, если бы случайно вошёл в комнату во время обеда, то решил бы, что видит перед собой большую семью, потому что в общении только-только познакомившихся людей не могло слышаться такой теплоты, близости и — последнее относилось исключительно к братьям — эксцентричности. Пол не улавливал ни претенциозности, ни фальши, никто не избегал неудобных тем, что иной раз приводило к слезам, ибо смерть преподобного Уайта оставалась свежей раной в сердцах тех, кто любил его. Но, пусть врачующие средства женщин остались загадкой для Пола, он видел, как за слезами следовали воспоминания, вызывающие улыбку и успокоение, а цветок надежды всякий раз распускался из семечка безнадёжности.
К немалому изумлению Пола, Агнес, как выяснилось, понятия не имела о том, что на имя Бартоломью её мужа вдохновила знаменитая проповедь преподобного «Этот знаменательный день». Пол слышал первую передачу, на которой проповедь прозвучала впервые, узнал, что по многочисленным заявкам слушателей её повторят через три недели, и убедил Джо послушать её. Джо услышал её в воскресенье, второго января 1965 года… за четыре дня до рождения сына.
— Он, должно быть, слушал проповедь по автомобильному приёмнику, — сказала Агнес, порывшись в памяти. — Джо пытался заранее сделать большую часть работы, намеченной на следующую неделю, чтобы провести её со мной и младенцем. Поэтому с некоторыми клиентами встречался и в воскресенье. Он много работал, а я старалась испечь все пироги и выполнить другие обязательства до главного дня моей жизни. В те дни мы проводили вместе меньше времени, чем обычно, и, даже если проповедь произвела на него сильное впечатление, мне он о ней ничего не успел сказать. Но последнее слово, которое он произнёс, было… «Бартоломью». Он хотел, чтобы я назвала нашего сына Бартоломью.
Связь между семьями Лампион и Уайт, о которой Грейс уже слышала от Пола, стала для Целестины такой же новостью, как и для Агнес. Это вызвало новые воспоминания об ушедших мужьях и сожаления о том, что Джой и Гаррисон так и не встретились.
— Мне бы очень хотелось, чтобы мой Рико тоже встретился с твоим Гаррисоном, — Мария, обращаясь к Грейс, говорила о муже, который оставил её. — Может, преподобный словами бы сделал то, чего мне не удалось добиться пинками по trasero Рико.
— По-испански это «задница», — прокомментировал Барти незнакомое Ангел слово.
Девочка зашлась от хохота, а Агнес укоризненно сказала сыну:
— Спасибо за урок иностранного языка, мистер Лампион. Пола совершенно не удивило, что Агнес предложила Уайтам пожить у неё в доме, пока все образуется.
— Пол, — сказала она, — у тебя прекрасный дом, но Целестина и Грейс не могут сидеть без дела. Они должны себя чем-то занять. Просто сойдут с ума, если будут сидеть сложа руки. Я права?
Они согласились, но настаивали на том, что не хотят причинять лишние хлопоты.
— Ерунда, — отмела их возражения Агнес. — Никаких лишних хлопот вы не причините. Наоборот, вы поможете мне и с выпечкой пирогов, и с доставкой, со всеми делами, которые мне пришлось отложить из-за болезни Барти. Или вам это понравится, или я вас загоняю, но так или иначе обещаю, что сидеть сложа руки вам не удастся. У меня есть две свободные комнаты. Одна — для Цели и Ангел, вторая для Грейс. Когда приедет Уолли, мы сможем переселить Ангел к Грейс или Грейс ко мне.
Возникшая дружба, совместная работа, а главное, ощущение, что они дома, которое пришло к ним, как только они переступили порог, конечно же, не могли не подействовать на Целестину и Грейс. Но им не хотелось вот так с ходу отметать гостеприимство, предложенное Полом.
Он, однако, решительно пресёк эти дебаты.
— Я привёз вас сюда по дороге в свой дом только для того, чтобы не таскать вперёд-назад ваши вещи. После встречи с Агнес по-другому просто быть не могло. Здесь вы будете счастливы, хотя я всегда готов принять вас у себя, если она попытается измучить вас работой.
Весь вечер Барти и Ангел сидели бок о бок напротив Пола, слушали взрослых, иногда включались в разговор, но по большей части что-то обсуждали между собой. Когда головки детей не сближались, как у двух заговорщиков, Пол улавливал их голоса и, случалось, выхватывал обрывки разговора. В какой-то момент услышал слово «носорог», а пару минут спустя увидел, как Целестина, сидевшая через два стула от него, поднялась и удивлённо смотрит на детей.
— Поэтому, когда он бросал четвертак, — объяснял Барти внимательно слушавшей Ангел, — он бросал его не в «Дымящееся ружье», потому что такого места нет, это телепередача. Видишь ли, возможно, он бросал его в то место, где я не слепой, или в то, где ему не изуродовали лицо, или в то, где ты, по какой-то причине, никогда не попала бы в этот дом. Этих мест гораздо больше, чем кто-либо может сосчитать, даже я, а я считаю очень хорошо. Именно это ты и чувствуешь. Как… как все устроено?
— Я вижу. Иногда. Очень быстро. Как блик. Словно стоишь между двумя зеркалами. Ты знаешь?
— Да, — ответил Барти.
— Между двумя зеркалами, ты идёшь и идёшь, снова и снова.
— И ты это все видишь?
— Как блик. Иногда. Есть место, где в Уолли не стреляли?
— Уолли — тот человек, который будет твоим папой?
— Да, это он.
— Конечно. Есть множество мест, где в него не стреляли, но есть места, где в него стреляли и он умер.
— Не нравятся мне эти места.
Хотя Пол видел ловкий фокус Тома Ванадия с монеткой, он не понимал смысла разговора детей и предположил, что и для остальных, за исключением, возможно, матери Ангел, разговор этот — китайская грамота. Тем временем и остальные, заметив поднявшуюся Целестину, замолчали.
Не замечая, что она и Барти оказались в центре внимания, Ангел спросила:
— Четвертаки к нему возвращаются?
— Скорее всего нет.
— Должно быть, он богач. Разбрасываться четвертаками.
— Четвертак — небольшие деньги.
— Очень большие, — не согласилась Ангел. — Уолли дал мне «орео», когда я видела его в последний раз. Ты любишь «орео»?
— Они вкусные.
— Можешь ты бросить «орео» туда, где ты не слепой или где в Уолли не стреляли?
— Наверное, если ты можешь бросить четвертак, то сможешь бросить и «орео».
— Можешь ты бросить свинью?
— Возможно, он смог бы, если бы поднял её, но я не могу бросить свинью, «орео» или что-то ещё в любое другое место. Я просто не знаю, как это делается.
— Я тоже.
— Но я могу идти под дождём и оставаться сухим.
На дальнем конце стола Агнес вскочила, услышав слово «дождь», а одновременно со словом «сухим» предупреждающе бросила:
— Барти/
Ангел подняла голову, удивилась тому, что все на неё смотрят.
— Ой! — проронил Барти, повернув голову к матери. Собравшиеся за столом в недоумении взирали на Агнес, а она переводила взгляд с одного на другого. На Пола. Марию. Франческу. Бониту. Грейс. Эдома. Джейкоба. Целестину.
Две женщины долго смотрели друг на друга, пока у Целестины не вырвалось:
— Святой боже, что же здесь происходит?
Глава 79
В следующий вторник, во второй половине дня, небо над Брайт-Бич стало черным, как варево в ведьмином котле. Чайки улетели прочь, ища убежища под более безопасными небесами, а земля внизу замерла, приготовившись к жуткой грозе, которая подбиралась со стороны океана.
Том Ванадий и Уолли Липскомб прилетели из Сан-Франциско в аэропорт округа Орандж, а потом на взятом напрокат автомобиле поехали на юг, следуя указаниям, полученным от Пола, в точности повторяя маршрут, неделей раньше пройденный им самим и тремя вверенными в его попечение дамами.
Одиннадцать дней прошло с того момента, как три пули уложили Уолли на пол у двери квартиры Целестины. Он все ещё испытывал остаточную слабость в руках, уставал быстрее, чем до того, как стал мишенью, жаловался на вялость мышц и ходил с тростью, чтобы снять часть нагрузки с раненой ноги. Но необходимое амбулаторное лечение и курс лечебной физкультуры он мог пройти в Брайт-Бич с тем же успехом, что и в Сан-Франциско. К марту он должен был восстановиться полностью, если не считать шрамов и внутренней полости, образовавшейся на месте, которое занимала селезёнка.
Целестина встретила их у двери, бросилась Уолли на грудь, обняла за шею. Он уронил трость (её тут же подхватил Том) и обнял Целестину с такой страстью, так крепко поцеловал, что, казалось, остаточная слабость в руках ушла в прошлое.
Том тоже получил крепкое объятье и сестринский поцелуй, немало порадовавшие его. Слишком долго он прожил в одиночестве, для охотников на людей такое не в диковинку, если они идут по длинной дороге борьбы со злом, на которой не обойтись без насилия, пусть и называется это борьбой за справедливость. Те несколько дней, которые Том охранял Целестину, Ангел и Грейс, а потом и неделю, проведённую с Уолли, Том чувствовал себя членом семьи, пусть это и была семья друзей, и его самого поразило, сколь необходимым для него оказалось это чувство.
— Все ждут, — сказала Целестина.
Том знал, что за эти несколько дней произошли какие-то важные события, что-то определённо изменилось. Целестина упомянула об этом по телефону, но обсуждать отказалась. Так что Том понятия не имел, о чём пойдёт речь, когда она провела его и Уолли в столовую дома Лампионов, но если бы попытался представить, то никогда не подумал бы, что попадёт на спиритический сеанс.
А с первого взгляда всё выглядело именно так. Восемь человек сидели вкруг обеденного, совершенно пустого стола, на котором не стояли ни блюда с едой, ни напитки, ни тарелки, ни стаканы. Люди же с нетерпением ожидали откровений медиума, где-то со страхом, а где-то с надеждой.
Том знал только троих: Грейс Уайт, Ангел и Пола Дамаска. Остальных ему быстро представила Целестина. Агнес Лампион, хозяйка. Эдом и Джейкоб Исааксоны, братья Агнес. Мария Гон-залез, самая близкая подруга Агнес. И Барти.
Телефонный звонок подготовил его к встрече с этим ребёнком. Том, конечно, не ожидал, что Бартоломью, навязчивая идея Еноха Каина, зарождению которой он способствовал, войдёт в их жизни, но полностью согласился с Целестиной в том, что женоубийца никоим образом не мог знать о существовании мальчика и уж тем более иметь основания бояться его. Если у них и было что-то общее, так это проповедь Гаррисона Уайта, которая вдохновила отца мальчика на то, чтобы назвать его Бартоломью и, возможно, заронила семя вины в сознание Каина.
— Том, Уолли, извините за столь краткую преамбулу, — первой заговорила Агнес. — Познакомиться у нас будет время за обедом. Но все, кто сидит за этим столом, целую неделю ждали вашего рассказа, Том. Откладывать дольше просто невозможно.
— Моего рассказа?
Целестина знаком предложила Тому сесть во главе стола, напротив Агнес. Когда Уолли опустился на пустой стул слева от Тома, Целестина взяла с комода два предмета и поставила перед Томом, прежде чем сесть справа от детектива.
Солонку и перечницу.
— Для начала, Том, — вновь подала голос Агнес, — мы все хотим услышать о носорогах и другом Томе.
Он замялся, потому что до короткого разговора с Целестиной в Сан-Франциско ни с кем не обсуждал свои необычные способности, за исключением двух духовных наставников в семинарии. Поначалу ему было не по себе, говорить о столь тонких материях с незнакомцами всё равно что исповедоваться человеку, не имеющему права отпускать грехи, но после того, как он заговорил, сомнения быстро отпали, и собственные откровения показались Тому такими же естественными, как разговор о погоде.
С помощью солонки и перечницы Том объяснил, почему он не грустит из-за изуродованного лица, практически теми же словами, что и десять дней тому назад, когда отвечал на вопросы Ангел.
— Прямо-таки научная фантастика, — вырвалось у Марии, уставившейся на Тома-солонку и Тома-перечницу, стоящих рядом друг с другом в параллельных мирах.
— Наука, — поправил её Том. — Квантовая механика. То есть теория… физики. Именно теория, а не фантастическая гипотеза. Квантовая механика работает. Она способствовала изобретению телевизора. Ещё до конца этого столетия, может, даже до восьмидесятых годов, основанная на квантах технология даст нам мощные и дешёвые компьютеры, размером с брифкейс, размером с бумажник, с часы, которые будут работать быстрее и справляться с большими объёмами информации, чем современные компьютеры величиной с трёхэтажный дом. Компьютеры станут крошечными, как почтовая марка. Вполне возможно, что со временем удастся создать компьютер размером с молекулу, и тогда технология, более того, все человеческое общество невероятно изменится, причём только к лучшему.
Он оглядел аудиторию, ожидая увидеть в глазах сидящих непонимание и недоверчивость.
— Не волнуйтесь, — успокоила его Целестина. — После того, что мы увидели на прошлой неделе, нас уже мало что может удивить.
Барти, похоже, внимательно слушал Тома, а вот Ангел разрисовывала цветными карандашами книжку-раскраску, что-то напевая себе под нос.
Том верил, что девочке свойственно врождённое интуитивное понимание сложности мира, но ей было всего три года, и она, само собой, не очень-то интересовалась научной теорией, которая подтверждала её интуицию.
— Хорошо. Так вот… иезуитов поощряют изучать дисциплину, которая их интересует, и не только теологию. Меня всегда интересовала физика.
— Потому что вы с детства чувствовали свою необычность, — предположила Целестина, вспомнив сказанное им в Сан-Франциско.
— Да. Но об этом позже. Только поймите, что интерес к физике не сделал из меня физика. А если бы я был им, то не смог бы объяснить вам положения квантовой механики ни за час, ни за год. Некоторые говорят, что квантовая теория такая странная, что никто не может полностью понять все её нюансы. Некоторые доказательства, полученные в квантовых экспериментах, опровергают здравый смысл. К примеру, на субатомном уровне следствие может опережать причину. То есть событие происходит раньше появления причины, его вызывающей. Не менее странным является и другое… в эксперименте с человеческим наблюдателем субатомные частицы ведут себя иначе, чем в эксперименте без наблюдателя. По результатам можно заключить, что человеческая воля, даже выраженная подсознательно, может изменять реальность.
Он, конечно, старался все упростить, но не знал иного способа донести до них удивительный, загадочный, даже пугающий мир, открываемый квантовой механикой.
— Вот и получается, — продолжал он, — что каждая точка пространства напрямую связана с любой другой точкой, независимо от расстояния, то есть любая точка на Марсе так же близка мне, как любой из вас. Это означает, что информация… и предметы, и люди могут мгновенно перемещаться между, скажем, этим домом и Лондоном, без помощи проводов или микроволн. Более того, так же мгновенно между этим домом и далёкой звездой. Мы просто не знаем, как это осуществить технически. Действительно, на глубоком структурном уровне все точки пространства — это одна и та же точка. Эта взаимосвязь такая полная, что стая птиц, взлетевших в Токио, может изменить погоду в Чикаго.
Ангел оторвалась от книжки-раскраски:
— А как насчёт свиней?
— Что насчёт свиней? — переспросил Том.
— Ты можешь забросить свинью, куда забрасывал четвертак?
— Я к этому ещё подойду, — пообещал он.
— Bay! — воскликнула Ангел.
— Он не обещает забросить свинью, — предупредил её Барти.
— Забросит, могу поспорить, — ответила Ангел, вновь взявшись за карандаш.
— Один из фундаментальных постулатов квантовой механики заключается в том, — продолжил Том, — что существует бесконечное число реальностей, других миров, параллельных нашему, которые мы не можем видеть. К примеру… миры, в которых, благодаря определённым решениям и действиям отдельных личностей с обеих сторон, Германия выиграла Вторую мировую войну. В других мирах северяне проиграли Гражданскую войну. Есть и миры, где между США и Советами началась атомная война.
— Миры, — вставил Джейкоб, — в которых бензовоз не останавливался на железнодорожных путях в Бейкерсфилде в шестидесятом году. Поэтому в него не врезался поезд и семнадцать человек не погибли в огне.
Слова Джейкоба поставили Тома в тупик. Получалось, что Джейкоб знал кого-то из погибших… но ни тон, ни выражение лица Джейкоба не указывали на то, что мир без катастрофы в Бейкерсфилде представлялся ему более приятным, чем тот, в котором они жили. Поэтому комментарий Джейкоба Том оставил без внимания.
— И миры такие же, как наш, только там мои родители никогда не встретились, а я, соответственно, не появился на свет. Миры, в которых в Уолли не стреляли, поскольку он так и не собрался, то ли по глупости, то ли потому, что не хватило духу, пригласить Целестину на обед в тот вечер и попросить выйти за него замуж.
К этому времени все уже хорошо знали Целестину, так что последний пример Тома вызвал добродушный смех.
— Даже в бесконечном числе миров, — запротестовал Уолли, — нет ни одного, в котором я был бы так глуп.
— А теперь я хочу добавить и человеческий фактор. Когда для каждого из нас наступает момент принятия важного решения, которое может повлиять как на его собственную судьбу, так и на судьбы других, если решение принимается не самое мудрое, в это я твёрдо верю, создаётся новый мир. Когда я принимаю аморальное или глупое решение, создаётся ещё один мир, в котором я принимаю правильное решение, и в этом мире я на какое-то время получаю искупление грехов, получаю возможность стать лучшим Томом Ванадием, чем в тех мирах, где я делаю ошибочный выбор. Существует множество миров с несовершенными Томами Ванадиями… но где-то я прямым путём иду к благодати.
— Всякая жизнь похожа на дуб, который растёт у нас во дворе, только намного больше, — подал голос Барти Лампион. — Вначале один ствол, а потом ветви, миллионы ветвей, и каждая ветвь — та же жизнь, идущая в новом направлении.
В изумлении, Том наклонился вперёд, всмотрелся в слепого мальчика. По телефону Целестина упомянула лишь о том, что Барти — вундеркинд, но лишь этим Том не мог объяснить столь удачного сравнения многообразия миров с дубом.
— И, возможно, — задумчиво добавила Агнес, — когда твоя жизнь заканчивается во всех ветвях, о тебе судят по форме и красоте этого дерева.
— Слишком частые неправильные решения приводят к появлению множества ветвей, — внесла свою лепту Грейс Уайт, — кривых, скрученных, уродливых.
— А слишком мало ветвей, — не удержалась и Мария, — указывает на то, что человек делал минимум моральных ошибок, но при этом отказывался идти на разумный риск и не смог полностью воспользоваться даром жизни.
— Ой! — воскликнул Эдом, за что его вознаградили любящими улыбками Мария, Агнес и Барти.
Том не понял ни подтекста восклицания Эдома, ни улыбок, которые оно вызвало, но, с другой стороны, на него произвела впечатление лёгкость, с какой эти люди восприняли сказанное им. По всему выходило, что в принципе он не сообщил им ничего нового, разве лишь некоторые несущественные подробности.
— Том, — обратилась к нему Агнес, — несколько минут назад Целестина упомянула о вашей… «необычности». В чём она заключается?
— С самого детства я знал, что мир — бесконечно более сложная реальность, чем та, которая воспринимается пятью основными органами чувств. Мистики утверждают, что могут предсказывать будущее. Я — не мистик. Кем бы я ни был… я могу чувствовать, что любая ситуация разрешается самыми разными путями, знать, что одновременно с моей реальностью существует множество других, которые так же реальны, как моя. В костях, в крови…
— Вы чувствуете, как все устроено, — закончил за него Барти.
Том посмотрел на Целестину:
— Вундеркинд, да? Она улыбнулась:
— Похоже, нас ждёт ещё один знаменательный день.
— Да, Барти, — подтвердил Том. — Я чувствую глубину жизни, её многослойность. Иногда меня это… пугает. Но по большей части вдохновляет. Я не вижу других миров, не могу перемещаться между ними. Но этот четвертак доказывает, что миры эти — не плод моего воображения, — он достал монетку из кармана пиджака, зажал её между ногтем большого и указательным пальцем, где её видели все, кроме Барти. — Ангел?
Девочка оторвалась от книжки-раскраски.
— Ты любишь сыр?
— Рыба полезна для мозга, но сыр вкуснее.
— Ты когда-нибудь ела швейцарский сыр?
— «Велвита» — самый лучший.
— Что тебе прежде всего приходит в голову, когда ты думаешь о швейцарском сыре?
— Часы-кукушка.
— Что ещё?
— Наручные часы.
— Что ещё?
— «Велвита».
— Барти, помоги мне.
— Дырки, — ответил Барти.
— Да, дырки, — согласилась Ангел.
— Забудьте сейчас о дереве Барти и представьте себе все эти миры в виде сложенных ломтиков швейцарского сыра. Через некоторые дырки вы можете видеть только следующий ломтик. Через другие — два, три, четыре ломтика, пока не упрётесь в стенку очередного. Между мирами тоже есть дырки, но они постоянно перемещаются, изменяются по форме, находятся в непрерывном движении. Я их не вижу, но каким-то шестым чувством могу находить. Смотрите внимательно.
На этот раз он бросил монету не вверх, а в направлении Агнес.
И над серединой стола, прямо под люстрой, блестящий четвертак сверкнул в последний раз и вылетел из этого мира в другой.
Кто-то ахнул, кто-то вскрикнул. Ангел засмеялась и захлопала в ладошки. Том, надо признать, ожидал более бурной реакции.
— Обычно я стараюсь отвлечь внимание людей, размахиваю руками, сжимаю и разжимаю кулаки, чтобы зрители не поняли, что их никто не обманывает и они видят именно то, что и происходит на самом деле. Они думают, что исчезновение монеты — ловкий фокус.
Все взирали на него, словно ожидая продолжения, чего-то более оригинального, с таким видом, будто для них его умение закинуть монету в другую реальность — обычная развлекалочка, из тех, что они каждую неделю или две видят в «Шоу Эда Салливана», между акробатами и жонглёром, который одновременно вращает десять тарелок на десяти шестах.
— Н-да, — покачал головой Том, — люди, которые думают, что это фокус, реагируют более бурно, чем вы, а вы знаете, что четвертак действительно отправился в другой мир.
— А что ещё вы умеете? — спросила Мария, донельзя удивив Тома.
И в этот самый момент, не возвестив о своём приходе громами и молниями, хлынул ливень. Мириады капель забарабанили по крыше.
Все как один подняли головы и заулыбались В том числе и Барти, обративший к потолку пустые, прикрытые повязками глазницы.
Не понимая, почему сидящие за столом столь странно отреагировали на дождь, даже занервничав, Том ответил на вопрос Марии:
— Боюсь, больше я ничего не могу… ничего сверхъестественного.
— Вы молодец, Том, просто молодец, — проговорила Агнес тем тоном, которым обращаются к мальчику, который только что отыграл этюд на рояле с большим желанием, но невыразительно. — Всё было очень интересно.
Она отодвинула стул и поднялась, остальные последовали её примеру.
— В прошлый вторник нам пришлось включать разбрызгиватели на лужайке, — сказала Целестина, повернувшись к Тому. — На этот раз дождь пришёлся очень кстати.
Том взглянул на окно, стекло которого целовала влажная ночь.
— Разбрызгиватели? — повторил он.
Ожидание, с которым встретили Тома, напоминало разреженный воздух гималайских высот, в сравнении с той атмосферой предчувствия чуда, что сгустилась в доме.
Держась за руки, Барти и Ангел повели взрослых на кухню, к двери чёрного хода. Эта церемониальная процессия заинтриговала Тома, и к тому времени, когда они вышли на крыльцо, ему не терпелось узнать, чем вызвана такая эйфория всех собравшихся в доме, за исключением его и Уолли.
Когда они столпились на крыльце, окутанные влажным ночным воздухом, который пах озоном и жасмином, Барти обратился к Тому:
— Мистер Ванадий, ваш трюк с монеткой, конечно, необычен. Но вот это просто из Хайнлайна.
Скользя одной рукой по поручню, мальчик быстро спустился по ступенькам на пропитанную водой лужайку, под дождь.
Его мать, вытолкнувшая Тома к верхней ступеньке, словно в первый ряд партера, нисколько не волновалась из-за того, что мальчик остался один на один со стихией.
На Тома произвела впечатление та уверенность, с которой слепой ребёнок расправился со ступеньками, и поначалу он не заметил ничего необычного в его прогулке под ливнем.
Лампочка на заднем крыльце не горела. Молнии не освещали лужок. Барти превратился в серую тень, скользящую по темноте двора.
— Сильный дождь, — заметил Эдом, стоявший рядом с Томом.
— Это точно, — согласился тот.
— Совсем как в августе 1931 года. В Китае. Тогда река Хуанхэ вышла из берегов. В наводнении погибло три миллиона семьсот тысяч человек.
Том не знал, как реагировать.
— Это много.
Барти шагал по прямой к дубу.
— 13 сентября 1928 года. Озеро Окичоби, штат Флорида. При прорыве дамбы погибло две тысячи человек.
— Не так уж много, две тысячи, — услышал Том свою идиотскую реплику. — Я хочу сказать, в сравнении с чуть ли не четырьмя миллионами.
В десяти футах от ствола Барти отклонился от прямой и зашагал вокруг дерева.
После операции прошёл только двадцать один день, и адаптация мальчика к слепоте, конечно же, поражала, но аудиторию определённо восхищало не его умение ходить по прямой и по кругу.
— 27 сентября 1962 года. Барселона, Испания. Наводнение унесло четыреста сорок четыре жизни.
Том отошёл бы вправо, подальше от Эдома, но с другой стороны его подпирал Джейкоб. Ему вспомнились слова последнего о железнодорожной катастрофе в Бейкерсфилде.
Огромная крона дуба не защищала от дождя. Листья прогибались под тяжестью воды и сливали излишек вниз, на траву.
Барти обогнул дерево й вернулся к крыльцу. Поднялся по ступеням, встал рядом с Томом.
Несмотря на густой сумрак, никаких сомнений в исключительных способностях мальчика быть не могло: и волосы, и одежда после прогулки остались совершенно сухими, словно гулял он под дождём в плаще с капюшоном.
Охваченный благоговейным трепетом, Том опустился на колено, коснулся пальцами рукава Барти.
— Я шёл там, где дождя нет, — пояснил мальчик.
За пятьдесят лет, до Ангел, Том не встречал себе подобных, а тут за неделю судьба свела его сразу с двумя.
— Я не могу сделать то, что посильно тебе.
— А я не могу забросить четвертак в другой мир. Возможно, мы сможем научить друг друга тому, что умеем сами.
— Возможно.
По правде говоря, Том не верил, что один носитель экстрасенсорных способностей может чему-то научить другого. Они родились со своим особым даром и по-разному воспринимали великое множество существующих миров. Он не мог объяснить, как ему удавалось забросить четвертак или другой маленький предмет неведомо куда. Он только чувствовал наличие «дырки», и монета всякий раз исчезала, подтверждая, что чувство это его не подвело. Он подозревал, что Барти, шагая там, где нет дождя, не предпринимал для этого каких-то сознательных усилий, просто решал, что будет идти в сухом мире, оставаясь в мокром… и шёл. Ни он сам, ни Барти на волшебников или колдунов никак не тянули, не было у них тайных заклинаний и снадобий, которыми они могли бы поделиться с учениками.
Том Ванадий выпрямился, положил руку на плечо мальчика, оглядел стоящих вокруг людей. Многих он увидел только сегодня, других едва знал, но впервые после приюта Святого Ансель-мо у него появилось ощущение, что он попал домой. И его место здесь.
Агнес шагнула к нему.
— Когда Барти берет меня за руку и ведёт меня под дождём, я мокну, тогда как он остаётся сухим. То же происходит и с остальными… кроме Ангел.
Девочка уже взяла Барти за руку. Вдвоём они спустились с крыльца под дождь. Не направились к дубу, просто остановились в шаге от нижней ступеньки и повернулись лицом к дому.
Теперь Том знал, куда смотреть, так что сумрак ничего не скрывал.
Они стояли под дождём, под ливнем, ничем не отличающимся от того, под которым Джин Келли пел, танцевал и кружился на городской улице в том знаменитом фильме[79], но, если актёр к завершению эпизода промок до нитки, то дети оставались сухими. Том напрягал зрение, чтобы разобраться в этом парадоксе, пусть и знал, что чудеса не разглядишь простым глазом.
— Отлично, детки, — сказала Целестина. — Пора переходить ко второму действию.
Барти отпустил руку девочки, и, хотя сам он остался сухим, дождь тут же накрыл Ангел.
Её розовый наряд потемнел, и девочка, заверещав, бросила Барти. Взлетела по ступенькам крыльца, с мокрыми волосами и каплями дождя на щеках. Бабушка подхватила дочку на руки.
— Ты заработаешь воспаление лёгких, — покачала головой Грейс.
— А какие чудеса может творить Ангел? — спросил Целестину Том.
Читать бесплатно другие книги:
