Краем глаза Кунц Дин

— Почистила до того, как съела «орео», — напомнила Целестина.

— Я не запачкала зубы, — запротестовала Ангел.

— Как такое могло быть?

— Я его не жевала.

— Вдохнула через нос?

— Проглотила целиком.

— Что случается с людьми, которые обманывают? Глаза Ангел широко раскрылись.

— Я не обманываю, мамик.

— А что же ты делаешь?

— Я…

— Да?

— Я просто говорю…

— Да?

— Я почищу зубы, — решила Ангел.

— Хорошая девочка. А я принесу твою пижаму.

* * *

Младшего окутывал туман. Ему так хотелось жить в будущем, где и положено жить победителям, но память всё время уволакивала его в прошлое.

В голове крутилось, крутилось, крутилось загадочное предупреждение: «…душа Бартоломью… она найдёт тебя и свершит страшный суд, которого ты заслуживаешь».

Слова эти повторялись снова и снова, но вот до источника угрозы он добраться не мог. Их вроде бы произносил его собственный голос, выходило, что он где-то их прочитал, но Младший всё-таки склонялся к тому, что их слышал, только никак не…

Мимо проплыла патрульная машина с молчащей сиреной, но включённой мигалкой.

Младший замер, откинувшись на спинку сиденья, сжимая пистолет с навинченным на ствол глушителем, но патрульная машина не притормозила и не остановилась у тротуара перед «Мерседесом», как он ожидал.

Красно-синие лучи попеременно пронзали белый туман, словно бестелесные призраки, ищущие, в кого бы вселиться.

Взглянув на часы, Младший вдруг понял, что не знает, сколько прошло времени с того момента, как Долговязый сел в «Бьюик» и уехал. Может, одна минута, а может, и десять.

Свет все ещё горел в окнах первого этажа справа от входной двери.

Он бы предпочёл войти в квартиру, где ещё горел свет. Не хотел красться в темноте по незнакомым комнатам. От одной этой мысли по коже бежали мурашки.

Он натянул на руки хирургические перчатки из тонкой резины. Согнул и разогнул пальцы. Порядок.

Выскользнул из машины, прошёл по тротуару, поднялся по ступенькам. От «Мерседеса» сквозь туман к убийству. С пистолетом в правой руке, отмычкой в левой, тремя ножами в кожаных чехлах на поясе.

Входная дверь не запиралась: после реконструкции дом стал многоквартирным.

Из холла на первом этаже лестница вела на три верхних. Он услышал бы шаги задолго до того, как кто-нибудь спустился бы вниз.

Никакого лифта. Он мог не беспокоиться о том, что кабина тихим звонком возвестит о своём присутствии, разойдутся двери и в холле появятся нежелательные свидетели. Одна квартира справа, одна — слева. Младший направился направо, к двери квартиры номер один, в окнах которой на его глазах зажёгся свет.

* * *

Уолли Липскомб заехал в гараж, выключил двигатель и уже вылезал из машины, когда увидел, что Целестина оставила на сиденье сумочку.

Со всей суетой этого вечера, помолвкой, вернисажем, Ангел, сыплющей вопросами, несмотря на поздний час, он мог лишь удивляться тому, что при доставке этого красного водоворотика из одного дома в «Бьюик», а из «Бьюика» в другой дом в автомобиле они оставили всего лишь женскую сумочку. Само собой, этот вечер мог охарактеризоваться только одним словом — хаос, но этот хаос жизни, переполненный радостью, весельем, счастьем, надеждой, любовью и детьми, Уолли не променял бы ни на спокойствие, ни на королевство.

Без вздохов и жалоб он решил, что отнесёт ей сумочку. Прогулку эту он никак не мог счесть за труд. Наоборот, возвращение сумочки гарантировало ещё один прощальный поцелуй.

* * *

Ночной столик, два ящика.

В верхнем, помимо обычного содержимого, Том Ванадий обнаружил буклет художественной выставки. В свете фонарика на глянцевой бумаге блеснули имя и фамилия художника: Целестина Уайт.

В январе 1965 года, когда Ванадий лежал в коме, Енох Каин обратился к Нолли с просьбой найти новорождённого ребёнка Серафимы Уайт. Узнав об этом, гораздо позже, от Саймона Мэ-гассона, Ванадий догадался, что Каин услышал сообщение Макса Беллини, записанное «Ансафоном», связал его со смертью Серафимы в «дорожно-транспортном происшествии» в Сан-Франциско и решил найти ребёнка, потому что имел к нему самое непосредственное отношение. Только отцовство и могло пробудить в нём интерес к младенцу.

Позже, в начале 1966 года, уже выйдя из комы и немного набравшись сил, Ванадий провёл очень тяжёлый для обоих час со своим давним другом Гаррисоном Уайтом. Из уважения к памяти умершей дочери, а не заботясь о репутации священника, преподобный отказался признать, что Серафиму изнасиловали и она родила ребёнка, хотя Макс Беллини подтвердил беременность и, исходя из инстинкта копа, утверждал, что насильник и есть отец младенца. Гаррисон исходил из того, что Фими ушла, а потому нет нужды бередить эту рану, потому что долг христианина — простить, если не забыть, и верить в божественную справедливость.

Гаррисон был баптистом, Ванадий — католиком, и, хотя они по-разному проповедовали одну и ту же веру, жили они не на разных планетах, однако именно такое ощущение осталось у Ванадия после завершения разговора. Да, Еноха Каина не удалось бы посадить в тюрьму за изнасилование Фими, поскольку главная свидетельница умерла и не могла дать показаний. Да, проведение расследования разбередило бы раны семьи Уайт. Но при этом надежда исключительно на божественную справедливость казалась очень уж наивной, да и моральная правота преподобного вызывала определённые сомнения.

Ванадий понимал глубину боли своего друга, знал, что потеря ребёнка заставляет многих руководствоваться в своих действиях эмоциями, а не здравым смыслом, и согласился с решением Гаррисона оставить все как есть. А по прошествии времени, после долгих раздумий, пришёл к выводу, что Гаррисон сильнее его в своей вере и, возможно, остаток жизни ему, Ванадию, лучше провести в полиции, а не в служении богу.

В тот день, когда Ванадий побывал на похоронах Серафимы, а потом остановился у могилы Наоми, чтобы подколоть Каина, он уже подозревал, что не дорожно-транспортное происшествие является причиной смерти Фими, но не мог и подумать, что женоубийца имеет к этому хоть какое-то отношение. Теперь же, найдя в ящике ночного столика выпущенный галереей буклет выставки, Ванадий расценил его как ещё одну косвенную улику виновности Каина.

Находка эта встревожила Ванадия. Выходило, что Каин, пусть и не получив нужной информации от Нолли, всё-таки выяснил, что Целестина взяла девочку и растила её, как собственную дочь. Раньше Девятипалый по какой-то причине полагал, что Фими родила мальчика, но теперь он наверняка знал правду.

Для Ванадия оставалось загадкой, почему Каин, пусть он был и отцом, интересовался маленькой девочкой. В этом крайне эгоистичном, абсолютно пустом человеке не было ничего святого. Отцовство не вызывало в нём никаких эмоций, он определённо не чувствовал за собой никаких обязательств перед ребёнком, которого он зачал, изнасиловав Фими.

Может, он продолжал розыски из любопытства, предположил Ванадий, может, ему хотелось узнать, похожа ли девочка на него. Но, каковы бы ни были намерения Каина, Ванадий не сомневался, что добром тут и не пахло. Скорее они сулили Целестине и маленькой девочке неприятности, а может, даже угрожали их жизням.

Поскольку Гаррисон из лучших побуждений не хотел бередить старые раны, Каин мог где угодно, когда угодно подойти к Целестине, и она бы не поняла, что перед ней насильник её сестры. Она увидела бы в нём обычного незнакомца, такого же, как тысячи других.

И теперь Каин знал о её существовании, интересовался ею. Ванадий подумал, что Гаррисон, услышав об этом, скорее всего изменил бы свою позицию в этом вопросе.

С буклетом в руке Ванадий вернулся в ванную и включил свет. Посмотрел на истыканную ножом стену, трижды написанное и дважды стёртое имя.

Интуиция, опыт, даже логика подсказывали, что существовала некая связь между Енохом Каином, Целестиной и Бартоломью. Это имя ужаснуло Каина в его кошмарном сне, в ночь, последовавшую за убийством Наоми, и Ванадий использовал его в психологической войне, не зная, что оно означает для подозреваемого. Всё указывало на то, что вышеуказанная связь существовала, но установить её Ванадий не мог. Не хватало какого-то одного, критически важного звена.

В ярком свете он присмотрелся к лицу Целестины. Отметил разительное сходство с сестрой, пусть они и не были близняшками.

Если одна женщина привлекла Каина своей внешностью, конечно же, он клюнул бы и на вторую. Возможно, сестры разделяли не только красоту, но и какие-то другие качества, ещё сильнее притягивавшие Каина. Невинность, доброту. И то и другое демон счёл бы отменной добычей.

Выставка называлась «Этот знаменательный день».

Ванадий почувствовал, как волосы на затылке встали дыбом.

Разумеется, он знал эту проповедь. Пример Бартоломью. Идея о взаимосвязи и взаимовлиянии человеческих жизней. Мысль о том, что даже самое малое доброе дело вызовет цепную реакцию, о всех звеньях которой мы никогда не узнаем, которая проявится в жизнях тех, кто далеко отнесён от нас как во времени, так и в пространстве.

Он никогда не ассоциировал Бартоломью, которого страшился Енох Каин, с апостолом Бартоломью из проповеди Гаррисона Уайта, прозвучавшей по радио в декабре 1964 года, за месяц до убийства Наоми, а потом повторенной в январе 1965-го. Даже теперь, увидев написанное кровью имя Бартоломью на стене и держа в руке буклет выставки «Этот знаменательный день», Том Ванадий не находил единственного, нужному ему звена, которое позволило бы связать воедино все имеющиеся в его распоряжении улики, выстроить стройную версию.

И увиденное им на второй странице буклета поначалу не показалось ему тем самым недостающим звеном, но так взволновало, что буклет едва не вывалился из рук. Выставка Целестины открылась в этот самый вечер, и вернисаж уже три часа как закончился.

Совпадение, ничего больше. Совпадение.

Но и церковь, и квантовая физика сходились в том, что такого не бывает. Совпадение — результат неведомого человеку замысла… или пусть странный, но порядок, лишь кажущийся хаосом. Выбирай на вкус. Но, по сути, разницы нет никакой, речь идёт об одном и том же.

Значит, не совпадение.

Надписи на стене. Попытки их стереть. Кратеры, оставшиеся после ударов ножа. Какая же ярость стояла за этими телодвижениями!

Нет чемоданов. В шкафу много пустых вешалок. Конечно, Каин мог уехать и на уик-энд.

Человек собственной кровью пишет имена на стене, яростно соскребает их ножом, а потом летит в Рено, чтобы сыграть в «блэк джек», посмотреть варьете, выпить и закусить в своё удовольствие. Нелогично.

Ванадий поспешил в спальню, включил лампу на ночном столике, уже не тревожась о том, что свет заметят с улицы.

Картин нет. Книг Зедда нет. Такие вещи на уик-энд в Рено не везут. Их берут с собой только в том случае, когда не собираются возвращаться.

Несмотря на поздний час, он позвонил Максу Беллини домой.

Он и детектив подружились почти тридцать лет назад, когда Макс был ещё простым патрульным УПСФ, а Ванадий — молодым священником, только что направленным в сан-францисский приют Святого Ансельмо. В своё время Макс выбирал между полицией и религией и потому, возможно, почувствовал в Томе Ванадии будущего копа.

Услышав голос Макса, Ванадий облегчённо выдохнул:

— Это я, Том, возможно, у меня глюки, но я попрошу тебя кое-что сделать, и сделать немедленно.

— Глюков у тебя точно нет, — ответил Макс. — А твоей интуиции можно только позавидовать. Выкладывай, что случилось.

* * *

Два очень надёжных замка. Достаточная защита от обычного воришки, но неспособная удержать человека, столько времени отдавшего самосовершенствованию и научившегося управлять собственной злостью.

9-миллиметровый пистолет с глушителем Младший сунул под мышку левой руки, чтобы пальцы обеих рук оставались свободными.

Голова больше не кружилась. Но теперь он знал, что с ним происходит. Никакого гриппа. Он вырывался из кокона жизни, который скрутился вокруг него, чтобы возродиться в новом и намного лучшем образе. Он был куколкой, скованной страхом и замешательством, но теперь стал бабочкой, потому что обратил себе на пользу энергию прекрасной ярости. И со смертью Бартоломью мог наконец расправить крылья и взмыть к небесам.

Приложив правое ухо к двери, Младший затаил дыхание, ничего не услышал и занялся верхним замком. Осторожно вставил язычок пистолета-отмычки в щель для ключа.

Вот когда он рисковал: шум могли услышать снаружи. Но он всё равно нажал на спусковой крючок. Раздававшиеся лёгкие пощёлкивания скорее всего не могли долететь до Целестины: всё-таки она не стояла по ту сторону двери, а находилась в другой комнате, возможно, за закрытой дверью.

С первого раза такой замок никогда не открывался полностью. Требовалось как минимум три нажатия и, соответственно, поворота язычка, чтобы открыть замок, иногда даже шесть.

Младший решил трижды нажимать на спусковой крючок на каждом замке, а потом попытаться толкнуть дверь.

Тик, тик, тик. Тик, тик, тик.

Он повернул ручку. Дверь подалась, но приоткрыл он её только на толику дюйма.

Гармонически развитый человек никогда не полагается на богов удачи, учил Зедд, потому что он сам творит свою удачу, да ещё так надёжно и основательно, что может плюнуть в лицо этих богов, не опасаясь последствий.

Младший сунул пистолет-отмычку в карман кожаного пиджака.

В правой руке вновь появился пистолет, заряженный десятью патронами. Младший чувствовал, что никто не сможет его остановить: жить Бартоломью осталось считанные минуты.

* * *

Если для выхода на улицу Ангел оделась во все красное, то в постель отправилась в жёлтом. Жёлтая пижама, жёлтые носки, жёлтый бант, который Целестина, по просьбе девочки, завязала в её вьющихся волосах.

История с бантом началась несколько месяцев тому назад. Ангел заявила, что должна хорошо выглядеть во сне, на случай, что ей приснится красивый принц.

— Жёлтое, жёлтое, жёлтое, жёлтое, — удовлетворённо отметила Ангел, оглядев своё отражение в зеркале.

— Всё равно ты моя маленькая «Эм-и-эм».

— Я увижу сон про цыплят, — сообщила девочка Целестине. — А раз я вся жёлтая, они подумают, что я тоже цыплёнок.

— Ты можешь увидеть сон и про бананы, — заметила Целестина, откидывая одеяло.

— Не хочу быть бананом.

Из-за того, что Ангел иногда снились кошмары, она, случа-' лось, предпочитала спать в кровати матери, а не в своей собственной. И в эту ночь она не пожелала идти к себе.

— Почему ты хочешь быть цыплёнком?

— Потому что ещё никогда им не была. Мамик, ты и дядя Уолли уже поженились?

— С чего ты это взяла? — в изумлении спросила Целестина.

— У тебя такое же кольцо, как у миссис Моллер из квартиры напротив.

Одарённая обострённым визуальным восприятием окружающего мира, девочка мгновенно замечала малейшие изменения. Вот и сверкающее обручальное кольцо на левой руке Целестины не ускользнуло от её внимания.

— Он толсто тебя поцеловал, — добавила Ангел, — совсем как в кино.

— Ты мой маленький детективчик.

— Мы поменяем мою фамилию?

— Возможно.

— Я буду Ангел Уолли?

— Ангел Липскомб, пусть и звучит это не так хорошо, как Уайт.

— Я хочу быть Уолли.

— Не получится. Залезай в постель.

Ангел не заставила себя упрашивать, скользнув под одеяло.

* * *

Бартоломью уже умер, пусть он этого ещё не знал. С пистолетом в руке, сбросив кокон, готовый расправить яркие крылья, Младший распахнул дверь, увидел перед собой пустую гостиную (мягкий свет, удобная мебель) и уже собрался переступить порог, когда открылась входная дверь и в холл вошёл Долговязый.

Он нёс женскую сумочку, на лице его играла блаженная улыбка, которая тут же исчезла, едва он увидел Младшего.

Опять двадцать пять, та же история снова и снова, ненавистное прошлое возникало в тот самый момент, когда Младший думал, что навсегда освободился от него. Этот высокий, худощавый, долбящий Целестину сукин сын, охранник Бартоломью, уехал домой, но не пожелал остаться в прошлом, к которому принадлежал. И уже открывал рот, чтобы спросить: «Кто вы?» — или поднять тревогу, поэтому Младший трижды выстрелил в него.

* * *

— А ты бы хотела, чтобы дядя Уолли стал твоим папочкой? — спросила Целестина, укрывая Ангел.

— Это было бы лучше всего.

— Я тоже так думаю.

— У меня никогда не было папочки, знаешь ли.

— Стоило подождать, пока им станет Уолли, не так ли?

— Мы переедем к дяде Уолли?

— Обычно так и бывает.

— А миссис Орнуолл уедет?

— Об этом у нас ещё будет время подумать.

— Если она уедет, кормить меня сыром будешь ты.

* * *

Глушитель, конечно, не полностью поглощал грохот выстрелов, но три негромких хлопка, словно кто-то откашлялся, прикрыв рот рукой, не разнеслись дальше холла.

Первая пуля угодила Долговязому в левое бедро, потому что выстрелил Младший, поднимая пистолет, но две следующие попали в корпус. Неплохой результат для непрофессионала, хотя и находился Долговязый совсем рядом. Младший даже решил, что во Вьетнаме он бы показал себя с лучшей стороны, если бы отсутствие пальца на левой ноге не закрыло ему путь в армию.

Сжимая сумочку, словно решив не допустить ограбления и после смерти, Долговязый повалился на пол, дёрнулся и затих. Не закричал, упал так тихо, что Младшему хотелось его за это расцеловать, да только не целовал он мужчин, живых или мёртвых. Хотя один раз пришлось, когда мужчина обманул его, переодевшись женщиной. И ещё — мёртвый пианист лизнул его в темноте.

* * *

Спать Ангел, похоже, не собиралась. Жёлтенькая, как цыплёнок, она приподняла голову с подушки и спросила:

— У тебя будет свадьба?

— Обязательно, — пообещала Целестина, доставая из ящика комода пижаму.

Ангел наконец-то зевнула.

— Торт?

— Какая же свадьба без торта.

— Я люблю торт. Я люблю щенков.

Целестина расстегнула блузку.

— Обычно на свадьбах щенкам делать нечего. Зазвонил телефон.

— Мы не будем продавать пиццу, — сказала Ангел.

В последнее время к ним частенько звонили любители пиццы, набирая номер новой пиццерии, отличающийся от их на одну цифру.

На втором гудке Целестина сняла трубку.

— Алле?

— Мисс Уайт?

— Да?

— Это детектив Беллини, из управления полиции Сан-Франциско. У вас все в порядке?

— В порядке? Да. А что?

— С вами есть кто-нибудь?

— Моя маленькая дочка, — ответила она и вдруг осознала, что звонит, возможно, не полицейский, а человек, пытающийся вызнать, одни ли они в квартире.

— Пожалуйста, не тревожьтесь, мисс Уайт, но я выслал по вашему адресу патрульную машину.

И внезапно Целестина поверила, что Беллини — коп. Не из-за голоса, по которому чувствовалось, что его обладатель привык командовать. Нет, сердце подсказало, что у её порога появился враг, о котором три года тому назад её предупреждала Фими.

— У нас есть основания предполагать, что вас выслеживает человек, который изнасиловал вашу сестру.

Он пришёл. Она знала, что придёт. Всегда знала, но как-то забыла об этом. Ангел была необычным ребёнком, и, в силу этой необычности, над её жизнью всё время висела та же угроза, что и над младенцами Вифлеема, приговорёнными к смерти указом царя Ирода. Целестина давным-давно это поняла и в глубине души ни на секунду не сомневалась, что рано или поздно отец Ангел обязательно объявится.

— Вы заперли двери? — спросил Беллини.

— У меня только одна дверь. В квартиру. Да. Она заперта.

— Где вы сейчас?

— В спальне.

— Где ваша дочь?

— Со мной.

Ангел уже сидела на кровати, жадно вслушиваясь в разговор.

— Дверь в спальню запирается на замок? — спросил Беллини.

— Да, только замок плохонький.

— Всё равно запритесь. И не кладите трубку. Оставайтесь на связи до прибытия патрульных.

* * *

Младший не мог оставить труп в холле, если хотел какое-то время побыть с Целестиной.

Труп обычно находили, зачастую в самый неподходящий момент. Он это знал и из фильмов, и из детективных романов, и даже по собственному опыту. А потом всегда появлялась полиция, очень быстро, с включёнными сиренами, и энергично бралась за дело. Эти мерзавцы жили исключительно в прошлом, их интересовали только последствия, не мчащийся поезд, а оставшиеся на рельсах и насыпи монахини.

Он сунул 9-миллиметровый пистолет за пояс, схватил Долговязого за ноги и поволок к квартире. На полу из светлого известняка заблестели пятна крови.

Но не озера, всего лишь пятна, Младший мог быстренько вытереть их, убрав тело из холла, но их вид ещё больше разъярил его. Он пришёл сюда, чтобы поставить последнюю точку в истории, начавшейся в Спрюс-Хиллз три года тому назад, освободиться от мстительных призраков, начать новую, лучшую жизнь, вырваться в светлое будущее, а не для того, чёрт побери, чтобы мыть полы.

* * *

Длина шнура не позволила Целестине взять аппарат с собой, поэтому она положила трубку на ночной столик, рядом с лампой.

— Что случилось? — спросила Ангел.

— Тихо, сладенькая. — Она направилась к приоткрытой двери.

В том, что окна закрыты, она не сомневалась.

Знала, что заперта и входная дверь, потому что Уолли ждал в коридоре, пока она не закрылась на оба замка.

Тем не менее она вышла в коридор, прошла мимо спальни Ангел к освещённой ночником гостиной и увидела мужчину, который, повернувшись к ней спиной, через открытую входную дверь затаскивал что-то в гостиную, затаскивал что-то большое и тёмное, затаскивал…

О, святой боже, нет.

* * *

Он уже наполовину перетащил Долговязого через порог, когда услышал, как кто-то сказал: «Нет».

Повернул голову в тот самый момент, когда Целестина метнулась назад, к спальне. Успел, однако, заметить её.

«Концентрируйся, — приказал себе Младший. — Затащи Долговязого в квартиру. Действуй сейчас, думай потом. Нет, нет, настоящая концентрация требует определённой последовательности действий: изучить факты, провести анализ, выбрать приоритеты. Пришить суку, пришить суку! Медленные, глубокие вдохи. Гармонично развитая личность всегда сохраняет самоконтроль и спокойствие. Шевелись, шeвелись, шевелись.»

Внезапно многие из постулатов Зедда вдруг начали конфликтовать друг с другом, тогда как раньше они составляли стройную систему, вели от успеха к успеху.

Хлопнула дверь, и, после короткой внутренней борьбы на предмет действовать или выбирать приоритеты, Младший оставил Долговязого на пороге, чтобы разобраться с Целестиной до того, как та успеет позвонить по телефону. Затащить тело в квартиру он мог и потом.

Целестина захлопнула дверь, повернула защёлку встроенного в ручку замка, заблокировала дверь комодом, изумляясь собственной силе, услышала, как Ангел говорит в трубку:

— Мамик двигает мебель.

Выхватила трубку у Ангел, сообщила Беллини:

— Он здесь. — Бросила трубку на кровать, шепнула Ангел:

— Держись ближе ко мне. — Подбежала к окну, распахнула портьеры.

* * *

Ставь перед собой цель и добивайся своего. Не имеет значения, благоразумен выбранный тобой путь или опрометчив, неважно, как оценивает твои действия общество, правильно ты поступаешь с его точки зрения или неправильно. Если ты безоговорочно отдаёшь себя поставленной цели, ты обязательно её достигнешь, потому что так мало людей готовы полностью, без остатка, посвятить себя чему-либо, хорошему или плохому, мудрому или глупому, но тем, кто на это решается, успех гарантирован, даже если их действия абсурдны, а цель идиотская.

Но целью Младшего были выживание и спасение, идиотизмом тут и не пахло, и отдавал он себя целиком, стремился к ней всеми фибрами души, разумом и сердцем.

Три двери в тёмном коридоре. Одна справа, приоткрыта. Две слева, закрыты.

Сначала правая. Пинок в дверь и одновременно два выстрела, возможно, это её спальня, где она держит пистолет.

Зазвенело разбитое стекло, осколки зеркала посыпались на пол и на фаянс, наделав куда больше шума, чем сами выстрелы.

Младший понял, что расстрелял пустую ванную.

Шум привлекает внимание. На романтику времени не оставалось. Он уже понял, что вторую сестру в список романтических побед занести не удастся. «Убить Целестину, — наметил он план действий, — убить Бартоломью, и ходу, ходу».

Первая дверь налево. Действуй. Пинок в дверь. Ощущение, что комната за ней больше и темнее. Два быстрых выстрела. Никакого шума.

Выключатель слева от двери. Младший моргнул от яркого света.

Детская. Комната Бартоломью. Мебель весёлой расцветки. На стенах постеры с Пухом.

Куклы, вот сюрприз. Много кукол. Вероятно, этот паршивец — женоподобная неженка, эти качества он точно не унаследовал от отца.

Никого нет.

Может, он под кроватью? В стенном шкафу? Поиски — пустая трата времени. Значит, женщина и мальчишка в последней комнате.

* * *

Шустрая и жёлтая, Ангел подлетела к матери и схватилась за портьеру, словно хотела спрятаться за ней.

Узкие створки французского окна не позволяли Целестине просто разбить стекло и выбраться на улицу.

Крепкая рама. Два шпингалета с правой стороны. Один высоко, второй — низко. Съёмная ручка, лежащая в специальном углублении в подоконнике. Гнездо привода поворотного механизма.

Целестина разобралась со шпингалетами, попыталась вставить стержень ручки в гнездо. Ничего не вышло. Руки тряслись. Стальные ребра стержня не желали входить в соответствующие пазы гнезда. Она все тыкала и тыкала стержнем.

Господи, пожалуйста, помоги мне в этом.

Маньяк пнул дверь.

Несколькими мгновениями раньше он ворвался в комнату Ангел, но этот пинок прозвучал громче, гораздо громче, оглушающе громко. Этот пинок должен был перебудить весь дом.

Стержень удалось вставить. Поворачивайся, поворачивайся.

Где патрульная машина? Почему не слышно сирены?

Заскрипел поворотный механизм, створки окна начали расходиться, открываясь наружу, но до чего медленно. В щель ворвался холодный ночной воздух.

Маньяк вновь пнул дверь, но она даже не шевельнулась, подпёртая тяжёлым комодом, он пнул опять, сильнее, — с тем же результатом.

— Скорее, — прошептала Ангел.

* * *

Младший отступил на шаг и дважды выстрелил, целясь в замок. Одна пуля вырвала кусок дерева из дверного косяка, но вторая попала в цель, едва не вышибив латунную ручку.

Он толкнул дверь, но она по-прежнему не подавалась, и он удивил себя, раздражённо взвыв. Последнее указывало на потерю самоконтроля, пусть у того, кто мог его услышать, и не возникло бы ни малейших сомнений в том, что он, Младший, нацелен исключительно на результат.

Опять он выстрелил в замок, ещё раз нажал на спусковой крючок и обнаружил, что патронов в обойме не осталось. Зато их хватало в карманах.

Но он не мог перезаряжать пистолет в этот критический момент, когда секунды решали, добьётся он успеха или потерпит поражение. То был бы выбор человека, который сначала думает, а потом делает, — поведение прирождённого неудачника.

Пули вышибли часть двери размером с тарелку. В падающем из второй спальни свете Младший видел, что от замка ничего не осталось. Он всмотрелся в дыру и понял, что дверь подпёрта чем-то из мебели. Всё стало ясно.