Краем глаза Кунц Дин

Глава 75

Крупная сумма, переведённая Саймоном Мэгассоном, позволила оплатить трёхкомнатный люкс в комфортабельном отеле. Одну спальню занял Том Ванадий, вторую — Целестина и Ангел.

Сняв люкс на три дня, Том полагал, что проведёт большую часть времени в гостиной, охраняя покой своих подопечных.

В субботу, в одиннадцать утра, прибыв в отель из больницы Святой Марии, они ждали, пока полицейские привезут чемоданы с одеждой и туалетными принадлежностями, которые Рена Моллер, соседка Целестины, собрала, следуя её инструкциям. Заодно они и поели, устроили себе то ли поздний завтрак, то ли ранний ленч. Еду им принесли в номер.

Ванадий полагал, что и несколько последующих дней им придётся есть в гостиной. Он считал, что Каин скорее всего покинул Сан-Франциско. Но даже если убийца и залёг где-нибудь на дно, казалось маловероятным, чтобы он нашёл их в огромном городе. Тем не менее, взяв на себя роль телохранителя, Том Ванадий готовился к любым неожиданностям, ибо мистера Каина отличала склонность к нестандартным ходам.

Том не приписывал убийце сверхъестественные возможности. Енох Каин был смертным, а не всевидящим и всезнающим. Злоба и глупость нередко шли рука об руку, и наглость частенько являлась плодом их союза, о чём он уже говорил Целестине. Наглый человек, который только думает, что он умён, не понимающий, что хорошо, а что плохо, не знающий угрызений совести, может вести себя абсолютно безрассудно, и безрассудство это становится его главной силой. Потому что он способен на все, идёт на риск, перед которым отступил бы и безумец, противники не могут заранее просчитать его действия, и внезапность очень даже неплохо ему служит. Он также обладает звериной хитростью, действует на основе инстинктов и может быстро реагировать на негативные последствия своей безрассудности… Так что кому-то и может показаться, что он супермен.

Благоразумие требовало, чтобы они воспринимали Еноха Каина как самого Сатану, глазами и ушами которому служили все мухи, пчелы, крысы, которого не могли остановить обычные меры предосторожности.

В дополнение к разработке стратегии защиты Том много думал о виновности: своей — не Каина. Ухватившись за имя, которое Каин произнёс в кошмарном сне, использовав его в психологической войне, он стал архитектором навязчивой идеи Каина, если не архитектором, то уж чертёжником точно. Если бы его, Тома, стараниями не подогревалась ненависть Каина к Бартоломью, ещё неизвестно, напал бы он на Целестину и Ангел.

Женоубийца был злом, и зло это так или иначе обязательно проявило бы себя, какие бы силы ни воздействовали на него. Если бы он не убил Наоми на пожарной вышке, то убил бы где-то ещё, если бы представилась ещё одна возможность выйти сухим из воды. Если бы Виктория не стала его жертвой, вместо неё умерла бы другая женщина. Если бы Каин не уверился в том, что Бартоломью может стать причиной его смерти, он заполнил бы внутреннюю пустоту другой навязчивой идеей, которая всё равно привела бы его к Целестине, и без насилия никак бы не обошлось.

Том действовал из лучших побуждений, руководствуясь здравомыслием и благоразумием, дарованными ему богом. Лучшие намерения, конечно, могут быть теми камнями, которыми мостится дорога в ад, но лучшие намерения, рождённые из сомнений и долгих раздумий, без которых Том не мыслил себя, пожалуй, самое большее, чего можно требовать от человека. Нежелательные последствия, которые можно предвидеть, — это одно, но те, что предвидеть невозможно, являлись, как он надеялся, частью некоего замысла, за который он не мог нести ответственности.

Но он продолжал пребывать в глубоких раздумьях и за завтраком, его не могли отвлечь ни взбитые сливки с клубникой, ни булочки с изюмом, ни сливочное масло с корицей. В лучших мирах более мудрые Томы Ванадии выбирали другую тактику, которая причиняла меньше вреда, и позволяли гораздо быстрее отправить Еноха Каина за решётку, где ему и было самое место. Но здесь тех Томов Ванадиев не существовало. Тут был только этот Том, не лишённый недостатков, ошибающийся, и он не находил утешения в мысли, что где-то ещё он сработал гораздо эффективнее.

Сидя на двух подушках, положенных на стул, Ангел вытащила из сандвича хрустящий ломтик поджаренного бекона и спросила Тома:

— Откуда берётся бекон?

— Ты знаешь, откуда берётся бекон. — Её мать зевнула, выдав усталость, накопившуюся после бессонной ночи и драматических событий.

— Да, но мне интересно, знает ли он, — объяснила девочка. Хорошо выспавшись, досыпала она даже в такси по дороге из больницы в отель, Ангел собственным примером доказывала, что маленькие дети в своей невинности быстро приходят в себя после любой трагедии. Она не понимала, сколь серьёзно ранен Уолли, а если нападение Каина, за которым она наблюдала из-под кровати, и напугало её, то не настолько, чтобы психологическая травма осталась с ней навсегда.

— Ты знаешь, откуда берётся бекон? — вновь спросила она Тома.

— Из супермаркета, — ответил Том.

— А как он попадает в супермаркет?

— От фермеров.

— А где его берут фермеры?

— Выращивают его на беконовых лозах. Девочка захихикала:

— Ты так думаешь?

— Я их видел, — заверил её Том. — Милая моя, нет ничего лучше запаха, который стоит над полем, засаженным беконовыми лозами.

— Глупость, — вынесла вердикт Ангел.

— А откуда, по-твоему, берётся бекон?

— От свиней/

— Правда? Ты действительно так думаешь? — спросил он своим монотонным голосом, которому, Том это знал, не хватало мелодичности, но зато звучащим очень убедительно. — Ты думаешь, что такая вкуснятина может получиться из жирной, вонючей, грязной, хрюкающей, старой свиньи?

Хмурясь, Ангел всматривалась в мясной ломтик, зажатый между пальцами, переоценивая свои знания о происхождении бекона.

— А кто тебе сказал о свиньях? — спросил Том.

— Мамик.

— Ага. Что ж, мамик никогда не обманывает.

— Да, — Ангел подозрительно скосилась на мать, — но иногда разыгрывает.

Целестина рассеянно улыбнулась. Уже час после приезда в отель она никак не могла решить, звонить ли родителям немедленно или подождать до второй половины дня, когда она могла бы сообщить не только о том, что у неё появился жених, в которого стреляли и чуть не убили, но и добавить, что он идёт на поправку и состояние его уже не крайне тяжёлое, а средней тяжести. Как она объяснила Тому, если история с Каином просто добавит им лишних волнений, то слова о том, что она выходит замуж за белого, который вдвое её старше, повергнет их в шок. «Мои родители начисто лишены расовых предрассудков, но у них твёрдые убеждения насчёт того, что пристойно, а что нет». И решение Целестины по шкале семейства Уайт далеко выходило за рамки приличий. Кроме того, они готовились к похоронам прихожанина, и по собственному опыту Целестина знала, что в такие дни у родителей хватало хлопот. Тем не менее в десять минут двенадцатого, едва притронувшись к завтраку, она убедила себя в том, что звонить надо.

Когда села на диван с телефонным аппаратом на коленях, собираясь с духом, чтобы снять трубку, Ангел спросила Тома:

— А что случилось с твоим лицом?

— Ангел! — одёрнула её мать. — Это невежливо.

— Я знаю. Но как я могу выяснить, не спросив?

— Тебе необязательно все выяснять.

— Мне обязательно, — запротестовала Ангел.

— По мне пробежал носорог, — признался Том. Ангел вытаращилась на него:

— Большой, уродливый зверь?

— Совершенно верно.

— Со злыми глазками и рогом на носу?

— Он самый.

Ангел скорчила гримаску.

— Не люблю бегающих носорогов.

— Я тоже.

— А почему он пробежал по тебе?

— Я оказался у него на пути.

— А почему ты оказался у него на пути?

— Потому что переходил улицу, не посмотрев по сторонам.

— Мне не разрешают переходить улицу одной.

— Теперь ты понимаешь почему?

— Ты грустный?

— С чего мне быть грустным?

— Потому что у тебя продавленное лицо?

— Господи, — выдохнула Целестина.

— Все нормально, — заверил её Том и добавил, уже обращаясь к Ангел: — Нет, я не грустный. И знаешь почему?

— Почему?

— Видишь? — он поставил перед ней перечницу, а солонку спрятал в руке.

— Это перечница.

— Но давай представим себе, что это я, хорошо? Вот я схожу с тротуара, не посмотрев сначала налево, а потом направо…

Он двинул перечницу по скатерти, покачивая из стороны в сторону, словно демонстрируя собственную беззаботность при переходе улицы.

— …и бах! Носорог сшибает меня с ног и бежит дальше, даже не извинившись…

Он положил пепельницу на скатерть, а потом со стоном вновь поднял.

— …и на тротуаре я оказался в порванной одежде и с таким вот лицом.

— Тебе следовало подать в суд.

— Следовало, — согласился Ванадий, — но дело в том… — Ловким движением руки он поставил рядом с перечницей солонку. — Это тоже я.

— Нет, вот ты, — Ангел указала на перечницу.

— Видишь ли, есть одна забавная особенность во всех тех случаях, когда мы принимаем важные решения. Если мы делаем неправильный выбор, если мы действительно поступаем неправильно, нам даётся шанс и дальше идти по правильному пути. В тот самый момент, когда по глупости я ступил на мостовую, не оглядевшись, я создал новый мир, где я посмотрел и направо, и налево и вовремя увидел приближающегося носорога. Так что…

Держа в одной руке перечницу, а в другой солонку, Том двинул их по скатерти параллельно друг другу.

— …хотя этот Том живёт с потоптанным носорогом лицом, у второго Тома, в его собственном мире, лицо самое обычное. Может, и некрасивое, но обычное.

Наклонившись, чтобы повнимательнее разглядеть солонку, Ангел спросила:

— И где же его мир?

— Прямо здесь, вместе с нашим. Но мы не можем его видеть.

Ангел оглядела комнату.

— Он невидимый, как чеширский кот?

— Весь его мир такой же реальный, как наш, но мы не можем его увидеть, а люди в его мире не могут увидеть наш. Здесь, в этом самом месте, миллионы и миллионы миров, но они невидимы друг для друга. И мы получаем шанс за шансом поступать правильно и служить добру.

Такие люди, как Енох Каин, разумеется, выбирали не между правильным и неправильным, а между двух зол. И один за другим создавали для себя миры отчаяния. А для других — миры боли.

— Теперь ты понимаешь, почему я не грустный?

Ангел вскинула глаза на лицо Тома, какое-то время изучала его шрамы, потом ответила:

— Нет.

— Я не грустный, потому что, пусть в этом мире у меня такое лицо, знаю главное: есть другой я, более того, есть множество Томов Ванадиев, у которых лицо совершенно нормальное. И там у меня все хорошо.

Девочка долго обдумывала его слова.

— Мне бы было грустно. Ты любишь собак?

— Кто же не любит собак?

— Я хочу щенка. У тебя был щенок?

— В детстве.

Сидевшая на диване Целестина наконец-то собралась с духом и набрала номер телефона родителей в Спрюс-Хиллз.

— Ты думаешь, собаки могут говорить? — спросила Ангел.

— Скажу тебе честно, — признался Том, — я как-то об этом не задумывался.

— Я видела, как лошадь говорила в телевизоре.

— Ну, если лошадь может говорить, почему такое не под силу собаке?

— Я тоже так думаю.

На другом конце провода сняли трубку, и Целестина сказала:

— Привет, мама, это я.

— А как насчёт кошек? — спросила Ангел.

— Мама? — повторила Целестина.

— Если собаки могут говорить, почему не кошки?

— Мама, что у вас происходит? — В голосе Целестины послышались тревожные нотки.

— И я так думаю.

Том отодвинул стул, встал, направился к Целестине. Та вскочила с дивана.

— Мама, где ты?

Повернулась к Тому, её лицо побледнело как полотно.

— Я хочу говорящую собаку, — сказала Ангел.

— Выстрелы, — выдохнула Целестина подошедшему Тому. — Пистолетные выстрелы. — Держа трубку в одной руке, второй она дёрнула себя за волосы, словно, причинив боль, могла отогнать этот кошмар. — Он в Орегоне.

Неподражаемый мистер Каин. Король сюрпризов. Мастер невероятного.

Глава 76

— Фурункулы.

В украденном чёрном «Додж Чарджер 440 Магнам» Каин Младший вырвался из Спрюс-Хиллз, держа курс на Юджин по извилистым дорогам южной части Орегона, сторонясь автомагистрали № 5, где полиция отличалась особой бдительностью.

— Точнее, карбункулы.

По пути радостный смех Младший чередовал воплями боли. Колдун-баптист умер, вместе с его смертью ушло и наложенное им заклятье. Но Младшему ещё предстояло побороть свалившуюся на него напасть.

— Фурункул — это воспалившийся, заполненный гноем волосяной мешочек или пора.

На улице, в полумиле от аэропорта Юджина, Младший просидел в припаркованном «Додже» ровно столько времени, сколько потребовалось для того, чтобы размотать бинты и салфетками стереть с лица едкую и бесполезную мазь, приобретённую в аптеке. И хотя к лицу он прикасался так нежно, что не потревожил бы этими прикосновениями поверхность стоячей воды, от боли едва не терял сознание. В зеркале заднего обзора увидел россыпь отвратительных, огромных красных прыщей с поблёскивающими жёлтыми головками и действительно на минуту-другую лишился чувств. Ему вдруг привиделось, что он — нелепое, неправильно понятое существо, за которым грозовой ночью гонится толпа злобных крестьян с факелами и вилами, но пульсирующая боль тут же прогнала это видение.

— Карбункулы — это взаимосвязанные скопления фурункулов.

Сожалея о том, что не оставил повязку на лице, но понимая, что полиция наверняка уже ищет человека с забинтованным лицом, убившего священника в Спрюс-Хиллз, Младший вылез из «Доджа» и торопливо зашагал к терминалу частных авиакомпаний, где его дожидался пилот из Сакраменто. При виде своего пассажира пилота перекосило и он выдохнул: «И на что же у вас такая аллергия?» — «На камелии», — ответствовал Младший, потому что Сакраменто считалось всемирной столицей камелий, и ему хотелось поскорее вернуться туда. Там его ждал «Форд» с картинами Склента, книгами Зедда и всем необходимым для того, чтобы жить в будущем. Пилот и не пытался скрыть своё отвращение, и Младший понимал, что, не заплати он вперёд, о полёте в Сакраменто пришлось бы забыть…

— В обычном случае я бы порекомендовал делать горячие компрессы каждые два часа, чтобы снять боль и усилить выход гноя, и отправил бы вас домой с рецептом на антибиотики.

Младший лежал на кровати в приёмном отделении больницы Сакраменто, в субботу, уже под вечер, за шесть недель до открытия фестиваля камелий. Осматривал его дежурный врач, такой молодой, что создавалось ощущение, будто он играет в доктора.

— Но я никогда не видел ничего подобного. Фурункулы появляются на шее. В зонах повышенного потоотделения, вроде подмышек и паха. Крайне редко на лице. И уж конечно, не в таком количестве. Честное слово, я никогда не видел ничего подобного.

«Естественно, ты не видел ничего подобного, — думал Младший. — Что ты вообще видел по своей молодости? Небось для тебя и ушиб в диковинку. Но такого ты бы и не увидел, даже если бы дожил до ста лет, дорогой ты мой доктор Килдейр, потому что эти фурункулы — дело рук колдуна-баптиста, так что встречаются они крайне редко».

— Даже не знаю, что более необычно, местоположение фурункулов, их число или размеры.

«Пока ты будешь решать, дай мне нож, и я перережу тебе горло, безмозглый недоучка».

— Я рекомендую вам остаться в больнице, чтобы мы могли вскрыть карбункулы в стерильных условиях. Из некоторых попытаемся отсосать гной стерильной иглой, есть такие большие, что придётся прибегнуть к помощи скальпеля и, возможно, вырезать центральную массу некротизированной ткани. Обычно такие операции проводятся под местным наркозом, но в данном случае, пусть общий наркоз и не потребуется, мы, скорее всего, дадим вам успокаивающее… образно говоря, во время операции вы будете в полусонном состоянии.

«Я бы отправил тебя в полусонное состояние, трепливый кретин. Где ты получил свой диплом, ублюдок? В Ботсване? В Королевстве Тонга?»

— Вас сразу привели сюда или вы уже решили все вопросы со страховкой при поступлении в приёмное отделение, мистер Пинчбек?

— Наличными, — ответил Младший. — Я заплачу наличными, только скажите, сколько нужно внести.

— Тогда я займусь вами немедленно. — И доктор потянулся к занавеске, отделяющей кровать, на которой лежал Младший, от приёмного отделения.

— Только попрошу вас дать мне что-нибудь обезболивающее, — взмолился Младший.

Юный врач повернулся к нему, столь неискренне изобразив сочувствие, что, играй он доктора в самой паршивой телевизионной мыльной опере, его тут же лишили бы членства в актёрской гильдии, уволили и на пушечный выстрел не подпускали бы к съёмочной площадке.

— Операцию мы будем проводить сегодня, и мне не хотелось бы давать вам что-либо до анестезии и снотворного. Но вы не волнуйтесь, мистер Пинчбек. Как только мы вскроем эти фурункулы, боль на девяносто процентов уйдёт. Так что проснётесь вы другим человеком.

До предела униженный болью, Младший с нетерпением ждал операции. Под нож он шёл с куда большей охотой, чем даже несколько часов тому назад. Само обещание операции возбуждало его больше, чем все радости секса, которыми он наслаждался с тринадцати лет до прошлого четверга.

Юный врач вернулся с тремя коллегами, которые, столпившись у кровати Младшего, заявили в унисон, что нигде и никогда ничего такого не видели. Самый старый, лысый, подслеповатый, замучил Младшего вопросами: женат ли он, какие у него отношения с родственниками, что ему снится, как он оценивает себя. Чуть позже выяснилось, что лысый занимал пост психиатра больницы и предположил наличие психосоматической составляющей.

Идиот.

Но наконец наступил долгожданный момент: на Младшего надели халат, ввели в вену все лекарства, миловидной медсестре он вроде бы и понравился, а потом наступило блаженное забытье.

Глава 77

В понедельник вечером, 15 января, Пол Дамаск и Грейс Уайт прибыли в отель Сан-Франциско, в котором проживали Целестина, Ангел и Том Ванадий. Пол оберегал покой Грейс в Спрюс-Хиллз, ночами спал на полу у двери её комнаты, держался рядом, когда она появлялась на людях. Они оставались у её друзей, пока этим утром тело Гаррисона не предали земле, а потом полетели на юг, к дочери и внучке Грейс.

Тому Ванадию Пол понравился с первого взгляда. Инстинкт полицейского подсказал ему, что человек этот честный и надёжный. Инстинкт священника говорил о том, что этим список положительных качеств Дамаска далеко не исчерпывается.

— Мы как раз собирались заказать обед в бюро обслуживания. — Том протянул меню Полу.

Грейс от еды отказалась, но Том заказал и для неё, выбирая те блюда, которые нравились Целестине, исходя из предположения, что вкусы матери и дочери не должны слишком разниться.

Две скорбящие женщины сели рядышком в углу гостиной, обнимались, плакали, о чём-то тихонько говорили, пытаясь понять, как помочь друг другу и заполнить так внезапно возникшую, ужасную пустоту в их жизнях.

Целестина хотела поехать в Орегон на похороны, но Том, Макс Беллини, полиция Спрюс-Хиллз и Уолли Липскомб, с которым к воскресенью она говорила по телефону чуть ли не каждый час, резко возражали против этой поездки. Такой безрассудный безумец, как Енох Каин, мог выследить её у церкви или на кладбище и напасть, каким бы мощным ни был полицейский кордон.

Ангел не присоединилась к женщинам, но сидела на полу перед телевизором, переключаясь с «Дымящегося ружья»[77] на «Манкиз»[78] и обратно. В силу юного возраста зрительницы ни одна из передач Ангел не захватывала, тем не менее она воспроизводила пистолетные выстрелы, когда Маршал Диллон вступал в очередную схватку, или сочиняла свои стихи, чтобы петь их вместе с «Манкиз».

Один раз она оставила телевизор и подошла к Тому, который о чём-то негромко беседовал с Полом.

— Всё равно что «Дымящееся ружье» и «Манкиз» в телевизоре, рядом друг с другом и одновременно. Но «Манкиз» не видит ковбоев, а ковбоц не видят «Манкиз».

И хотя Пол подумал, что это ничего не значащая детская болтовня, Том сразу уловил, что девочка соотносит телепередачи с наглядным примером, которым он объяснял, почему не грустит из-за своего уродливого лица: солонка и перечница представляли собой двух Томов, носорогов и разные миры, находящиеся в одном месте.

— Да, Ангел. Примерно об этом я и говорил. Она вернулась к телевизору.

— Это очень необычный ребёнок, — задумчиво заметил Том.

— Очень милая девочка, — согласился Пол. Но Том имел в виду не красоту девочки.

— Как воспринимает она смерть дедушки? — спросил Пол.

— Немного грустит.

Иногда Ангел становилась печальной, вспоминая то, что ей сказали о дедушке. Но в три года она ещё не могла понять, что смерть навсегда уводит человека из этого мира. Так что она, наверное, не слишком бы удивилась, если бы Гаррисон Уайт вошёл в дверь во время показа «Шоу Люси» или какой-то другой телепередачи.

Ожидая, пока официант принесёт еду, Том подробно расспросил Пола о нападении Еноха Каина на дом преподобного. Многое он уже знал от сотрудников расследования убийств полицейского управления Орегона, которые помогали в расследовании полиции Спрюс-Хиллз. Но рассказ Пола был куда более живым. Неистовость атаки убедила Тома, что, какими бы ни были мотивы убийцы, Целестине, её матери и, разумеется, Ангел угрожала смертельная опасность, пока Младший остаётся на свободе. И возможно, этот дамоклов меч висел бы над ними до самой его смерти.

Принесли обед, Том убедил Целестину и Грейс сесть за стол, ради Ангел, даже если у них не было аппетита. После таких переживаний девочка нуждалась в стабильности и порядке. А ощущению, что жизнь возвращается в норму, в наибольшей степени способствовали друзья и родственники, усевшиеся за обеденный стол.

По молчаливой договорённости, они избегали разговоров о смерти, но атмосфера за столом оставалась мрачной. Ангел, задумчиво-молчаливая, скорее гоняла еду по тарелке, чем ела. Её поведение интриговало Тома и, как он заметил, тревожило мать, которая истолковывала его иначе, чем он.

Он отодвинул тарелку. Достал из кармана четвертак, которым и пугал убийц, и развлекал детей.

Ангел просияла при виде монеты, скользящей по костяшкам пальцев.

— Я могу этому научиться, — заявила она.