Краем глаза Кунц Дин

Глава 80

Всё это случилось в ясное и безоблачное мартовское утро, через два месяца после того, как Барти и Ангел остались сухими, прогулявшись под дождём, через семь недель после свадьбы Целестины и Уолли, через пять недель после покупки молодыми дома Галлоуэев, соседей Лампионов. Селма Галлоуэй, давно вышедшая на пенсию, решила освободиться и от домашних хлопот и поменяла свой дом на квартиру в Карлсбаде, на берегу океана.

Целестина выглянула из окна кухни и увидела Агнес на подъездной дорожке Лампионов, где формировался караван из трёх автомобилей. Агнес что-то загружала в универсал.

Справив новоселье Целестины и Уолли, сообща снесли высокий забор между участками, поскольку все они стали одной большой семьёй, пусть и носили разные фамилии: Лампион, Уайт, Липскомб, Исааксон. С объединением дворов и прокладкой дорожки для Барти значительно упростились путешествия из дома в дом. И не проходило дня, чтобы в гости не приходили Гонзалезы, Дамаск и Ванадий.

— Мама, Агнес нас опередила, — Целестина повернулась к Грейс.

Последняя как раз открывала дверь кухни, нагруженная четырьмя коробками с пирогами.

— Возьми, пожалуйста, ещё четыре пирога со стола. Только не помни их, дорогая.

— Кому же их мять, как не мне. В списке преступников, разыскиваемых ФБР за смятые пироги, я стою на первом месте.

— Ты занимаешь его по заслугам. — И Грейс понесла свои пироги к «Субарбану», купленному Уолли специально для благотворительных поездок.

Стараясь исправиться и не помять четыре порученных ей пирога, Целестина последовала за матерью.

Наполненное пением ласточек, которые, похоже, предпочитали участок Лампионов-Уайтов более знаменитому адресу в Сан-Хуан-Капистрано, это тёплое мартовское утро как нельзя лучше подходило для благотворительности. А по количеству выпеченных ореховых и кофейных пирогов Агнес и Грейс могли соперничать с целой пекарней.

Под руководством Целестины мужчины: Уолли, Эдом, Джейкоб, Пол и Том — прошлым вечером загрузили в автомобили ящики с консервами и бакалеей плюс коробки с одеждой для детей.

До Пасхи оставалось ещё несколько недель, но Целестина уже начала украшать более чем сотню корзинок, чтобы в последнюю минуту осталось только положить в них сладости. Её гостиная превратилась в склад корзин, лент, бантов, бусин, браслетов, листов зелёного, пурпурного, жёлтого и розового целлофана, маленьких плюшевых кроликов и уточек.

Половину своего рабочего времени Целестина посвящала объезду нуждающихся соседей (маршрут этот с её приездом Агнес существенно удлинила), половину — рисовала. С новой выставкой она не спешила, более того, не решалась возобновить контакты с «Галереей Гринбаум» или любой другой из её прошлой жизни до поимки полицией Еноха Каина.

В благотворительных поездках с Агнес она открывала для себя все новые и новые темы, которые потом отражала на холсте, с радостью ощущая, как её полотна наполняются жизнью. «Перекладывая содержимое своих карманов в карманы других, — как-то сказала Агнес, — утром ты становишься богаче в сравнении с предыдущим вечером».

Едва Целестина и Грейс уложили последний пирог в «Субарбан», к ним подошли Агнес и Пол. Их универсал возглавлял караван.

— Отправляемся? — спросила Агнес.

Пол заглянул в «Субарбан», поскольку возложил на себя обязанности руководителя каравана. Он хотел убедиться, что все загружено и уложено так, чтобы не соскользнуть и не помяться в дороге.

— Упаковано плотно. Похоже, полный порядок, — объявил он, закрывая заднюю дверцу.

Из стоявшего посередине микроавтобуса «Фольксваген» вышла Мария.

— Если мы потеряемся, плана сегодняшнего маршрута у меня нет.

Руководитель каравана Пол Дамаск тут же протянул ей листок.

— Где Уолли? — спросила Мария.

В тот самый момент Уолли выбежал из дома с тяжёлым медицинским саквояжем: страждущие получали не только пироги, но и квалифицированную медицинскую помощь.

— Погода оказалась лучше, чем я ожидал, вот я и вернулся в дом, чтобы переодеться.

Даже в прохладный день мужчинам приходилось попотеть, потому что они не только разносили ящики и коробки, но и выполняли домашние работы, непосильные старикам и больным.

— Тогда в путь, — распорядился Пол и направился к универсалу, на котором ехал вместе с Агнес.

— Во вторник вечером он опять ходил с ней в кино, — сказала Целестина, вместе с Уолли и Грейс усевшись в «Субарбан».

— Кто, Пол? — спросил Уолли.

— Кто же ещё? Я думаю, в воздухе запахло любовью. Он так на неё смотрит, что может упасть без чувств, если она ему подмигнёт.

— Не сплетничай, — с заднего сиденья осекла дочь Грейс.

— Ты начала первой, — ответила Целестина. — Кто сказал нам, что они сидели на качелях, держась за руки?

— Я не сплетничала, — возразила Грейс. — Я только сказала, что Пол починил и повесил качели.

— Уж не ты ли рассказала нам о том, как ходила с ней в магазин и Агнес купила Полу спортивную рубашку, решив, что она будет ему к лицу?

— Я рассказала об этом только потому, — ответила Грейс, — что рубашка действительно была очень красивая, и я подумала, что ты могла бы купить такую же Уолли.

— Уолли, я вся в тревоге. Я ужасно боюсь. Моя мама сможет купить билет первого класса в ад, если не прекратит увиливать от прямых ответов.

— Я уверена, что через три месяца он сделает ей предложение.

Широко улыбаясь, Целестина повернулась к матери, находившейся на заднем сиденье:

— Через месяц.

— Будь он и Агнес твоего возраста, я бы с тобой согласилась. Но она старше на десять лет, а он — на двадцать, а прежние поколения не такие сумасшедшие, как нынешнее.

— Выходят замуж за белых и все такое, — подколол тёщу Уолли.

— Именно так, — ответила Грейс.

— Пять недель максимум, — Целестина сделала поправку на поколение.

— Десять недель, — уточнила её мать.

— А если я выиграю? — полюбопытствовала Целестина.

— Тогда я месяц буду выполнять твою долю домашней работы. А вот если мой прогноз окажется более точным, ты месяц будешь мыть противни, миски, миксеры и все прочее, чем я пользуюсь, когда пеку пироги.

— Замётано.

Пол, сидевший за рулём универсала, высунул руку из окна и махнул платком.

— Вот уж не знал, что баптисты заключают пари, — улыбнулся Уолли, включив первую передачу.

— Это не пари, — возразила Грейс.

— Если не пари, то что? — удивился Уолли.

— Взаимные обязательства дочери и матери.

— Да, — согласилась Целестина. — Взаимные обязательства. Универсал Агнес тронулся с места, за ним последовал

«Фольксваген», замкнул колонну Уолли.

— Покатились фургончики, — прокомментировал он происходящее.

В утро, когда всё случилось, Барти завтракал в кухне Лампионов с Ангел, дядей Джейкобом и двумя безмозглыми подругами Ангел.

Джейкоб испёк кукурузный хлеб, приготовил омлет с сыром и петрушкой и поджарил картофель.

За круглым столом могли сесть шестеро, но им требовалось только три стула, потому что безмозглым подругам, то есть куклам, стулья не требовались.

За завтраком Джейкоб читал новую книгу о прорывах дамб. Разговаривал он больше сам с собой, чем с Барти и Ангел. Читая текст или глядя на картинки, то и дело комментировал. «О, боже», — нейтрально. «Какой ужас!» — с грустью. «Преступление так плохо строить, просто преступление», — негодующе. Иногда только цокал языком, вздыхал или стонал.

Слепота несла в себе очень мало плюсов, но Барти находил, что один из них — возможность не видеть книги дядьёв и их архивы. В прошлом ему тоже никогда не хотелось смотреть на мертвецов, сгоревших при пожарах театров или плывущих по затопленным улицам, но, случалось, он заглядывал в эти книги. Агнес, если б узнала, конечно же, пристыдила бы его. Но его влекла тайна смерти, и иной раз детективная история с добрым отцом Брауном не могла утолить его любопытства. Потом он всегда сожалел о том, что смотрел на эти фотоснимки или читал мрачные отчёты о катастрофах, но теперь слепота поставила на этом крест.

Когда, кроме дядя Джейкоба, с ним завтракала и Ангел, у него появлялся собеседник, пусть она предпочитала говорить с ним не напрямую, а через кукол. Вероятно, куклы сидели на столе, подпёртые мисками. Первую, мисс Пикси Ли, отличал высокий, писклявый голос. Вторая, мисс Велвита Чиз, говорила, по разумению трёхлетней девочки, хрипловатым голосом много повидавшей женщины, хотя Барти казалось, что голос этот больше присущ плюшевому медвежонку.

— Этим утром вы выглядите очень, очень симпатично, мистер Барти, — пропищала Пикси Ли, иной раз склонная к флирту. — Сегодня вы выглядите совсем как большая кинозвезда.

— Вам нравится завтрак, Пикси Ли?

— Я бы, конечно предпочла «Кикс»[80] или «Чириоуз»[81] с шоколадным молоком.

— Н-да, дядя Джейкоб не понимает детей. Но и это неплохая еда.

Джейкоб хмыкнул. Наверное, не потому, что речь шла о нём. Просто перевернул страницу и увидел фотографию дохлой коровы, прибитой, словно сплавной лес к берегу, к мемориалу Американского легиона в каком-нибудь затопленном городке Арканзаса.

Снаружи послышался шум автомобильных двигателей: караван тронулся в путь.

— В моём доме в Джорджии на обед мы едим «Фрут лупе»[82] с шоколадным молоком.

— А потом у всех в вашем доме начинается дрист.

— Что такое дрист!

— Диарея.

— Что… диа… как вы сказали!

— Нескончаемый, неконтролируемый понос.

— Какой вы грубый, мистер Барти. В Джорджии ни у кого нет дриста.

Ранее мисс Пикси Ли проживала в Техасе, но Ангел недавно узнала, что Джорджия знаменита своими персиками, и у Пикси Ли началась новая жизнь, в особняке, вырезанном из огромного персика.

— Я ВСЕГДА ЕМ НА ЗАВТРАК ЧИОРН-Н-НУЮ ИКРУ, — медвежачьим голосом заявила Велвита Чиз.

— Чёрную, — поправил её Барти.

— МИСТЕР БАРТИ, НЕ НАДО МЕНЯ УЧИТЬ, КАК ПРОИЗНОСИТЬ СЛОВА.

— Как скажете, но иной раз у вас совсем заплетается язык.

— И Я ПЬЮ ШАМПАНСКОЕ ВЕСЬ ДЕНЬ, — продолжила мисс Чиз, произнеся вместо шампанское — шампьянское.

— Я бы тоже пил без просыпа, если бы меня звали Велвита Чиз.

— Вы выглядите очень симпатичным с вашими новыми глазами, мистер Барти, — пропищала Пикси Ли.

Искусственные глаза он получил месяц тому назад. С помощью хирургической операции глазодвигательные мышцы соединили с конъюнктивой, и все говорили Барти, что выглядят и двигаются его глаза, как настоящие. В первые одну или две недели говорили слишком уж часто, и у него закралось подозрение, что глаза у него совершенно не поддаются контролю и вращаются, как захотят.

— МОЖЕМ МЫ ПОСЛУШАТЬ ПОСЛЕ ЗАВТРАКА ГОВОРЯЩУЮ КНИГУ? — спросила мисс Велвита Чиз.

— Я собираюсь слушать «Доктора Джекила и мистера Хайда», а это довольно-таки страшная книга.

— МЫ НЕ ИЗ ПУГЛИВЫХ.

— Правда? А как же паук на прошлой неделе?

— Я не испугалась глупого, старого паука, — своим голосом ответила Ангел.

— Так с чего ты так кричала?

— Я просто хотела, чтобы все пришли и посмотрели на паука, ничего больше. Это действительно очень интересное, пусть и противное насекомое.

— Ты так испугалась, что у тебя начался дрист.

— Если у меня когда-нибудь начнётся дрист, ты об этом узнаешь. — И тут же продолжила голосом Велвиты Чиз: — МЫ СМОЖЕМ ПОСЛУШАТЬ ГОВОРЯЩУЮ КНИГУ В ТВОЕЙ КОМНАТЕ?

Ангел обожала устраиваться с доской для рисования на диване у окна в комнате Барти, смотреть на дуб и рисовать картинки, черпая вдохновение в говорящей книге, которую они слушали в тот момент. Все сходились во мнении, что для трёх лет она рисовала очень даже хорошо, и Барти очень хотелось увидеть, так ли оно на самом деле. Хотелось ему увидеть и Ангел.

— Слушай, Ангел, — в голосе мальчика слышалась искренняя забота, — книга действительно страшная. Если хочешь, давай послушаем другую.

— Мы хотим страшную книгу, особенно если в ней есть пауки, — пропищала Пикси Ли.

— Хорошо, будем слушать страшную.

— Я ИНОГДА ДАЖЕ ЕМ ПАУКОВ С МОЕЙ ИКРОЙ.

— Так кто у нас грубый?

* * *

Тем утром, когда все и произошло, Эдом проснулся рано, вырвавшись из кошмарного сна о розах.

Во сне он перенёсся на тридцать лет в прошлое. Ему шестнадцать. Двор. Лето. День жаркий, воздух недвижный и тяжёлый, словно вода в пруду, пропитанный ароматом жасмина. Под огромным раскидистым дубом травяной ковёр. Там, где на траву падают лучи солнца, она ярко-зелёная, в тени — темно-изумрудная. Толстые вороны, чёрные, словно ошмётки ночи, то взлетают, то садятся на ветви, каркающие, взбудораженные. Прыгают с ветви на ветвь, чёрные демоны. Кроме карканья, слышатся глухие удары кулаков, сильные удары, и тяжёлое дыхание отца. Он всегда так дышит, наказывая детей. Эдом лицом вниз лежит на траве, молчит, потому что балансирует на грани потери сознания, уже слишком сильно избитый, чтобы протестовать или молить о пощаде, прекрасно знающий: крик боли только вызовет у отца приступ ярости и новые, ещё более жестокие удары. Отец сидит на нём и молотит кулаками по спине, по бокам. Высокие заборы и кусты скрывают происходящее от соседей, но они все знают, давно знают. Увы, их воспитательные методы отца волнуют куда меньше, чем ворон. На траве лежат осколки фарфорового кубка, вручённого Эдому за выращенную розу, символа его греховной гордости, свидетеля самого знаменательного момента его жизни. Сначала его били кубком. Потом в ход пошли кулаки. А теперь отец перевернул его на спину и заталкивает вырванные с корнем розы ему в рот, с землёй и шипами, не замечая, что шипы рвут ему самому ладони, заталкивает и заталкивает, раздирая в кровь кожу и губы. «Ешь свой грех, парень, ешь свой грех», — приговаривает он. Эдом не хочет есть розы, но он боится за свои глаза, шипы слишком близко подбираются к его глазам, зелёные острия уже касаются ресниц. Но на сопротивление нет сил, оно подорвано ударами кулаков и годами страха. Он открывает рот, чтобы поскорее с этим покончить, позволяет затолкать в него розу, чувствует языком горечь зелёного сока, острия шипов. И тут появляется Агнес. Она бежит по двору и кричит: «Прекрати, прекрати!» Агнес только десять лет, она худенькая, прямо-таки тростиночка, но она осознает свою правоту, до того момента сдерживаемую собственным страхом, воспоминаниями об избиениях, выпавших на её долю. Она кричит на отца и ударяет его книгой, которую вынесла из дома. Библией. Ударяет отца Библией, которую он читал им каждый вечер. Он роняет розы, выхватывает святую книгу из рук Агнес, отшвыривает от себя. Вновь берётся за розы, чтобы скормить сыну обед из греха, но Агнес опять возникает рядом, с Библией в руках, и говорит то, что они все знают, но не решались сказать, даже Агнес не решалась сказать после этого дня, до самой смерти старика, но тут решается, протягивая к нему Библию, чтобы он видел золотой крест, выдавленный в переплёте из кожзаменителя. «Убийца, — говорит Агнес. — Убийца». И Эдом знает, что теперь они покойники, что отец в ярости убьёт их прямо здесь, в эту самую минуту. «Убийца», — обвиняет отца Агнес под защитой Библии, и говорит она не о том, что он убивает Эдома, а о матери, которую он убил три года тому назад. Они слышали его в ту ночь, слышали шум короткой, но яростной борьбы, и знали, что никакой это не несчастный случай. Розы выпадают из расцарапанных, пропоротых шипами рук отца, выпадают дождём жёлтых и красных лепестков. Он поднимается, делает шаг к Агнес, его кулаки обагрены кровью, своей и Эдома. Агнес не отступает, лишь выше поднимает книгу, солнечные лучи ласкают крест. Вместо того чтобы вновь вырвать у неё книгу, их отец уходит в дом, наверняка чтобы вернуться с дубинкой или плетью… однако в тот день они больше его не видят. Потом Агнес, с пинцетом, чтобы вынимать вонзившиеся шипы, тазиком тёплой воды, чистой тряпкой, йодом, «неоспо-рином» и бинтами, занимается ранами Эдома. Джейкоб вылезает из-под крыльца, откуда он в ужасе наблюдал за тем, что вытворял отец. Его трясёт, он плачет, лицо его раскраснелось от стыда за то, что он не вмешался, хотя поступил правильно, спрятавшись, ибо если отец за что-то бьёт одного близнеца, потом за компанию достаётся и второму. Агнес успокаивает Джейкоба, привлекает его к обработке ран Эдома, а Эдому говорит: «Я люблю твои розы, Эдом. Я люблю твои розы. Бог любит твои розы, Эдом». Над головой замолкает хлопанье крыльев, вороны утихомириваются, больше не каркают. Воздух по-прежнему недвижный и тяжёлый, как вода в пруду, двор замирает…

И теперь, после стольких лет, Эдому все ещё снился этот кошмар, пусть и не столь часто, как раньше. А в последние годы начал трансформироваться в сон, вселяющий нежность и надежду. До этого он всегда просыпался, когда розы запихивали ему в рот, когда шипы касались ресниц, когда Агнес начинала бить отца Библией. Трансформация от ужаса к надежде произошла после того, как Агнес забеременела. Эдом не знал, почему так получилось, и не пытался разобраться, что к чему. Изменения несказанно радовали его, ибо теперь он просыпался умиротворённым, а не от крика душевной боли.

В то мартовское утро, через несколько минут после того, как караван с пирогами тронулся в путь, Эдом выехал из гаража на своём «Форде» и направился в питомник. Весна приближалась, в розарии, который ему помог разбить Джо Лампион, предстояло много работы. Он с радостью думал о том, как будет выбирать саженцы, садовые инструменты, удобрения.

* * *

В то утро, когда всё произошло, Том Ванадий встал позже, чем обычно, побрился, принял душ, потом воспользовался телефоном в кабинете Пола на первом этаже, чтобы позвонить Максу Беллини, в полицейское управление штата Орегон и полицейский участок Спрюс-Хиллз.

В это утро он ощущал непривычную тревогу. Его стоическая натура, впитанная за долгие годы философия иезуитов, требовавшая смиренно воспринимать то, что дарует следующий день, приобретённое на службе в отделе расследования убийств терпение не могли подавить зародившегося в нём раздражения. За более чем два месяца, прошедшие после убийства преподобного Уайта, Енох Каин никак не дал о себе знать. Словно сквозь землю провалился. И зёрнышко раздражения выросло сначала в дерево, а потом в целый лес, так что теперь каждое утро начиналось для Тома с того, что он продирался сквозь заросли нетерпения.

После январских событий, связанных с Барти и Ангел, Целестина, Грейс и Уолли больше не заикались о возвращении в Сан-Франциско. Они начали новую жизнь в Брайт-Бич-и, судя по всему, собирались жить здесь долго и счастливо, в полной уверенности, что полезных дел им хватит до самой смерти.

Том тоже был намерен обосноваться в Брайт-Бич, помогая Агнес в её благотворительных хлопотах. Однако колебался, надевать ли вновь сутану или до конца своих дней остаться мирянином. И окончательное решение хотел принять после завершения дела Каина.

С другой стороны, он не мог и дальше пользоваться гостеприимством Пола Дамаска. После того как Том привёз Уолли в город, он занял спальню для гостей. Понимал, что может оставаться в ней сколько угодно, но, несмотря на ощущение, что в этих людях он нашёл свою настоящую семью, Том тем не менее чувствовал, что злоупотребляет добрым отношением к себе.

Перед звонками Беллини в Сан-Франциско и в Орегон он обращался к богу с просьбой о том, чтобы с другого конца провода до него донеслась благая весть, но молитвы его оставались без ответа. Каина никто не видел, о нём ничего не слышали, даже вездесущие журналисты, жаждавшие сенсации, не могли его отыскать.

Утренние звонки лишь добавили Ванадию раздражительности. Он поднялся из-за стола, взял с крыльца газету и пошёл на кухню, чтобы выпить кофе.

Заварил покрепче и с газетой сел за стол, поставив перед собой дымящуюся кружку. Кофе он пил черным и без сахара.

И уже раскрывал газету, когда заметил на столе четвертак. Блестящий. С надписью «LIBERTY»[83] поверху, полукругом, над головой патриота, со словами «IN GOD WE TRUST»[84] под подбородком.

Том Ванадий не полагал себя тревожно-мнительной личностью, поэтому первым к нему пришло наиболее логичное объяснение. Пол хотел научиться фокусу с монеткой и, хотя не мог добиться хоть каких-то успехов, время от времени тренировался по утрам. Несомненно, он проделывал это ранним утром или вчера вечером, перед тем как пойти спать, пока хватало терпения.

Уолли продал принадлежащую ему в Сан-Франциско недвижимость, точно следуя инструкциям Ванадия. Любая попытка найти его в Брайт-Бич закончилась бы неудачей. Автомобили он покупал через специально созданную для этого корпорацию, а владельцем его нового дома считался фонд, названный в честь его первой жены.

Целестина, Грейс, да и сам Том приняли экстраординарные меры предосторожности, дабы не оставить никаких следов. Те немногие полицейские чины, которые знали, как найти Тома и, через него, остальных, прекрасно понимали, что его местопребывание и телефонный номер должны храниться в строгом секрете.

Четвертак поблёскивал серебром. Под шеей патриота значилась дата чеканки монеты: 1965. По чистому совпадению, год смерти Наоми. Год встречи с Каином. Год, когда все и началось.

Когда Пол пытался заставить четвертак скользить по костяшкам пальцев, он обычно проделывал это на диване или в кресле, всегда в комнате, на полу которой лежал ковёр, потому что, падая на твёрдую поверхность, монета звенела, отскакивала, и приходилось подниматься, чтобы взять её в руки.

Из ящика буфета Том достал нож. С самым большим и острым лезвием.

Револьвер он оставил наверху, в ночном столике.

Отдавая себе отчёт, что переигрывает, Том тем не менее покинул кухню как коп, а не священник: пригнувшись, выставив вперёд нож, быстро миновав порог.

Из кухни в столовую, потом в коридор, спиной к стене, двигаясь быстро, наконец в холл. Там остановился, прислушался.

Том был в доме один. Следовательно, никаких звуков раздаваться не могло. Ганна Рей, домоправительница, не приходила раньше десяти часов.

И ему действительно ответила полная тишина. Дом словно замер, до Тома не долетало ни звука.

Поиски Каина отошли на второй план. Первым делом следовало добраться до револьвера. А уж вооружившись им, выходить на охоту. Найти Каина, обследуя комнату за комнатой. Найти, если он был здесь. И если он не начал охоту первым.

Том Ванадий поднялся по ступеням.

* * *

Дядя Джейкоб — повар, нянька и исследователь гибели людей в бушующих потоках воды, убрал со стола и вымыл посуду, пока Барти терпеливо выдерживал разговор ни о чём с Пикси Ли и мисс Велвита Чиз, имя которой не являлось почётным титулом, присуждаемым победительнице конкурса красоты, организованного компанией «Крафт фудс», как он поначалу думал. Согласно мнению Ангел, она приходилась «хорошей» сестрой отвратительному лживому сырному человеку из телевизионных рекламных роликов.

Протерев тарелки и поставив их на полки, Джейкоб удалился в гостиную и сел в кресло, чтобы, забыв обо всём, даже о сандвичах для ленча, с головой уйти в книгу о прорывах дамб, пока Барти и Ангел не вытащили бы его с затопленных улиц какого-то города, на горе его жителям оказавшегося на пути бурного потока.

Закончив беседу с куклами, Барти и Ангел поднялись наверх, в его комнату, где их молчаливо ждала говорящая книга. Вооружённая цветными карандашами и альбомом для рисования, Ангел забралась на диван у окна. Барти сел на кровать и включил магнитофон, стоявший на ночном столике.

Слова Роберта Льюиса Стивенсона, с выражением прочитанные, выливались из другого времени и места в комнату Барти с той же лёгкостью, с какой лимонад выливается из бутылки в стакан.

Часом позже Барти решил, что хочет газировки, выключил магнитофон и спросил Ангел, не хочет ли она чего-нибудь попить.

— Апельсиновой газировки, — ответила девочка. — Я принесу.

Иногда Барти очень уж яростно отстаивал свою независимость, Агнес говорила ему об этом, вот и теперь он резко осадил Ангел:

— Я не хочу, чтобы меня обслуживали. Я не беспомощный, знаешь ли. И газировку могу принести сам. — Подойдя к двери, он уже пожалел о резкости своего тона и повернулся к тому месту, где стоял диван. — Ангел?

— Что?

— Извини. Я грубый.

— Я знаю.

— Я сейчас тебе нагрубил.

— Не только сейчас.

— А когда ещё?

— С мисс Пикси и мисс Велвитой.

— Извини и за это.

— Хорошо.

Когда Барти переступал порог, выходя в коридор, мисс Пикси пропищала вслед:

— Ты хороший, Барти. Он вздохнул.

— ТЫ ХОТЕЛ БЫ БЫТЬ МОИМ БОЙФРЕНДОМ? — спросила мисс Велвита, ранее не питавшая к нему романтических чувств.

— Я об этом подумаю, — ответил Барти.

Размеренно шагая по коридору, он держался дальней от лестницы стены.

В голове он носил план дома более точный, чем тот, что был вычерчен архитектором. Он знал все расстояния с точностью до дюйма и каждый месяц вносил поправки в длину шага и прочие расчёты, учитывающие его постоянный рост. Число шагов, каждый поворот, особенности пола накрепко впечатались в память. Поход за газировкой превращался в сложную математическую задачу, но он обладал потрясающими математическими способностями, поэтому по дому передвигался с той же лёгкостью, что и зрячий.

Он не полагался на звуки, не рассчитывал, что они укажут дорогу, но иногда они служили ему маркерами. На двенадцатом шаге под ковром, как всегда, едва слышно скрипнула половица, подсказав, что до лестницы ещё семнадцать шагов. И без скрипа он совершенно точно знал, где находится, но этот звук вселял дополнительную уверенность.

Через шесть шагов после скрипящей половицы у Барти вдруг возникло ощущение, что в коридоре есть кто-то ещё.

Он не полагался на шестое чувство (некоторые слепые заявляли, что оно у них есть), чтобы определить препятствия или открытые пространства. Иногда инстинкт подсказывал ему, что на пути у него объект, которого раньше не было, но гораздо чаще он, если не пользовался тростью, спотыкался об него и падал. Так что в случае Барти ни о каком шестом чувстве речи быть не могло.

Если кто-то и находился с ним в коридоре, то определённо не Ангел: он слышал, как девочка болтала в комнате на разные голоса. Дядя Джейкоб никогда не стал бы его так разыгрывать, а больше в доме никого не было.

Тем не менее он отошёл от стены и, раскинув руки, повернулся, ощупывая окутывавшую его темноту. Ничего. И никого.

Выбросив из головы мысли о привидениях, Барти продолжил путь к лестнице. Но когда протянул руку к балясине перил, услышал, как за спиной едва скрипнула половица-маркер.

Повернулся, мигнул пластмассовыми глазами, сказал:

— Привет!

Ему не ответили.

В домах всегда слышались усадочные шумы. В том числе и по этой причине он не полагался на звуки в своих странствиях в темноте. Причиной звука, возникшего, как он думал, от давления ноги на половицу, могла стать усадка дома, связанная с изменением наружной температуры или временем.

— Привет! — вновь вырвалось у него, но опять ему никто не ответил.

Убеждённый, что это проделки дома, Барти спустился вниз, к холлу и коридору первого этажа.

Проходя мимо арки, ведущей в гостиную, сказал:

— Берегись приливной волны, дядя Джейкоб.

Захваченный рукотворными катастрофами, полностью растворившись на страницах книги, отгородившись от мира переплётом, дядя Джейкоб не ответил.

Барти зашагал на кухню, думая о докторе Джекиле и отвратительном мистере Хайде.

Глава 81

Держась левой рукой за перила, правой крепко сжимая нож, Том Ванадий осторожно, но быстро поднялся на второй этаж, дважды оглянувшись, чтобы убедиться, что Каин не пристроился у него за спиной.

По коридору, в свою комнату. Быстро, пригнувшись, сразу отметив, что дверь стенного шкафа чуть приоткрыта.

Бросок к ночному столику. Ванадий ожидал, что револьвер исчез из ящика. Но нет, лежал на месте. Заряженный.

Он бросил нож на пол и схватил револьвер.

Покинув семинарию более тридцати лет тому назад, пройдя через многие испытания, Том Ванадий принял решение убить человека. Даже имея шанс обезоружить Каина, имея возможность только ранить его, он тем не менее решил выстрелить ему в голову или сердце, выступить в роли присяжных и палача, выступить в роли бога и оставить последнему судить его запятнанную душу.

Он промчался по комнатам второго этажа. Заглянул во все чуланы и стенные шкафы, за громоздкую мебель, за портьеры. В ванные. Никаких следов Каина.

Метнулся к лестнице, вниз, на первый этаж, быстро, беззвучно, задерживая своё дыхание, прислушиваясь к возможному дыханию другого человека, к лёгким шагам туфель на каучуковой подошве, хотя его не удивил бы стук копыт и запах серы.

Наконец он вернулся на кухню, замкнув круг, от сверкающего на столе четвертака к тому же четвертаку. Никаких следов Каина.

Возможно, два месяца копящегося раздражения сыграли свою роль: нервы, как натянутые струны, разыгравшееся воображение, предчувствие того, чего и быть не может.

Он мог бы обозвать себя дураком, если бы не опыт личного общения с Каином. Возможно, это ложная тревога, но, зная повадки и способности своего врага, не так уж вредно время от времени устраивать себе хорошую встряску.

Положив револьвер на газету, Том плюхнулся на стул. Взялся за кружку с кофе. Обыск дома он провёл с такой быстротой, что кофе практически не успел остыть.

Держа кружку в правой руке, левой Том взял четвертак, погонял по пальцам. Всё-таки четвертак Пола. Паниковал он зря.

* * *

С кошачьей грацией Младший неслышно подкрался к двери в комнату Барти, привалился к дверному косяку.

Девочка, сидевшая на диване у окна, похоже, не заметила его появления. Она сидела боком к нему, спиной к стене, подняв колени, и что-то рисовала цветными карандашами в альбоме.

За большим окном чернели ветви огромного дуба, листочки чуть подрагивали, словно природа трепетала в предчувствии ужаса, который мог сотворить Каин Младший.

И действительно, вид дерева подсказал ему отличную идею. Застрелив девчонку, он распахнёт окно и зашвырнёт тело на дуб. Пусть Целестина найдёт дочь там, распятую на ветвях.

Его дочь, его беда, его бремя, внучка наводящего прыщи колдуна-баптиста…

После того, как хирург вскрыл пятьдесят три фурункула и вырезал центральную массу некротизированной ткани из тридцати одного наиболее трудноизлечимого (пациенту пришлось обрить голову, потому что двенадцать «расцвели» на волосяной поверхности), после трёх дней госпитализации, с тем чтобы исключить стафилококковую инфекцию, после того, как он вернулся в мир, лысый, словно бильярдный шар, с лицом, обезображенным шрамами, Младший заглянул в библиотеку Рено, чтобы войти в курс событий.

Убийство преподобного Уайта всколыхнуло всю страну, особенно подробно освещали ход расследования газеты Западного побережья. Подчёркивалась расистская мотивация преступления. Указывалось, что убийца не только застрелил преподобного, но и сжёг его дом.

Полиция назвала Младшего в качестве главного подозреваемого, и практически все газеты поместили его фотографии. Его характеризовали как «красавчика», «очаровашку», «мужчину с внешностью кинозвезды». Репортёры написали, что его хорошо знали в среде художников-авангардистов. Он чуть не запрыгал от радости, прочитав в одной из статей, что Склент отозвался о нём как о «харизматической фигуре, глубоком мыслителе, человеке с тонким художественным вкусом… таком умном, что он мог остаться безнаказанным после убийства с той же лёгкостью, с какой другому удаётся избежать штрафа за неправильную парковку». «Такие люди, как он, — подчеркнул Склент, — подтверждают правильность моего видения мира, отражением которого и являются мои полотна».

Младшему польстила такая оценка, но широкое распространение его фотографий стало слишком высокой ценой даже за признание значимости его вклада в искусство. К счастью, с лысым черепом и испещрённым шрамами лицом он более ничем не напоминал Еноха Каина, которого разыскивала полиция. Последняя, кстати, полагала, что бинты на лице, в которых он ворвался в дом преподобного, служили пусть экзотической, но маской. Один психиатр даже указал, что эти бинты свидетельствовали о чувстве вины и стыда, которые он испытывал на подсознательном уровне. Спорить с ним Младший не собирался.

Он уже понимал, что 1968 год, год Обезьяны по китайскому календарю, для него будет годом Пластической Хирургии. Ему предстояли дорогие операции, призванные возвратить лицу и гладкость, и цвет, которые так влекли к нему женщин. Требовались и операции по изменению черт. Над этим предстояло крепко подумать. Он не хотел менять совершенство на анонимность. А значит, следовало заранее принять все меры к тому, чтобы и после операций сохранить неотразимость, поражавшую женщин в самое сердце.