Краем глаза Кунц Дин
Прижав левую руку к боку, он с размаху ткнулся плечом в дверь. Должно быть, её подпёрли чем-то тяжёлым, но на дюйм она подалась. «Если подалась на дюйм — подастся на два, — торжествующе подумал Младший. — Её можно открыть, а значит, я уже там».
* * *
Целестина не слышала выстрелов, но прекрасно поняла, что дверь пробили пули.
Комод, благодаря установленному на нём зеркалу, мог служить и туалетным столиком. Одна пуля, пробив заднюю деревянную стенку, оставила на посеребрённом стекле паутину трещин, ткнулась в стену над кроватью и вместе с кусочками штукатурки упала на одеяло.
Разойдясь менее чем на семь дюймов, половинки окна застыли. Механизм отвратительно заскрипел, сообщая тем самым о возникшей проблеме: коррозия. Вращаться далее ручка отказалась.
Даже крохотная Ангел не смогла бы протиснуться в семидюймовую щель.
А в коридоре маньяк завывал от злобы.
Отвратительное окно. Отвратительное, заклинившееся окно. Целестина изо всех сил налегла на ручку, почувствовала, как что-то подалось, ручка чуть повернулась, но тут же вылетела из гнезда и заскакала по подоконнику.
На этот раз она тоже не услышала выстрела, но затрещало расщепляемое металлом дерево.
Отвернувшись от окна, Целестина схватила девочку и подтолкнула к кровати. Прошептала:
— Под кровать. Быстро.
Ангел не хотела лезть под кровать, возможно, потому, что именно оттуда в некоторых из её кошмаров вылезал страшила.
— Быстро! — настаивала Целестина.
Наконец Ангел улеглась на пол и уползла под кровать. Из-под свешивающегося одеяла блеснули жёлтые пятки, и девочка исчезла.
Тремя годами раньше, в больнице Святой Марии, с предупреждением Фими, звенящим в ушах, Целестина поклялась, что будет готова к приходу монстра, но вот он пришёл, а у неё не нашлось, чем его встретить. Время проходит, угрозы забываются, засасывает масса дел: работа, учёба, воспитание девочки, такой активной, такой весёлой, такой жизнерадостной. Казалось, что ей жить и жить, до скончания веков. И потом, она, Целестина, в конце концов, дочь священника, верящая в торжество сострадания, в Принца Мира, уверенная, что кроткие унаследуют Землю. Вот она и не купила пистолета, не прошла курса самообороны, как-то забыла, что кроткие, которым суждено когда-то унаследовать Землю, это те, кто воздерживается от агрессии, но не те, кто так жалостливо кротки, что не могут защитить себя, ибо непротивление злу — грех, а сознательный отказ от защиты собственной жизни — смертный грех: пассивное самоубийство. И нежелание защитить маленькую жёлтенькую «Эм-и-эм» наверняка обеспечит билет в идущий в ад экспресс, на котором отправлялись туда работорговцы, палачи Дахау и старина Джо Сталин. А потому теперь, когда дикий зверь бился об дверь, стараясь отодвинуть комод, ей оставалось только одно: бороться.
* * *
Младший протолкнулся сквозь забаррикадированную дверь в спальню, и эта сука огрела его по спине стулом. Маленьким стулом с деревянной спинкой. Размахнулась им, словно бейсбольной битой, и, должно быть, она приходилась дальней родственницей Джеки Робинсону[75], потому что, если бы удар пришёлся по мячу, он пролетел бы от Бруклина до Бронкса.
Если б она попала по левому боку, куда и метила, то сломала бы ему руку, а то и несколько рёбер. Но он вовремя увидел стул и успел повернуться, подставив спину.
Этот удар, конечно, тоже не доставил удовольствия, но чем-то напомнил его рассказы о Вьетнаме, которыми он потчевал своих женщин. Словно отброшенный взрывной волной, он упал на пол, ударился подбородком так, что лязгнули зубы. Окажись между ними язык, они бы разрезали его надвое.
Он знал, что она не отступит назад, чтобы подсчитать средние очки в бэттинге[76], поэтому тут же откатился в сторону, несказанно обрадовавшись тому, что может двигаться: судя по боли, пронзившей спину, она могла сломать ему позвоночник и парализовать его. Стул ударился об пол в том самом месте, где только что лежал Младший.
Обезумевшая сука вложила в удар столько силы, что у неё, должно быть, онемели руки. Она отшатнулась, потащила за собой стул. Поднять вновь, похоже, уже не могла.
Врываясь в спальню, Младший намеревался отбросить пистолет и взяться за нож. Но теперь ему как-то не хотелось вступать в ближний бой. К счастью, пистолет остался у него в руке.
Ему сильно досталось, поэтому он не сумел мгновенно восстановиться и воспользоваться тем, что женщина на какое-то время потеряла способность сопротивляться. Пошатываясь, Младший поднялся и попятился от Целестины, доставая из кармана патроны.
Бартоломью она где-то спрятала.
Наверное, в стенном шкафу.
Разберись с художницей, убей ребёнка.
Он принадлежал к тем людям, которые ставят себе цель, концентрируются на её выполнении, сначала действуют, потом думают, и он, конечно же, намеревался действовать, как только вернутся силы. Приступ боли пронзил руку. Патроны выскользнули между пальцами, посыпались на пол.
«Твои деяния возвратятся к тебе, усиленные многократно».
Опять эти зловещие слова, вновь и вновь повторяющиеся в памяти. Голос, требовавший внимания, более глубокий, басовитый, отличался от его собственного.
Он выдернул обойму из рукоятки пистолета. Чуть не выронил на пол.
Целестина кружила вокруг него, наполовину несла, наполовину тащила стул за собой: должно быть, в её руки ещё не вернулась сила… а может, она лишь изображала слабость, чтобы спровоцировать его на непродуманную реакцию. Младший кружил вокруг Целестины, пытаясь вставить патроны в обойму, не сводя глаз с женщины.
Сирена.
«…душа Бартоломью… она найдёт тебя и свершит страшный суд, которого ты заслуживаешь».
Уверенный, в чём-то театральный, но абсолютно искренний голос преподобного Уайта вырвался из прошлого: Младший вспомнил, что эта угроза прозвучала с магнитофонной ленты в тот самый вечер, когда он отплясывал горизонтальный танец с Серафимой в спальне дома священника.
Угроза преподобного забылась, подсознание скрыло её в своих глубинах. В то время она прозвучала лишь фоном для любовных игр, слова позабавили Младшего, он не воспринял их всерьёз, не придал им никакого значения, не счёл, что они как-то отразятся на нём. А теперь, в тот самый момент, когда над ним нависла смертельная опасность, они вырвались из подсознания, и Младший остолбенел, окаменел, потому что ему вдруг открылась истина: священник наложил на него заклятие!
Сирена ревела все громче.
Выпавшие из рук патроны поблёскивали на полу. Наклониться, поднять? Нет. Не стоило напрашиваться на удар по голове.
Целестина, эта бэттерша-баптистка, набравшись сил, наступала на него. Одна ножка стула сломалась, вторая надломилась, треснула стяжка между ножками, но стул всё равно оставался смертоносным орудием. Она размахнулась, Младший увернулся, она ударила вновь, Младший попытался ухватиться за стул, она отскочила, тяжело дыша.
Сука определённо уставала, но Младший по-прежнему не рвался в рукопашную. Её волосы растрепались. Глаза сверкали таким безумием, что зрачки изменили форму, из круглых стали эллипсовидными, словно у дикой кошки. Губы разошлись в зверином оскале.
Выглядела она точь-в-точь как его сумасшедшая мать.
И сирена, совсем близко.
Ещё карман, новые патроны. Затолкать в обойму хотя бы два, но руки тряслись, скользкие от пота.
Стул. Скользящий удар, ничего страшного, разве что отбросил его к окну.
Сирена уже здесь, рядом с домом.
Копы у порога, сумасшедшая сука со стулом, проклятие священника… со всем этим одновременно не справиться и самому целеустремлённому человеку. Надо выметаться из настоящего — бежать в будущее.
Младший отбросил пистолет, обойму, патроны.
Когда сука снова взмахнула стулом, сумел схватить его за ножки. Не для того, чтобы вырвать стул из её рук, а чтобы с силой оттолкнуть.
Она наступила на отломившуюся ножку стула, потеряла равновесие, повалилась на кровать.
Передвигаясь с трудом, словно старый кот, плача от боли, Младший всё-таки запрыгнул на подоконник и навалился на приоткрытые створки окна. Но дальше они раскрываться не желали.
* * *
Присев на подоконнике, всем своим весом давя на створки окна, маньяк пытался вырваться из спальни.
Сквозь гулкие удары сердца и оглушающее дыхание Целестина слышала, как, подаваясь, трещит дерево, звенит выбитое стекло, скрежещет металл.
Окно выходило не на улицу, а в узкий проулок между этим и соседним домами. Копы могли упустить Младшего.
Она бы снова врезала ему стулом, но тот развалился. Поэтому она отбросила обломки, упала на колени, схватила обойму.
Вой сирены стих. Должно быть, патрульная машина остановилась у подъезда.
Целестина подняла с ковра тускло поблёскивающий патрон.
Зазвенело ещё одно разбитое стекло. Дерево трещало все сильнее. Спиной к ней маньяк вырывался из окна с яростью попавшего в ловушку зверя.
Целестине не приходилось иметь дело с оружием, но она видела, как Младший пытался вставить патроны в обойму, поняла, что для этого надо сделать. Вставила один патрон. Потом второй. Достаточно.
Проржавевший поворотный механизм подавался, щель между створками окна расширилась.
От входной двери донёсся мужской крик: «Полиция!»
— Сюда! Сюда! — закричала в ответ Целестина, досылая обойму в рукоять пистолета.
Стоя на коленях, подняла оружие и вдруг поняла, что стрелять придётся в спину маньяка, другого не дано, из-за неопытности она не смогла бы попасть ни в руку, ни в ногу. Моральная дилемма навалилась на неё, но тут перед её мысленным взором возникла Фими, лежащая в операционной на окровавленных простынях. Она нажала на спусковой крючок. Отдача чуть не сшибла её на пол.
Окно раскрылось за мгновение до того, как прозвучал выстрел. Мужчина пропал из виду. Она не знала, попала пуля в цель или нет.
К окну. Тёплая комната засасывала холодный туман. Она легла на подоконник, выглянула.
Узкий, мощённый кирпичом проулок в пяти футах внизу. Маньяк, убегая, переворачивал мусорные контейнеры, но его тело не лежало среди мусора. Из тумана и темноты доносились удаляющиеся шаги. Он бежал в глубь проулка.
— Бросай оружие!
Целестина бросила пистолет до того, как обернулась, и крикнула входящим в комнату копам:
— Он убегает!
* * *
Из проулка за дом, в другой проулок, на улицу, в город, туман, ночь, Младший бежал из прошлого Каина в будущее Пинчбека.
В течение этого знаменательного дня он следовал рекомендациям Зедда, направляя раскалённую добела ярость. Теперь же, безо всякого участия, поток ярости сам изливался в нужном направлении.
Мало того, что его изводили мстительные призраки, так над ним три года властвовала жуткая сила заклятия священника, чёрного баптистского колдуна, превратившего его жизнь в сущий кошмар. Теперь он знал, что вызвало острый нервный эмезиз, невообразимую диарею, жуткий зуд всего тела. Неудача в поисках подруги сердца, унижение с Рене Виви, гонорея, подхваченная дважды, медитативный транс, едва не обернувшийся трагедией, неспособность выучить французский и немецкий, одиночество, внутренняя пустота, неудачные попытки найти и убить мальчишку, рождённого Фими… Все это и многое, многое другое являлось ненавистными последствиями мерзкого заклятия, которое наложил на него этот лицемерный христианин. Младший, с его стремлением к самосовершенствованию, гармоническим развитием, умением концентрироваться и следовать инстинктам, должен был спокойно плыть по жизни под вечно безоблачным небом, со всегда наполненными ветром парусами, а вместо этого жизнь превратилась для него в бушующий океан. К его разуму, сердцу, характеру никто не мог предъявить претензий. Теперь-то он точно знал, что причина всех его бед — чёрная магия.
Глава 71
В больнице Святой Марии, той самой, где тремя годами раньше Уолли вывел Ангел в этот мир, он боролся за свою жизнь, за шанс увидеть, как вырастет девочка, за право быть ей отцом, в котором малышка так нуждалась.
Детектив Беллини отвёз их в больницу Святой Марии на патрульной машине. Том Ванадий, друг отца, которого она несколько раз видела в Спрюс-Хиллз, но не очень хорошо знала, ни на секунду не мог успокоиться, вглядывался в каждый автомобиль на затянутых туманом улицах, словно ожидал, что в нём окажется маньяк.
Целестина помнила, что Том служил в полиции Орегона, и не могла понять, что он делает в Сан-Франциско.
Не представляла она себе и какое с ним случилось несчастье, в результате чего его лицо так разительно изменилось, причём не в лучшую сторону. В последний раз она видела детектива на похоронах Фими. И несколько минут тому назад, на пороге своей квартиры, узнала только по родимому пятну.
Её отец уважал и восхищался Томом, поэтому она возблагодарила бога за его присутствие. В критической ситуации её радовало, что рядом есть человек, который смог пережить катастрофу, до такой степени изуродовавшую его лицо.
Прижимая к себе испуганную Ангел на заднем сиденье патрульной машины, Целестина поражалась храбрости, с которой она вступила в бой, и спокойствию, которое сейчас пришлось так кстати. Её не трясло от мыслей о том, что могло случиться с ней и с её дочерью, потому что душой и сердцем она была с Уолли, а кроме того, она всегда жила с надеждой на лучшее и теперь не желала менять устоявшегося порядка.
Беллини заверил Целестину, что у Еноха Каина не хватит наглости преследовать патрульную машину и вновь напасть на неё в больнице Святой Марии. Тем не менее он оставил вооружённого полицейского в коридоре у комнаты ожидания, предназначенной для родственников и друзей пациентов палат интенсивной терапии. И, судя по бдительности копа, Беллини всё-таки не исключал возможность появления в больнице Каина, с тем чтобы довершить начатое в Пасифик-Хейтс.
Как любая комната ожидания при палатах интенсивной терапии, где терпеливо, в предвкушении добычи, притаилась Смерть, эта была чистенькой, но мрачной, с простенькими жёсткими стульями и диванчиками, словно яркие цвета и уютная обстановка могли рассердить нежеланную гостью, и она, в отместку, собрала бы более богатый урожай.
Даже после полуночи здесь, случалось, толпились родные и близкие тех, кто балансировал у последней черты. Но в эту ночь Смерть занесла свою косу только над Уолли, и тех, кто находился в комнате ожидания, интересовало только его самочувствие.
Травмированная вспышкой насилия в спальне матери, не понимая, что произошло с Уолли, Ангел плакала и нервничала. Догадливый врач дал ей стакан апельсинового сока, добавив в него малую дозу лёгкого транквилизатора. Медсестра принесла подушки. В розовом халате, надетом поверх жёлтой пижамы, девочку устроили на двух сдвинутых стульях, и вскоре она крепко спала.
Получив от Целестины предварительные показания, Беллини отправился вытаскивать из постели судью, чтобы тот выдал ордер на обыск квартиры Еноха Каина, приказав взять под наблюдение дом на Русском холме. Приметы нападавшего, которые сообщила Целестина, полностью совпадали с внешностью Каина. Более того, рядом с её домом стоял «Мерседес» подозреваемого. Беллини уверенно заявил, что в самое ближайшее время они найдут и арестуют этого человека.
Том Ванадий, наоборот, не сомневался в том, что найти Каина, который, похоже, заранее продумал свои действия на случай, если нападение на Целестину не удастся, будет очень непросто. Ванадий полагал, что маньяк или залёг на дно где-нибудь в городе… или уже покинул территорию, на которую распространялась юрисдикция УПСФ.
— Возможно, ты и прав, — пробурчал Беллини, прежде чем уйти, — но ты воспользовался возможностью провести незаконный обыск, тогда как я не могу войти в чужой дом без подписанного судьёй ордера.
Целестина чувствовала, что мужчин связывала близкая дружба, но и уловила нотку напряжённости, возможно, связанную с упоминанием незаконного обыска.
После ухода Беллини Том подробно допросил Целестину, делая упор на изнасилование Фими. И хотя тема эта по-прежнему причиняла боль, она могла лишь поблагодарить детектива за его вопросы. Без них, несмотря на огромный резервуар надежды, она позволила бы своему воображению одну за другой рисовать ужасные картины, и в её голове Уолли умер бы добрую сотню раз.
— Твой отец напрочь отрицал, что Фими изнасиловали. Как мне представляется, потому, что в этом вопросе полностью полагался на божественное правосудие.
— Частично да, — согласилась Целестина. — Но поначалу отец хотел, чтобы Фими назвала насильника, чтобы этого человека арестовали и осудили. Отец пусть и баптист, но ему не чужда жажда мести.
— Рад это слышать, — чуть улыбнулся Том. Вроде бы с иронией, но кто мог правильно истолковать выражение столь изуродованного лица.
— И даже после того, как Фими ушла… отец надеялся выяснить, кто этот человек, чтобы посадить его в тюрьму. Но потом что-то в нём изменилось… года два тому назад. Внезапно он захотел оставить все как есть, вверить правосудие в руки господа. Он говорил, если насильник такой зверь, как рассказывала Фими, тогда Ангел и я будем в опасности, даже если мы узнаем его имя и обратимся в полицию. Не вороши осиное гнездо, не буди зверя, и все такое. Я и представить себе не могу, почему он вдруг передумал.
— Я знаю, — ответил Том. — Теперь. Благодаря тебе. Он передумал из-за меня… моего лица. Это дело рук Каина. Большую часть 1965 года я провёл в коме. Когда я пришёл в себя и смог принимать посетителей, я попросил позвать твоего отца. Примерно два года тому назад… как ты и говоришь. От Макса Беллини я узнал, что Фими умерла при родах, а не в дорожно-транспортном происшествии, и полицейский инстинкт подсказал Максу, что Фими изнасиловали. Я объяснил твоему отцу, почему этим насильником мог быть только Каин. Я хотел, чтобы он рассказал мне всё, что знал. Но, полагаю… сидя в палате, глядя на моё лицо, он решил, что Каин — самое большое осиное гнездо, какое только может существовать, и не захотел подвергать дочь и внучку неоправданному риску.. — И вот к чему это привело.
— И вот к чему это привело. Но, даже если бы твой отец все рассказал, ничего бы не изменилось. Поскольку Фими не назвала имени насильника, я не смог действовать более эффективно.
На кроватке, составленной из двух стульев, рядом с матерью, Ангел испуганно вскрикивала во сне. Целестина не могла сказать, что ей снилось, но определённо не жёлтые цыплята.
— Тихо, сладенькая, тихо, все хорошо, — шептала Целестина и гладила дочку по лбу и волосам, пока её прикосновения не прогнали дурной сон.
В поисках чего-то недоговорённого, факта, который мог бы объяснить, отчего имя Бартоломью так глубоко запало в подсознание маньяка, Ванадий задавал все новые вопросы, пока наконец Целестина не вспомнила и не поделилась с ним искомой информацией: Каин, насилуя сестру, крутил и крутил на магнитофоне черновой вариант проповеди «Этот знаменательный день».
— По словам Фими, этот псих полагал, что это забавно. Но голос отца при этом и… ну, возбуждал его, возможно, тем, что Фими испытывала большее унижение, ибо, насилуя её под проповедь нашего отца, он унижал и его. Но об этом мы папе так и не рассказали. Не видели особого смысла.
Какое-то время Том сидел, наклонившись вперёд, вглядываясь в виниловые плитки пола, обдумывая её слова. Потом заговорил:
— Связь, конечно, есть, но мне далеко не все ясно. Итак, он получал дополнительную остроту ощущений, насилуя Фими под аккомпанемент проповеди её отца… и, возможно, пусть он этого не понимал, слова преподобного запали ему в душу. Я не думаю, что наш трусливый женоубийца обладает чувством вины… хотя, кто знает, может, твой отец сотворил чудо и брошенное им семечко проросло.
— Мама всегда говорит, что свиньи точно полетят, если папа сочтёт нужным убедить их, что у них есть крылья.
— Но в проповеди «Этот знаменательный день» Бартоломью — апостол, историческая фигура, и он используется как метафора с тем, чтобы показать последствия наших самых обычных дел.
— И что?
— Он — не реальный, ныне живущий человек, которого следует бояться Каину. Откуда у него взялась эта навязчивая идея? Почему он ищет Бартоломью? — Он встретился взглядом с Целестиной, словно она могла ответить на его вопросы. — А существует ли настоящий Бартоломью? И какое отношение имеет он к нападению на тебя? Есть ли здесь какая-то связь?
— Я думаю, мы свихнёмся, как и он, если попытаемся разобраться в его перевёрнутой с ног на голову логике.
Ванадий с ней не согласился.
— Я думаю, он одержим злом, но не считаю его сумасшедшим. И он глуп, каким зачастую бывает зло. Он слишком самодовольный и тщеславный, чтобы признать собственную глупость, поэтому и попадает в ловушки, которые сам же и ставит. Но глупость не делает его менее опасным. Он даже более опасен, чем мудрый человек, думающий о последствиях.
Монотонным, гипнотизирующим голосом, убедительными доводами, неспешностью манер, меланхоличностью, умом, светящимся в серых, особенно прекрасных на изуродованном лице глазах, Ванадий напоминал мощную гранитную глыбу, которая устояла бы в любом катаклизме, укрыла бы от любой опасности.
— Все полисмены такие же философы, как вы? — спросила Целестина.
Ванадий улыбнулся:
— Только те, кто вначале побывал в священниках. Да, мы любим поразмышлять. Насчёт остальных… их немного, но, наверное, больше, чем ты думаешь.
Шаги в коридоре привлекли их внимание к открытой двери. В комнату ожидания вошёл хирург, во всём зелёном, только что из операционной.
Целестина поднялась, сердце забилось в груди, его удары напоминали приближающиеся шаги человека, несущего дурную весть. И в голове теснились ужасные мысли. Но две секунды спустя хирург развеял её опасения:
— Операция прошла хорошо. Сейчас он в реанимации, но скоро его переведут в палату интенсивной терапии. Состояние у него тяжёлое, но я уверен, что до окончания этого дня положение улучшится. Он выкарабкается.
Этот знаменательный день. Завершение одного даёт начало другому. Но, слава богу, на этот раз обошлось без завершения.
На миг освобождённая от необходимости быть опорой спящей Ангел и Уолли, Целестина повернулась к Тому Ванадию, увидела в его серых глазах печаль и надежду, которые испытывала сама, увидела в его изуродованном лице уверенность в том, что добро всегда возьмёт верх над злом, прислонилась к нему и наконец позволила себе расплакаться.
Глава 72
В своём «Форде», с вышитыми подушками, картинами Склента и книгами Зедда, Каин Младший, для всех Пинчбек, покинул район Залива, можно сказать, через чёрный ход. По шоссе № 24 доехал до Орехового Ручья. Орехов он там не заметил, зато нашёл гору и небольшой заповедник с милым названием: «Гора дьявола». Шоссе № 4 привело его к Антиоху, реку он пересёк к западу от Бетел-Айленд. Те, кто занимался расширением своего словарного запаса, знал, что слово «bethel» означает «святое место».
От дьявола к святым местам и дальше мчался Младший по шоссе № 160, которое гордо именовалось живописной дорогой, хотя в эти предрассветные часы он видел лишь тьму. Следуя извилистому руслу реки Сакраменто, шоссе № 160 вело Младшего от одного маленького городка к другому.
Между Айлетоном и Локом Младший обнаружил на лице несколько болевых точек. Пальцы его не нащупывали ни припухлости, ни порезов, ни царапин, в зеркале заднего обзора он видел классические черты лица, от одного взгляда на которое женские сердца начинали биться сильнее, чем от любого из амфетаминов.
Тело тоже болело, особенно спина, ему крепко досталось от Целестины. Он вспомнил, как врезался в пол подбородком, и решил, что повредил лицо сильнее, чем ему поначалу показалось. Если так, то скоро проявятся синяки, но они со временем сойдут, а в промежутке только добавят ему привлекательности, потому что женщинам захочется утешить его и поцелуями снять боль, особенно если они узнают, что синяки — результат жестокой схватки с насильником, который набросился на соседку.
Однако болевые точки на лбу и щеках досаждали ему все сильнее, поэтому он остановился на автозаправочной станции около Кортленда, купил в автомате бутылку пепси и запил ею ещё одну капсулу антигистаминного. Заодно принял противо-рвотное, четыре таблетки аспирина и, хотя кишечник вёл себя паинькой, дозу закрепляющего.
Подстраховавшись на все случаи жизни, за час до рассвета Младший прибыл в Сакраменто. Жители этого города, название которого на итальянском и испанском означает «причастие», отдают предпочтение другому названию: «Всемирная столица камелий», благодаря проводящемуся в начале марта десятидневному фестивалю. Уже в середине сентября рекламные щиты сообщали об этом выдающемся событии. Камелия, как куст, так и цветок, получила своё названия от Камелия, миссионера-иезуита, который в восемнадцатом веке привёз его из Азии в Европу.
Дьявольские горы, святые острова, причастие в образах реки и города, иезуиты — Младшему становилось не по себе от встречающихся за каждым поворотом упоминаний о высших силах. Весёленькая у него выдалась ночь, сомневаться в этом не приходилось. Наверное, он не очень бы и удивился, если б в зеркале заднего обзора увидел севший ему на хвост синий «Студебекер» Томаса Ванадия, с призраком детектива за рулём, разложившимся трупом Наоми на пассажирском сиденье и устроившимися сзади Викторией Бресслер, Долговязым, Бартоломью Проссером и Недди Гнатиком. «Студебекер», набитый призраками, словно клоунский автомобиль в цирке, хотя, наверное, Младший не нашёл бы ничего забавного, когда распахнулись бы дверцы и призраки полезли наружу.
К тому времени, когда он добрался до аэропорта, нашёл частную чартерную компанию, связался через службу безопасности с её владельцем и арендовал для полёта в Юджин, штат Орегон, двухмоторную «Сессну», болевые точки на лице начали пульсировать.
Владелец чартерной компании, он же пилот, порадовался тому, что ему заплатили вперёд, наличными, хрустящими сотенными, а не чеком или по кредитной карточке. Но деньги он брал с опаской, даже скривился, словно боялся, что с купюрами ему передастся какая-то зараза.
— Что у вас с лицом? — спросил он.
Вдоль линии волос Младшего, на щеках, подбородке и верхней губе появились десятки твёрдых бугорков, красных и горячих на ощупь. Имевший уже дело с зудом по всему телу, Младший понимал, что на него обрушилась новая и, похоже, намного худшая напасть.
— Аллергическая реакция, — ответил он пилоту.
Через несколько минут после восхода солнца, в прекрасную погоду, они вылетели из Сакраменто, держа курс на Юджин. Младший, безусловно, насладился бы лежащими под ними красотами, если бы злобные тролли, населявшие все сказки, которые в детстве рассказывала ему мать, не рвали его лицо раскалёнными добела клещами.
В Юджине они приземлились около десяти утра, и таксист, который вёз Младшего в крупнейший торговый центр города, большую часть пути смотрел не на дорогу, а в зеркало заднего обзора, где отражалось лицо пассажира. Младший вылез из машины, через открытое окно протянул деньги таксисту. Тот перекрестился, прежде чем пламенеющее красными островками лицо отвернулось от него.
Дикая боль могла бы заставить Младшего выть, как воет изъязвлённый пёс, или даже упасть на колени, если бы он не направлял её в костёр своей ярости. Кожа его стала такой чувствительной, что даже лёгкий ветерок превращался в наждачную бумагу. Распираемый яростью, красота которой возрастала по мере того, как его внешность становилась всё более уродливой, он пересекал автомобильную стоянку, заглядывая в окна в надежде увидеть ключ, оставленный в замке зажигания.
Но наткнулся на пожилую женщину, вылезавшую из красного «Понтиака», на антенне которого болтался лисий хвост. Оглядевшись, он убедился, что их никто не видит, и ударил старушку рукояткой пистолета по голове.
Он, пожалуй, и застрелил бы её, но пистолет был без глушителя. Первый, с глушителем, остался в спальне Целестины, и теперь Младший пользовался другим, позаимствованным у Фрайды Блисс, а шума из него вырвалось бы не меньше, чем из Фрайды — блевотины.
Старушка упала с бумажным шелестом, словно смятый пакет. Младший полагал, что она достаточно долго пролежит без сознания, а придя в себя, не сможет вспомнить ни кто её ударил, ни на какой машине она приехала. А если и вспомнит, так Младшего к тому времени будет отделять от Юджина не один десяток миль.
Водитель стоящего рядом пикапа не запер дверцы кабины, и Младший уложил бабулю на переднее сиденье. Лёгкую и неприятно костлявую, словно насекомое-мутант, принявшее человеческий образ. Он порадовался, что не убил её: душа бабули, ставшая сгустком энергии, могла увеличить число его преследователей. Сумочку бросил на пол и захлопнул дверцу.
Подобрал с асфальта ключи, скользнул за руль «Понтиака» и отправился на поиски аптеки. Более до Спрюс-Хиллз он останавливаться не собирался.
Глава 73
Смерть не увела Уолли с собой, но какое-то время они определённо провели бок о бок.
Войдя в палату интенсивной терапии и увидев лицо Уолли, Целестина жутко напугалась, несмотря на заверения хирурга. Кожа Уолли посерела, щеки ввалились, у неё создалось ощущение, что на дворе восемнадцатое столетие и приложенные к его телу пиявки отсосали слишком много крови.
Он лежал без сознания, под капельницей, с подключённым кардиомонитором. Чуть шипел подаваемый в нос кислород, из отрытого рта доносился слабый присвист дыхания.
Долго-долго она стояла рядом с кроватью, держа его за руку, уверенная, что на каком-то подсознательном уровне ему известно о её присутствии, пусть он и ничем не выказывает, что знает об этом.
Она могла бы сесть, но со стула не увидела бы его лица.
Наконец его рука чуть напряглась. А через какое-то время, после вздоха, веки дрогнули, открылись глаза.. Поначалу он ничего не понял, нахмурился, глядя на кардио-монитор, стойку с установленной на ней бутылкой, от которой трубка тянулась к его руке. Когда его глаза нашли Целестину, затуманенный взгляд очистился и его улыбка осветила её сердце ничуть не слабее обручального кольца, которое он надел на её палец лишь несколькими часами раньше.
Но улыбка тут же сменилась тревогой.
— Ангел?…
— С ней все в порядке. Она цела и невредима.
Прибыла величественная медсестра: датчик на её столе сообщил, что пациент пришёл в сознание. Она измерила Уолли температуру, положила два кусочка льда в пересохший рот. Уходя, многозначительно посмотрела на Целестину и постучала пальцем по циферблату часов.
Как только они остались одни, Целестина наклонилась к Уолли.
— Меня предупредили, что я могу проводить с тобой не больше десяти минут, после того, как ты придёшь в сознание, и не очень часто.
Он кивнул:
— Устал.
— Врачи говорят, что ты полностью поправишься. Он опять улыбнулся:
— Должен успеть к назначенному дню свадьбы. Целестина наклонилась ниже, поцеловала щеку, лоб, правый глаз, левый, потрескавшиеся губы.
— Я так тебя люблю. Если бы ты не мог быть со мной, я бы тоже предпочла умереть.
— Никогда не говори про смерть, — приказал Уолли. Целестина протёрла глаза бумажной салфеткой.
— Хорошо. Не буду.
— Это был… отец Ангел?
Её удивила его интуиция. Три года тому назад, только переехав в Пасифик-Хейтс, она поделилась с ним своими страхами, но за последние два с половиной года ни разу не касалась этой темы.
Целестина покачала головой:
— Нет. Не её отец. Её отец — ты. А он всего лишь сукин сын, который изнасиловал Фими.
— Они его взяли?
— Я чуть не застрелила подонка. Из его же пистолета. Уолли вопросительно изогнул бровь.
— И я ударила его стулом, без синяков он не ушёл.
— Bay.
— Ты не знал, что собрался жениться на амазонке?
— Разумеется, знал.
— Он убрался за минуту до того, как прибыла полиция. И они думают, что он — маньяк, который в своём безумии может вновь попытаться напасть на меня и Ангел, если они не смогут быстро его найти.
— Я с ними согласен, — в голосе Уолли слышалась озабоченность.
— Они не хотят, чтобы я возвращалась в квартиру.
— Послушайся их.
— И они волнуются из-за того, что я нахожусь в больнице Святой Марии, потому что он может попытаться добраться до меня здесь.
— Со мной всё будет в порядке. Здесь у меня много друзей.
— Я готова спорить, что завтра тебя переведут из палаты интенсивной терапии. У тебя будет телефон, и я тебе позвоню. И приду, как только смогу.
Он нашёл в себе силы пожать ей руку.
— Будь осторожна. И береги Ангел. Целестина снова поцеловала его.
— Две недели, — напомнила она. Он печально улыбнулся:
— К свадьбе я, возможно, и буду готов, но не к медовому месяцу.
— Медовый месяц у нас продлится до конца жизни.
Глава 74
К дому преподобного Уайта Пол Дамаск добрался в пятницу, 12 января, уже под вечер, как обычно, пешком.
Холодный ветер завывал, словно голодный зверь, кружась и кружась внутри бронзового колокола церкви, стряхивал засохшие иголки с елей, дул Полу в лицо, так и норовя сбить с пути. За много миль до Спрюс-Хиллз, между городами Брукинг и Пистол-Ривер, Пол дал себе слово никогда больше в это время года не заходить так далеко на север, пусть все путеводители и утверждали, что на побережье Орегона зимой температура воздуха остаётся достаточно высокой.
Грейс и Гаррисон Уайт радушно встретили путника, пусть видели его впервые в жизни и прибыл он без приглашения. На пороге, возвысив голос, чтобы перекричать вой ветра, он выпалил цель своего визита, словно боялся, что иначе они захлопнут дверь перед его носом: «Я пришёл сюда из Брайт-Бич, штат Калифорния, чтобы рассказать вам об удивительной женщине, чья жизнь будет эхом отражаться в бесчисленных жизнях других и после того, как покинет она этот мир. Её муж умер в ночь рождения их сына, но успел назвать сына Бартоломью, потому что ваша проповедь «Этот знаменательный день» произвела на него неизгладимое впечатление. Теперь мальчик ослеп, и я надеюсь, что вы сможете и захотите хоть как-то утешить его мать».
Уайты, конечно же, не отпрянули от него, приняв за сумасшедшего, не захлопнули перед ним дверь. Наоборот, пригласили в дом, потом к обеденному столу, а позже предложили провести ночь в комнате для гостей.
Ему и раньше приходилось встречать таких добрых, отзывчивых людей, и их действительно заинтересовал его рассказ. Он не удивился тому, что Агнес Лампион очаровала их, по-другому просто быть не могло. Но ничуть не меньше их увлекла и его, Пола, собственная история. Может, из вежливости, но, безусловно, и с любопытством они выспрашивали у Пола подробности его длинных пеших походов, просили описать места, где он бывал, рассказать о жизни с Перри.
И в ночь с пятницы на субботу, впервые с того момента, как Пол вернулся из аптеки и увидел стоящих в скорбном молчании у кровати Перри Джошуа Нанна и фельдшера, он спал глубоко и крепко. Ему не снилось, что он бредёт по бесплодным землям, вроде солончаковых пустынь и засыпанных снегом ледяных полей, и утром проснулся, отдохнув телом, разумом и душой.
Гаррисон и Грейс принимали его с распростёртыми объятиями, несмотря на то что их близкий друг и прихожанин умер в четверг и в субботу предстояло проводить его в последний путь.
— Вы посланы нам небесами, — заверила его Грейс за завтраком в субботу утром. — Своими рассказами вы ободрили нас в тот самый момент, когда мы особенно в этом нуждались.
Похороны намечались на два часа, а потом родственники и друзья усопшего собирались прийти в дом преподобного на поминки, чтобы вместе преломить хлеб и разделить друг с другом воспоминания об ушедшем, близком им человеке.
В субботу утром Пол помогал Грейс готовить еду и переносил из кухни в столовую тарелки, столовые приборы, стаканы.
В двадцать минут двенадцатого он был на кухне, ровным слоем размазывал по большому коржу шоколадную пасту. Преподобный проделывал то же самое с другим коржом, только с кокосовой начинкой. Грейс собиралась печь большой слоёный торт.
Она как раз домыла посуду и, вытирая руки, контролировала действия мужчин, когда зазвонил телефон. Сняла трубку, сказала: «Алло» — и в этот момент фасад дома взорвался.
Грохнуло, как от разрыва бомбы. Тряхнуло пол, задрожали стены, заскрипели потолочные балки, словно полчища летучих мышей одновременно снялись с насиженных мест.
Грейс выронила телефонную трубку. Лопаточка, которой Гаррисон размазывал кокосовую начинку, выскользнула из его рук.
Сквозь звон бьющегося стекла, треск ломающегося дерева, грохот падающей штукатурки Пол уловил рёв двигателя, вой клаксона и предположил, что могло произойти. Какой-то пьяный или неумелый водитель врезался на автомобиле в дом священника.
Должно быть, Гаррисон также пришёл к этому выводу.
— Наверное, кому-то сильно досталось, — сказал он и поспешил из кухни. Пол последовал за ним.
Переднюю стену гостиной, с огромным панорамным окном, срезало, как ножом. В гостиную рекой вливался солнечный свет. Кусты, вырванные с корнем, метили тропу разрушения. В центре комнаты, проломившись сквозь диван и разметав другую мебель, стоял разбитый красный «Понтиак». Ветровое стекло разлетелось вдребезги, клубы пара поднимались из-под покорёженного капота.
Хотя Пол и Гаррисон правильно угадали причину взрыва, оба остолбенели, увидев масштаб разрушений. Они-то думали, что автомобиль просто ткнулся в стену, и никак не ожидали, что он буквально снёс её и вкатился в гостиную. Пол безуспешно пытался прикинуть, с какой же скоростью должен был мчаться автомобиль, чтобы проломить такую преграду, и сколько выпил водитель перед тем, как сесть за руль.
Дверца со стороны водительского сиденья распахнулась, отшвырнув в сторону перевёрнутый чайный столик, из «Понтиака» выбрался мужчина.
Прежде всего им в глаза бросилось его лицо. Вернее, то, что осталось от лица. Голову он обмотал белыми бинтами, став похожим на Клода Рейнса из «Человека-невидимки» или Хэмфри Богарта из того фильма, где сбежавший преступник делает себе пластическую операцию, чтобы сбить со следа полицию и начать новую жизнь, назвавшись Лореном Баколлом. Над бинтами топорщились светлые волосы. Из-под бинтов виднелись только глаза, ноздри и губы.
На этом сюрпризы не закончились: в руке мужчина держал пистолет.
Перевязанное лицо открыло в преподобном все шлюзы сострадания, поэтому он тут же вышел из шока и устремился к бедняге… прежде чем понял, что в руке тот держит оружие.
Для водителя, только что лобовым ударом снёсшего стену дома, человек с перевязанным лицом держался на ногах очень уверенно и действовал без колебаний. Он повернулся к Гаррисону Уайту и дважды выстрелил ему в грудь.
Читать бесплатно другие книги:
