При свете луны Кунц Дин

Глава 31

Складываясь вместе с женским туалетом, в котором он находился, Дилан запаниковал, убежденный, что Шеп перенесет их куда угодно, но только не в их номер, скажем, в какой-то другой мотель, где они останавливались два, три, десять дней тому назад, или они материализуются на высоте тысячи футов над землей, упадут и разобьются насмерть, или прямо из сортира перенесутся на дно океанской впадины, где их мгновенно раздавит гигантское давление воды, до того, как они успеют выпустить изо рта воздух. Шеперд, которого он знал двадцать лет, о котором каждодневно заботился десять последних лет, возможно, обладал всеми способностями нормального человека, да только не мог применять их по прямому назначению.

Да, они вернулись с калифорнийского холма целыми и невредимыми, да, он перенес их из номера мотеля к дверям ресторана-кафетерия, но Дилан не мог полностью доверять этому новому Шеперду О’Коннеру, как по мановению волшебной палочки ставшему гением физики, виртуозом прикладной квантовой механики, или что там он прикладывал, чародеем, который по-прежнему рассуждал как ребенок, который мог манипулировать временем и пространством, но не стал бы есть «фигурную» еду, говорил о себе в третьем лице и избегал прямых взглядов. Если бы кому-то хватило ума дать Шепу заряженный пистолет, не следовало ожидать ничего, кроме трагедии. И, конечно же, потенциал возможных трагедий от этого складывания здесьтам был существенно выше, чем урон, который мог нанести Шеп, вооруженный даже автоматом. И хотя время перемещения из здесь в там равнялось нулю, Дилан успел рассмотреть катастрофические варианты, которых хватило бы на создание доброй сотни сентиментально-кровавых фильмов, а потом женский туалет исчез полностью, и они оказались совсем в другом месте.

Метафорический заряженный пистолет не выстрелил. Они вернулись в свой номер, с задернутыми шторами, включенным торшером у стола, работающим ноутбуком.

У них за спиной Шеп закрыл портал, отрезав женский туалет. Оно и к лучшему. Ничего хорошего их там не ждало. Разве что крики какой-нибудь перепуганной женщины, которая зашла бы туда, чтобы справить нужду.

В номере они были в безопасности. Так им, во всяком случае, показалось.

Но тут же выяснилось, что о безопасности речь идти не могла, пусть они и вернулись в номер целыми и невредимыми. Прежде чем кто-то из них успел вдохнуть или выдохнуть, Дилан услышал, как в замке заскрежетала отмычка или запасной ключ, который хранился у портье, и начал медленно и осторожно открываться замок: человек по другую сторону двери определенно старался избежать лишнего шума.

Итак, варвары уже у ворот и могли не опасаться, что на них прольется дождь из обжигающей смолы.

Под врезным замком находился второй, простенький, который не мог стать помехой, всего лишь ждал своей очереди. Они закрыли дверь и на цепочку, но едва ли последняя могла выдержать крепкий пинок одного из громил, что приехали на «Субербанах».

Еще до того, как полностью открылся врезной замок, Дилан схватил один из стульев с прямой спинкой, что стояли у стола. В несколько больших шагов пересек комнату и подставил спинку под ручку двери, заблокировав ее перемещение. В этот самый момент ключ заскрежетал во втором замке.

Испытывая дефицит как времени, так и денег, Дилан не остался у двери, чтобы проверить, надежно ли заблокирована ручка или может поворачиваться, высвобождая тем самым собачку. Ему не оставалось ничего другого, как поверить в надежность сооруженной им баррикады, как совсем недавно пришлось довериться умению Шепа складывать здесь и там. Дилан метнулся в ванную, выхватил конверт с деньгами из мешочка, в котором лежали бритвенные принадлежности, сунул его в карман брюк.

Вернувшись в спальню, обнаружил, что дверь по-прежнему закрыта, спинка стула подпирает ручку, которая поскрипывает и чуть-чуть ходит вверх-вниз: с другой стороны ее безуспешно пытались повернуть.

Эти драгоценные секунды они выиграли лишь потому, что мужчины снаружи думали, что возникшая проблема с дверью связана с замками. Но Дилан понимал, что их терпение скоро лопнет. Учитывая манеру езды на «Субербанах», дверь не могла служить препятствием, способным надолго задержать гольфистов.

Джилли тем временем выключила ноутбук, закрыла крышку, отсоединила провода. Закинула сумочку на плечо, повернулась к Дилану, который направлялся к ней, и указала пальцем на потолок, по какой-то причине напомнив ему Мэри Поппинс, но ту Мэри Поппинс, кожу которой английская погода так и не сумела выбелить. Жест Джилли он истолковал однозначно: «Сматываемся!»

Поскрипывание ручки прекратилось, ключ вновь заскрежетал во врезном замке: гольфисты все еще пытались открыть дверь без лишнего шума, не осознав, что именно им мешает.

Шеп стоял в классической шеповской позе, являя собой побежденного в руках жестокой природы, внешне ничем не напоминая чародея.

– Давай, дружище, – прошептал Дилан, – сделай это еще раз и сложи нас отсюда.

Руки Шепа по-прежнему висели как плети, он не попытался свести большой и указательный пальцы, вертануть ими и «перебросить» всех троих в безопасное место.

– Давай, малыш. Давай. Поехали.

– В этом же нет ничего плохого. Все равно что выплюнуть попавшего в рот комара, – напомнила Шеперду Джилли.

Скрежет ключа в замке вновь уступил место протестующему поскрипыванию ручки. Но спинка стула все еще не позволяла ей повернуться.

– Не будет складывания, не будет торта, – яростно прошептал Дилан, ибо торт и мультфильмы про бегающую кукушку служили для Шепа более сильным побудительным мотивом, чем для большинства людей – слава и деньги.

При упоминании торта Джилли ахнула.

– Только не притащи нас обратно в ресторан-кафетерий, Шеп!

Снаружи киллеры потеряли терпение и решили действовать в привычной им манере. В дверь ткнулось чье-то крепкое плечо, ударил чей-то каблук. Она затрещала, стул чуть не отлетел в сторону.

– Куда? – спросила Джилли Дилана. – Куда?

После второго удара треск усилился, чувствовалось, что третьим или четвертым дверь вышибут.

По пути из женского туалета в их номер ему на ум пришли многие места, куда попадать не хотелось бы, но теперь он не мог придумать даже одного, где бы им гарантировалась безопасность.

Третий удар силой превосходил предыдущие, дверь выдержала и его, а сам удар сопровождался донесшимся из коридора криком досады, словно человек, наносивший удар, полагал его последним, но вот ошибся, неправильно оценил прочность двери.

За криком последовал новый удар, но уже с другой стороны: зазвенело разбитое стекло, один осколок пробил штору и застрял в ней, нацелясь острием на Шепа.

– Домой, – бросил Дилан своему брату. – Доставь нас домой, Шеп. Доставь нас домой, и быстро.

– Домой, – эхом отозвался Шеп, но, похоже, не очень-то понял, как связать это слово с каким-то определенным местом.

Тот, кто разбил окно, в этот момент каким-то инструментом вышибал острые осколки, оставшиеся в раме, чтобы не пораниться, забираясь в оконный проем.

– В наш дом в Калифорнии, – уточнил Дилан. – Калифорния – сто с чем-то тысяч квадратных миль…

Шеп поднял правую руку, словно собрался присягнуть на верность штату Калифорния.

– …население тридцать с чем-то миллионов, сколько-то там тысяч…

Хмурясь, словно продолжая сомневаться в себе, Шеперд зажал воздух между большим и указательным пальцем поднятой руки.

– …дерево штата… – Дилан запнулся.

– Секвойя! – подсказала Джилли.

Штора прогнулась: один из киллеров залез на окно.

– Цветок штата – золотистый мак, – продолжил Дилан.

Настойчивость тех, кто хотел попасть в номер из коридора, принесла плоды. Четвертый удар сорвал дверь с одной петли, и, подавшись вперед, она отодвинула стул.

Первый киллер ворвался в номер, пинком отбросил стул. В светло-желтых слаксах, желтой с розовым рубашке с отложным воротничком, с перекошенным от желания убивать лицом. В руке он держал пистолет, который поднял на ходу с тем, чтобы изрешетить всех пулями.

– Эврика! – крикнул Шеп и вертанул пальцами.

Дилан поблагодарил бога за то, что не услышал выстрелов, когда складывался вместе с номером мотеля, но до него долетел крик: «О’Коннер!» – вырвавшийся из груди того, кто едва не стал их убийцей.

На этот раз у него возникла другая причина для тревоги: а вдруг этот убивец в канареечном наряде окажется слишком близко и Шеп, складывая здесь и там, заберет в Калифорнию и его.

Глава 32

Мощные глыбы тени с узкими полосками света разложились сквозь складывающийся номер мотеля, и Дилану потребовалась лишь доля секунды, чтобы узнать место, куда они попали. В ноздри ударил дразнящий аромат торта с корицей, орехами и изюмом, приготовленного по особому рецепту матери. Этот запах он бы не спутал ни с каким другим.

Шеп, Джилли и Дилан прибыли целехонькими, а вот киллеру в рубашке с отложным воротником билета все-таки не досталось. И даже эхо его крика: «О’Коннер!» – осталось в Аризоне.

Несмотря на успокаивающий аромат и отсутствие вышибающего двери убивца, Дилан не испытывал никакого облегчения. Что-то было не так. Он не мог понять, чем вызвана эта тревога, но не мог списать ее исключительно на расшатавшиеся нервы.

Мрак, царивший в кухне их калифорнийского дома, чуть разгонялся густо-желтым светом, который проникал из столовой через открытую дверь, и еще меньше – подсвеченным циферблатом часов, встроенных в живот улыбающейся керамической свинки, которая висела на стене справа от мойки. На столике под часами, на проволочной подставке охлаждалась жестяная форма с кулинарным чудом, только что испеченным тортом с корицей, орехами и изюмом.

Вонетта Бизли, их приходящая раз в неделю, отдающая предпочтение «Харлею» домоправительница, иногда пекла им этот пирог, пользуясь рецептом матери. Но, поскольку они не собирались вернуться из турне по художественным фестивалям до конца октября, в этот день она могла испечь его разве что для себя.

И после того, как исчезла мгновенная дезориентация, следовавшая за складыванием здесь и там, ощущение «что-то не так» не покинуло Дилана. Они покинули восточную Аризону, лежащую в Горном часовом поясе, в субботу, около часа дня. С Калифорнией, которая находилась в Тихоокеанском часовом поясе, разница во времени составляла ровно час. То есть, покинув Холбрук около часа дня, им следовало объявиться в Калифорнии перед полуднем. Однако за окнами кухни стояла ночь.

Темнота в полдень?

– Где мы? – прошептала Джилли.

– Дома, – ответил Дилан.

Он сверился со светящимися стрелками наручных часов, которые давно уже перевел на время Горного часового пояса, еще перед художественным фестивалем в Тусоне. Без четырех минут час, как он и ожидал.

Здесь же, в штате золотистого мака и секвой, должно было быть четыре минуты до полудня, а не до полуночи.

– Почему темно? – спросила Джилли.

Во время предыдущих путешествий посредством складывания здесь и там время не изменялось, разве что на несколько секунд. Дилан полагал, что и на этот раз много времени на переход из здесь в там уйти не могло.

Если они действительно прибыли в Калифорнию в 9:26 вечера, Вонетта давным-давно уехала. Она работала с девяти утра до пяти пополудни. А если бы уехала, то наверняка забрала бы торт с собой.

Понятное дело, она бы не забыла погасить свет в столовой. На Вонетту Бизли можно было положиться в той же степени, что и на атомные часы в Гринвиче, по которым все страны мира сверяли время.

Дом стоял в могильной тишине, завернутый в саван недвижности.

Ощущение «что-то не так» вобрало в себя не только темноту, заглядывающую в окна, но и сам дом, и что-то внутри дома. Он не слышал злобного дыхания, никакие демоны не бродили по комнатам, но чувствовал: здесь все не так.

Джилли тоже тревожило то, что происходило вокруг. Она стояла на том самом месте, где материализовалась, словно боялась сдвинуться хоть на шаг, и внутренняя напряженность читалась в ее теле даже при таком убогом освещении.

Странным был даже свет в гостиной. Люстра висела над столом, невидимая с того места, где стоял Дилан, реостат, вмонтированный в выключатель, позволял изменять яркость ламп, но даже на самом низком режиме хрустальная люстра давала бы куда больше света, и отнюдь не такого желтого. Да и шел свет не от потолка, под которым висела люстра. Потолок в столовой прятался в темноте. Свет, похоже, падал на пол, а источник его находился чуть выше стола.

– Шеп, дружище, что здесь происходит? – прошептал Дилан.

Поскольку Шепу пообещали торт, следовало ожидать, что он прямиком направится к коричному чуду, которое остывало под часами. Вместо этого он шагнул к двери в столовую, замялся, потом сказал: «Шеп храбрый», хотя Дилан никогда раньше не слышал в его голосе такого страха.

Дилану не хотелось идти в другие комнаты, предварительно не поняв, что же все-таки происходит. И ему требовалось хоть какое-то оружие. Из ящика с ножами он мог взять мясницкий тесак. Но в последнее время у него выработалось стойкое отвращение к ножам. Всем ножам на свете он предпочел бы бейсбольную биту.

– Шеп храбрый, – повторил Шеп, с еще большей дрожью в голосе и куда меньшей уверенностью. Однако поднял голову, чтобы смотреть на дверной проем между кухней и столовой, а не на пол под ногами, не желая больше прислушиваться к внутреннему голосу, который всегда советовал ему при любой угрозе уходить в себя, и сделал еще шаг.

Дилан поспешил к брату, положил руку на плечо, чтобы остановить, но Шеп сбросил руку и медленно, но решительно продолжил продвижение к двери в столовую.

Джилли посмотрела на Дилана. В темных глазах, отражавших свет часов, легко читался вопрос: что будем делать?

В определенных ситуациях упрямством Шеп не уступал мулу. Дилан понял, что это один из таких случаев. По опыту знал, что обычно ему приходилось уступать Шепу, то есть так или иначе тот добивался желаемого, поэтому не оставалось ничего другого, как последовать, пусть и с осторожностью, за младшим братом.

Он вновь оглядел темную кухню в поисках подходящего оружия, но ничего не нашел.

На пороге Шеп остановился в густо-желтом свете, но лишь на мгновение, и вышел из кухни. Повернулся налево, к обеденному столу.

Когда Дилан и Джилли вошли в столовую, они увидели мальчика, который сидел за столом. Мальчика лет десяти.

Мальчик не поднял голову, чтобы посмотреть на них. Не оторвался от паззла – ведерка с золотистыми маками, лежавшего перед ним. Большую часть ведерка он уже собрал, но многим макам недоставало стеблей, листьев, головок. Руки мальчика пребывали в непрерывном движении, доставали из коробки элементы паззла, устанавливали их в положенные места, быстро заполняя пустые пространства на картинке-головоломке.

Джилли могла бы не узнать юного любителя паззлов, но Дилан знал его очень хорошо. За столом сидел Шеперд О’Коннер.

Глава 33

Дилан хорошо помнил этот паззл, занимавший столь важное место в его жизни, что он с опаской выуживал его из памяти. Теперь он узнал и источник густо-желтого света: настольную лампу с насыщенно-желтым стеклянным абажуром, которая обычно стояла в кабинете.

В тех случаях, когда аутизм Шеперда проявлялся в непереносимости яркого света, он просто не мог собирать паззл даже при минимальном режиме люстры. Да еще неслышное для всех жужжание реостата визжало у него в голове, как циркулярная пила. Вот почему он пользовался настольной лампой с темным абажуром, да и сама лампочка была пониженной яркости.

Последние десять лет Шеп ни разу не собирал паззл в столовой, только на кухне. Ведерко с маками стало последней картинкой-головоломкой, которую он закончил в этой комнате.

– Шеп храбрый, – сказал стоявший Шеп, но молодой Шеп, который сидел за столиком, не поднял голову.

Ничего из случавшегося ранее не вызывало у Дилана такого ужаса и тревоги, какие сейчас заполнили душу и сжали сердце. На этот раз впереди их ждало не неизвестное, как бывало раньше. Наоборот, он слишком хорошо знал, что произойдет здесь в ближайшие минуты. И его неотвратимо тянуло к этому грядущему кошмару, он ничего не мог с собой поделать, такой же бессильный, как человек в утлом челне, которого затягивает в Ниагарский водопад.

– Дилан! – позвала его Джилли.

Когда он повернулся, она указала на пол.

На полу лежал персидский ковер, и каждую ногу, его, Джилли, Шепа, окружало черное, чуть мерцающее пятно, словно они стояли в лужах чернил. По поверхности черноты пробегала легкая рябь. Когда он переставил одну ногу, черная лужа сдвинулась вместе с ней, а на том участке ковра, где она только что находилась, не осталось ни пятнышка.

Около Дилана стоял стул, и, как только он коснулся его рукой, на спинке и обивке появилось еще одно чернильное пятно, размерами побольше контура ладони и пальцев. Он поводил рукой из стороны в сторону, и окружающее ее черное пятно в точности повторило движения руки. И там, откуда оно уходило, ткань и дерево вновь становились безупречно чистыми.

Дилан не чувствовал стул под рукой, когда сильно сжал спинку, обивка не промялась у него под пальцами. Усилив давление, он попытался отодвинуть стул от стола, и его рука прошла сквозь стул, словно тот был не настоящим, скажем, голограммой.

Или он сам, Дилан, был призраком.

Почувствовав страх Джилли и продолжая пребывать в полном замешательстве, Дилан сжал ее руку своей, чтобы показать, что при личном контакте никаких чернильных пятен не появляется, только при касании других предметов.

– Мальчик у стола – Шеперд, – пояснил он, – только десятилетний.

Она, похоже, уже догадалась об этом, потому что удивления его слова не вызвали.

– Это… не какое-то видение, которым Шеперд делится с нами?

– Нет.

Вот тут до нее дошло, что происходит, хотя, скорее всего, версия эта начала возникать у нее в голове еще до того, как Дилан сказал ей, кто складывает паззл за столом.

– Мы не просто перенеслись в Калифорнию, но еще и попали куда-то в прошлое.

– Не просто в прошлое. – Сердце его утонуло в ужасе, вызванном отнюдь не грозящей им опасностью: он не сомневался, что прошлое ничем угрожать им не может, точно так же, как и они не могли повлиять на прошлое. Нет, окутавший сердце ужас вызывался печалью, горем, которое ему довелось испытать. Не просто в прошлое. В один конкретный вечер. Один жуткий вечер.

Скорее ради Джилли, чем для того, чтобы подтвердить правильность собственного восприятия ситуации, Дилан подошел к столу и взмахом руки попытался скинуть собранный паззл на пол. Но не в его силах было сдвинуть хоть один элемент.

Десятилетний Шеперд, запертый в тюремной камере аутизма и полностью сосредоточенный на паззле, не отреагировал бы на их голоса, даже если бы услышал их. Но отпрянул бы или хотя бы моргнул при виде человека, который взмахом руки пытается порушить его работу. Он, однако, не прореагировал.

– Мы здесь невидимые, – сказал Дилан. – Можем видеть, но остаемся невидимыми. Можем слышать, но нас никто не услышит. Можем обонять торт. Можем чувствовать теплый воздух, идущий от нагревателя, и дышать им, можем ощупывать поверхности предметов, но не можем что-либо с ними сделать.

– Ты хочешь сказать, нам не дано ничего другого, потому что так хочет Шеп?

Шеперд продолжал наблюдать, как он сам, только помолодевший на десять лет, устанавливает недостающие элементы в ведерко с маками.

– Учитывая, что это за вечер, он этого хотеть не может. Просто не он устанавливает правила. Должно быть, так хочет Природа, и так оно и выходит.

Вероятно, Шеп мог отправить их в прошлое, но они могли только пройтись по этому прошлому, как по музею, ни на что не влияя.

– Прошлое – это прошлое. Изменить его невозможно, – отметил Дилан, сожалея, что другого не дано.

– Прошлым вечером Шеперд внезапно начал перечислять синонимы дерьма, но произошло это, хотя и не сразу, после того, как я попросила тебя не выражаться, поскольку этим ты напомнил мне моего отца.

– Ты не сказала, что я говорил, как твой отец.

– Видишь ли, я не люблю, когда ругаются. Он постоянно пересыпал свою речь ругательствами. Так или иначе ты сказал, что у Шепа особенное чувство времени, не такое, как наше.

– Он все воспринимает не так, как мы, не только время.

– Ты сказал, что, в отличие от нас, у него нет четкого разделения прошлого, будущего и настоящего.

– И вот мы здесь. Февраль 1992 года, более десяти лет тому назад, перед тем как все полетело в тартарары.

Из гостиной через открытую дверь долетели голоса, два голоса, о чем-то негромко спорившие.

Дилан и Джилли посмотрели на дверь, за которой находилась более ярко освещенная комната. Шеп помладше продолжал собирать паззл, тогда как Шеп постарше озабоченно наблюдал за ним.

В сердце и разуме Дилана неуемное любопытство сражалось с ужасом. Если бы к любопытству не примешивался страх, оно бы одержало быструю победу. Или если бы он мог повлиять на события этого давно минувшего вечера. Но он ничего не мог изменить, а потому ему не хотелось становиться свидетелем того, что он не увидел десятью годами раньше.