Просто глоток кофе, или Беспощадная Милость Ренц Карл

Между мудростью пустоты и полнотой любви

Матильда: Будучи Я, ты находишься за пределом полярностей. Но если ты проживаешь жизнь на Земле, это невозможно.

Карл: Можно сказать, что ты никогда не сможешь привнести это в жизнь, поскольку это никогда не будет ни в какой полярности.

Матильда: Да, я имею в виду, что жизнь на Земле — это постоянные полярности.

Карл: Эта относительность — просто полярность. Просто существуют различия. Ты не можешь ввести Абсолют в жизнь, потому что он уже здесь.

Матильда: Я говорю про то, что в этой системе…

Карл: Это всё, что есть. Даже эта относительность есть То, которое есть Я. Но, будучи относительностью, Я не относительно. Оно принимает форму относительности или полярности. Это То, которое есть полярность, но самой полярности не существует. Это То, которое есть полярность, но отделённости не существует. Это То, которое есть отделённость, но само То, которое есть отделённость, не отделено. Эта «есть»-ность отделённости, эта «есть»-ность единства, эта «есть»-ность осознанности всегда То, которое есть само бытие, принимающее форму отделённости. Но эта отделённость не делает То, которое есть Я, отделённым.

Матильда: Всякий раз, когда возникает отделённость или полярность, я не могу пережить это.

Карл: Это переживание, но оно не может пережить само себя. Оно принимает форму переживающего; именно То является переживающим, и именно То является переживанием, и именно То является переживаемым. Разницы нет. Но оно — не переживающий, не переживание и не переживаемое. Однако именно То — это переживающий, переживание и переживаемое. Это же ясно! (смех)

Когда есть три разные вещи — субъект, функция восприятия и то, что воспринимается в качестве объекта, это То, которое является воспринимающим, это То, которое есть восприятие, и это То, которое воспринимается, — по сути как Сердце, которое есть всё, что есть. Таким образом, То, которое есть Сердце, принимает форму воспринимающего, восприятия и воспринимаемого. Но оно — не воспринимающий, который воспринимает воспринимаемое. Но это по-прежнему То, которое есть.

Нет ничего, кроме Сердца. Какой бы образ и форму ни принимало Сердце, это не отделяет Сердце от того, что есть Сердце. То есть отделённость есть, но её нет. Есть сон об отделённости, но нет никого, кто отделён. Ясно?

Так что ничего не должно исчезнуть ради Того, которым ты являешься. Просто будь Тем, которое есть, как Я Есть То. Ты — это То, которое есть переживающий, переживающий переживаемое. Таким образом, ты — это «я», ты — это «я есть» и ты — это мир. Ты — это «я» в качестве переживающего, в качестве Того, которое является Я «я». Ты — это переживание в качестве «я есть», в качестве пространства, в качестве Того, которое является я есть «я есть»-ности. И ты — это То, которое есть мир, ибо ты являешься миром мира. Таково триединство твоего проявления, но ты — это То, которое проявляет себя, поэтому ты не есть проявленное, даже в проявленности. Ты — это То, которое есть проявленность, и, тем не менее, ты не являешься тем, что проявлено.

Матильда: Значит, я никогда не смогу осознать этого, потому что, когда я осознанна, тогда…

Карл: Тогда есть тот, кто обладает осознанностью. Но ты не можешь владеть ею. Во всём этом триединстве отсутствует обладание. Никто не может обладать бытием. Обладателем, обладанием и тем, чем можно обладать, владеет только То [выставляет кулак]. Поэтому обладатель [большой палец], обладание [большой и указательный пальцы] и то, чем можно обладать [большой, указательный и средний пальцы], — это подобная сну проявленность, которой владеет абсолютный владелец — Сердце, являющееся Тем.

То есть по сути своей ты — абсолютный обладатель: обладание, относительный обладатель и обладаемое. Ты — абсолютный обладатель, само Сердце. Его ты не можешь покинуть и вновь обрести. Ни одно относительное обладание идеей или пониманием не сделает тебя этим абсолютным обладателем. Так что, когда есть относительное обладание, ты не являешься его относительным обладателем.

Как сказал Иисус, в Царство Божие вы сможете войти только обнажёнными. Ни один обладатель никогда не пройдёт через игольное ушко. Вы не сможете соединиться со мной до тех пор, пока не будете полностью нагими, свободными ото всякой идеи о том, чем являетесь и чем не являетесь, — самим обнажённым бытием.

В этой обнажённости — рай. Ибо не остаётся того, кто может быть счастливым или несчастным, удачливым или неудачливым, знающим или незнающим. Принятие его за реальность, за того, кто существует, за «я» подобно сну, ты делаешь сон реальным и оказываешься в ловушке образов и объектов, становясь таким же объектом. Но ты — это То, которое есть Сердце. И ты никогда не покидала его, поэтому не можешь вновь обрести. Никакая техника, никакое понимание не сделает тебя тем, что ты есть.

Это понимание не является пониманием. Это понимание означает полное исчезновение понимающего. Но по своей воле он этого сделать не может. Это случается само по себе. Как она возникла сама по себе, эта любовь к образу, так и выход из неё происходит сам по себе, а не в результате понимания, или техники, или чего-то ещё, практикуемое медитирующим.

Матильда: А что ты имеешь в виду, называя себя «разбивателем сердец»?

Карл: Я показываю тебе, что любовь не найти на Земле, что ты не можешь найти то, чем являешься, что тем, что ты любишь, ты не можешь обладать. Потому что эта любовь подобна непрерывным объятиям с возлюбленным, которые отделяют тебя от того, что ты есть. Ты становишься любящим и возлюбленным. Разбить сердце означает показать тебе, что то, что ты принимаешь за любовь, не является Тем, которое есть любовь. Ты не можешь контролировать её.

Матильда: А воспринимать её можно?

Карл: Я бы сказал, что её невозможно почувствовать и невозможно не почувствовать. Ты являешься ею абсолютно, и это абсолютное пребывание ею есть абсолютное переживание её.

Матильда: Из-за того, что она находится за пределами противоположностей, я не могу осознать её?

Карл: Ты не можешь не осознать её. Ты — это само осознавание. Всё, что ты осознаёшь, есть то, что есть ты. Какую форму оно принимает, не важно, это всё равно то, что есть. Ты не можешь не переживать то, чем ты являешься, поскольку есть только То, которое есть Сердце, переживающее этот аспект Сердца. Поскольку ты не можешь не осознавать себя, всё, что осознаётся, является Тем, которое есть Сердце.

Это то, что ты есть. Нет разницы между реальностью и реализацией. Всё, что есть, есть Сердце, и То ты не можешь не переживать, ибо ты есть То. И не существует ни одного мгновения без него. Нет ни одного переживания без Сердца. Сердце — это То, которое есть переживающий, переживание и переживаемое.

Тебе не нужно ничего добавлять к Тому, которое есть Сердце, потому что Абсолют, даже в абсолютной отделённости, является Тем, которое есть Абсолют. Есть только абсолютное Сердце — в отделённости, в единстве и в осознанности. Всё есть Сердце. Ничему не требуется появляться и исчезать, чтобы То могло быть.

Тебе не нужно что-то куда-то привносить, потому что оно повсюду и нигде. Нигде и везде. Тебе не разрешить этот парадокс. Оно не имеет места, но не существует места без него. У него нет времени, но нет момента без него. Этим ты являешься — между двумя утверждениями.

Ты колеблешься между мудростью пустоты и полнотой любви. В промежутке, в этой стране «никогда-никогда», ты существуешь. И то, и другое — стороны Того, которым ты являешься, пустота и полнота, мудрость и любовь, и ты — это То, которое есть суть их обеих.

Вики: Если ты — это суть всех противоположностей, это уравнивает их?

Карл: Нет. Существует полярность, и существует гармония во всём, что эта полярность так или иначе привносит с собой. То, чем является полярность, не может быть потревожено никакой полярностью или тем, как она проявляет себя. «Как» больше нет.

Не имеет значения, где ты находишься при колебании маятника, поскольку ты — это сам маятник, тебе всё равно, куда он качнётся. В ту ли сторону, к любви, к мудрости, или к центру — для тебя не существует различий. Поскольку ты — это маятник, всё бытие, то всякое различение отсутствует, ибо нет ничего отделённого, нет второго, которое можно отделить.

В каждый данный момент этого маятника, или этих часов, ты — это То. Поэтому полярность существует, но её нет. Есть отделённость, но нет того, кто отделён. В этом вся соль. Плоха не отделённость, а идея того, что ты пребываешь «в отделённости». Никогда не существовало того, кто был бы «в отделённости», поскольку ты — это То, которое есть отделённость. Ты никогда не сможешь отделить себя от себя, ибо Сердце никогда не может быть отделённым от Сердца. Сердце, будучи Тем, которое есть отделённость, не знает «отделённости».

Матильда: Помедленней, помедленней!

Карл: Говорю тебе, я могу повторять это каждый день, и это всегда будет внове. Каждый день — новый молот. Никогда не устаёт вбивать, вбивать, вбивать. День и ночь. Пока гвоздь не войдёт. А затем будет другой гвоздь, и ты вбиваешь, вбиваешь и вбиваешь. И ещё один гвоздь. И ты видишь, что за одним вбитым гвоздём появляются десять других. Рождается музыка! Подобно словам, возникающим из этой музыки. Вечно поющее сердце. Бьющееся сердце. Сердце, бьющее молотом.

Клара: Это как neti-neti.

Карл: Да, но бесконечное neti-neti. Ты всегда пьёшь чай. «Nay tea, nay tea, хочу кофе! (смех) Не чай, не чай, кофе!» Ну так выпей кофейку. Не чай. Не кофе.

Клара: Я свободна в выборе.

Карл: Ой-ой, теперь мы делаем шаг назад. Он делает тебя привередливой? Свободный выбор делает тебя привередой? Ты ещё больше наслаждаешься им, если у тебя есть свобода воли, или что?

Георг: Карл, что-нибудь изменилось в твоём искусстве после того события, которое никогда не происходило?

Карл: Да, изменилось. Раньше была эта фишка с «мудростью пустоты», во всём, и каждая картина была чёрной. Были просто чёрные картины и чёрные скульптуры. Всё было чёрным. Пустота! Чёрная!

Но потом случился тот самый взрыв. Ты уходишь в пустоту и становишься абсолютно пустым от этой идеи, а затем, когда ты абсолютно пуст, наступает полнота. Тотальная. В этот момент тотальная пустота становится полнотой. Это как «взрыв любви», что называется. Когда ты достигаешь крайнего предела пустоты, мудрости, тогда может наступить полнота. Потому что пустота Сердца способна вместить в себя полноту бытия.

Внезапно наступила полнота, и с этого момента всё обрело яркие краски. Так что с тех пор всё изменилось — бум! — это было именно как — бум! Я был очень удивлён. Чернота, а потом — «бум!» — и весь холст сплошь в ярких красках и всё такое. Но я по-прежнему делаю монохромные вещи и совершенно неформальные вещи. Абсолютно структурированные и совершенно вне канонов. Так что и то и другое сейчас присутствует, обе крайности, но ничего промежуточного.

Георг: А картины эти не просто ради денег, но и для развлечения?

Карл: Ради денег, поверь. (смех)

Георг: Но даже если бы дело было не в деньгах, ты бы всё равно рисовал?

Карл: Ага, я достаточно глуп, чтобы рисовать не на продажу. Но поверь, мне нравится продавать их в той же степени, что и рисовать. Разницы нет.

Вики: Есть лист ожидания, да?

Карл: Моего ожидания покупателей или что?

Вики: Нет, их ожидания картин.

Карл: Да, мне нужно нарисовать несколько, потому что они уже проданы. Это необычная ситуация, поверь. (смех) Через двадцать пять лет жизни в искусстве это действительно необычная ситуация. Народ видит несколько картин и потом говорит: «Я хочу что-нибудь в таком же стиле».

Вики: Только розовато-лиловое. В другом цвете.

Карл: Ага, потому что у меня другой диван. (смех) Немного в другом цвете, пожалуйста, чтобы они сочетались.

Мэри: В наши дни есть художники, у которых та же проблема, когда они просто ничего не успевают.

Карл: Это если ты становишься известным. Но я всегда гордился отсутствием известности. Потому что ни один из известных художников мне особо не нравился. Мне больше по душе «печально известные». Я никогда не любил Моне или ещё кого-нибудь из этих знаменитостей. Собственно говоря, они писали слишком красиво.

Мэри: Тёрнер писал красиво. Тебе же нравится Тёрнер.

Карл: Иногда я делаю исключение. О, хотя в то время он не был знаменит. А у меня не было желания отрезать себе ухо.

Георг: По крайней мере, не язык! (смех)

Карл: Тогда бы я больше не смог говорить. И тогда все бы слушали!

Георг: Мы бы слышали каждое слово, Карл!

Карл: Я бы стал Мехер Бабой. Я был бы очень занят. В наши дни здесь была бы клавиатура, а тут появлялись значки.

Мэри: Просто для информации: большую часть времени он использовал жесты, а не алфавитную доску.

Карл: С ним был переводчик.

Мэри: Несколько.

Карл: Но последние две недели он разговаривал.

Мэри: Ты серьёзно?

Карл: Понятия не имею. Мне рассказывали. Говорят, что за две недели до смерти он снова начал говорить.

Мэри: Удивительно. Я то и дело слышу подобное. В течение многих лет этого не случалось.

Карл: Разве не прикольно придумывать байки?

Мэри: Вот оно что.

Карл: Кому какое дело, правда это или нет? Это как Дж. Кришнамурти, знаешь, он испытывал страх перед выступлениями. За два часа до выхода на сцену он лежал на кушетке у психотерапевта. А потом выходил на сцену и блистал. Всё как рукой снимало. Но за два часа до того он был в аду страха. «Я не достоин этого, я не готов, тра-ла-ла». Весь набор. Это хорошая история. А правда ли это — кому какое дело?

Мэри: Это байка?

Карл: Ха-ха, теперь ты попалась… Но кого это волнует? Хорошая фраза на все случаи жизни.

Самое важное учение Йоги Рамсураткумара было дано, когда он находился в коме. Поддерживаемый аппаратами, с приделанными «стропами», он поднимал руку, когда кто-нибудь входил. Он был как в стеклянном доме. Люди могли заходить и глазеть на него, лежащего в комнате, подключённого к аппаратам, абсолютно зависимого от них. А в один благоприятный день, день Шиваратри, три года назад, их отключили. Просто чтобы сделать это благоприятным.

Это величайшее учение, которое только можно получить. Сама беспомощность. Его знали как одного из величайших мастеров сиддхи, однако это учение оказалось самым великим из всего, что мне довелось видеть: полное приятие, не пытающееся изменить что-либо, зависящее от аппаратов, просто говорящее: «О'кей, что приходит, то приходит. Да будет то, что может быть. Ну и что?»

Это наивысшая сиддха, которую только можно достичь. Это была всемогущая сиддха, эта беспомощность, которая не делает попытки что-то изменить. Тотальное приятие, зависимость от аппаратов, полное неделание. Это я называю «учением на примере», с помощью этого абсолютного указателя. «Смотрите, ничего не может случиться с тем, что я есть. Зависимость от аппаратов, ученики вокруг меня, включающие и выключающие их, — ну и что?»

Мэри: То есть Христос…

Карл: Это то же самое.

Мэри: Нет, он ушёл в Кашмир.

Карл: Это другая история. «Кашмир, wenn Du kannst»[26]. Я отправляюсь в Кашмир[27].

Вики: Был один художник, который проделал то же в музее. У него была выставка под названием «Часы посещения», он лежал на больничной койке — прямо в музее! — и люди могли приходить и разговаривать с ним, а он умирал, по-моему, от СПИДа.

Карл: Всё бытие учит, учит, учит себя, всё время. Каждый момент. Это просто указатель, который не означает, что нужно давать обещание и держать его до самой смерти. Бред. Всё может измениться в любой момент. «Сейчас я даю тебе обещание, а в следующий момент откажусь от него».

Мэри: Баба всегда нарушал свои обещания. Всегда. Бесконечно.

Карл: Если за две недели до смерти он снова начал говорить…

Мэри: Ну, я не знаю.

Карл: Да, но кого это волнует? Это было бы здорово. Это было бы учением. Никто не держит свои обещания.

Мэри: Видишь ли, он держал свои обещания, потому что сказал, что собирается прервать молчание, что и сделал.

Карл: В любом случае, мастер всегда вокруг тебя, каждую секунду. То, чем ты являешься, учит самое себя, бесконечно, мгновение за мгновением, посредством всего, что есть. Тебя окружает Милость. Ты — это То, которое есть Милость, окружённая Милостью. Не волнуйся. Всё творится Милостью, и ты — это То, которое есть Милость.

Так, волей Милости был такой Йоги Рамсураткумар, и волей Милости был Мехер Баба, и волей Милости существует эта гора, и волей Милости есть всё, что есть. Кофе по утрам даровано Милостью, и вечерний чай, и фильм, и телевизор, всё на свете. Разницы между ними нет, поскольку То, которое есть Милость, всегда переживает Милость, в каждый данный момент. Так что же делать? Ты не можешь не быть Тем, так просто будь Тем — самой Милостью, поскольку ты не можешь покинуть то, чем являешься. Раз ты никогда не покидала себя, будь этим.

На это и указывает эта гора. Предельно целостная. Не движимая ни одним переживанием вокруг неё, никаким появлением и уходом искателей и неискателей иже с ними.

Абсолютное сомнение не оставляет места для сомневающегося

Карл: Может быть, у вас есть какой-то приятный вопрос или что-то в этом духе? Нет, если всё хорошо, то это хорошо. Я просто закидываю удочку.

Швед: Карл, ты переживаешь наши эмоции? Проникаешься нашими эмоциями?

Карл: Нет. Я слышал об учителе, который выходит только раз или два в год, потому что терпеть не может толпу искателей вокруг себя. У него начинает болеть от них голова. Я далёк от этого. Я знаю, что он имеет в виду, но тогда и запасный выход закрыт. Я знаю, что головная боль возникает и стихает, но кого это волнует?

Я знаю, когда сознание, сидящее здесь, переживает поднятие кундалини, переживает появление огня, этого внутреннего огня, энергии в клетках, возникающей и исчезающей энергии, называемой «шакти», трансформацию клеток и так далее. Каждое переживание, всё, что существует, все крайности — я чувствую их. Но кого это волнует? В определённом смысле это тело может принять всё что угодно. Это странно. Потому что оно безучастно, всё просто входит и снова выходит, как волны вибрации и энергии. А поскольку они ничем не отличаются от того, что я есть, то какая разница?

Нет «моих вибраций» или «твоих вибраций». Все они есть то, что есть я. Поэтому они ничего не затрагивают. Это просто энергия, проникающая в энергию, своего рода вибрация, проходящая через вибрацию, а любая вибрация — это то, чем я являюсь в качестве сознания, тотальности. И что с этим делать?

Я не называю их «эмоциями». Это просто вибрации сознания, здесь и сейчас, в качестве форм, на эмоциональном и прочих уровнях. Существуют вибрации энергии, принимающие форму — или эмоциональную форму — энергии, и все они здесь, вся тотальность восседает здесь в качестве осознанности. Что делать? Наслаждайся шоу.

Можно сказать, что система фильтрации больше не работает. Нет панциря. Без фильтра спереди нет фильтра и сзади. Бесфильтровый! Здесь больше нет собирателя переживаний. Без этой идеи «собирателя» или идеи обладателя всё приходит и уходит, как волны. Бесконечные волны переживаний того, чем ты являешься.

Это можно назвать «состраданием», потому что отсутствует система фильтрации. Жалости нет. Нет ничего, что собирает их. А без собирателя они просто приходят и уходят.

Поскольку существует идея «собирателя», и ты находишься внутри этой идеи «собирателя», ты собираешь переживания и эмоции, даже переживания других людей. Не только собственные эмоции — ты собираешь эмоции всего, что тебя окружает. «О, вот чёрный, вон тёмный, а этот здоровенный. Все эти здоровенные люди вокруг меня!» (смех)

Японец: Дживанмукта знает, когда он становится дживанмуктой?

Карл: Нет.

Японец: Значит, ты не можешь сказать, что находишься в том же состоянии, что и Рамана Махарши или другие, подобные ему?

Карл: Это не состояние. Ты имеешь в виду отсутствие состояния? Я не могу сказать. Рамана указывал на отсутствие состояния, что является абсолютной тайной абсолютного бытия, «я есть». Обо всех других состояниях, возможно, имеется множество концепций. Но То, о котором невозможно говорить, не является концепцией.

По поводу всего остального, что можно назвать и втиснуть в рамки, я могу соглашаться или не соглашаться с Раманой. Но о Том разногласия быть не может. Нет возможности для разногласия, потому что То так или иначе невозможно поместить в рамки слов. То, о чём он говорил, — об этом отсутствии состояния, в котором нет формы и даже бесформенности, о самом Сердце — и есть то, что я имею в виду, и сомнения здесь быть не может. Только полное согласие, абсолютное согласие по поводу Того, пребывания Тем.

Японец: У тебя нет никаких сомнений насчёт правомочия того, о чём ты говоришь?

Карл: Нет. Даже сомнения не вызывают у меня сомнений. Поскольку я знаю, что, так или иначе, всё есть ложь, то всё, что я говорю, содержит в себе абсолютное сомнение. И это абсолютное сомнение не оставляет места для сомневающегося. Так что в этом абсолютном сомнении сомневающегося больше нет.

Поэтому, что бы я ни сказал, это ничего не даст тебе, не обрамит то, что является самой истиной, поскольку я никогда не смогу говорить о Том, которое есть истина. Так что все мои слова ничего не меняют. Они абсолютно бесполезны. Все слова, песни, действия абсолютно бесполезны. Абсолютное сомнение — это свобода. Поэтому я абсолютно сомневаюсь в том, что говорю. Абсолютно!

Всё, что только может быть сказано, что может быть заключено в слова, не может затронуть То, которое есть самое бытие. Для Того, которым я являюсь, никогда ничего не случалось. Говорение или не говорение не может изменить то, что я есть. Поэтому, сомневайся я или не сомневайся, есть только полная безучастность ко всему, что есть.

Именно на это всегда указывал Рамана — на То, которое есть само Сердце, которое ты не можешь подвергать сомнению. Чтобы иметь сомнения, ты должен существовать до них. Но в Том, которое пребывает до этих сомнений или не сомнений, ты не можешь усомниться. Даже в сомнении тебе необходимо существовать. Основное учение Рамакришны было о том же.

Всё всегда возвращается к этому. Вопреки знанию или незнанию, ты есть. Вопреки сомнениям или их отсутствию, ты есть. Абсолютно вопреки всему, что ты говоришь или не говоришь, что переживаешь или не переживаешь, ты есть. Об этом я и говорю. Я указываю на это, но я не могу втиснуть это ни в одну концепцию. Даже это — уже концепция. Концепция на концепции, но разницы никакой. Даже при всех своих различиях указатели по-прежнему указывают только на бесцельность: они не могут обозначить цель, на которую указывают. Бесконечно.

Единственное, что могу сказать: изо дня в день я веду разговоры об этом, и это всегда как — ты. Они возникают из неисчерпаемой тайны. Не знаю. Но Тем я и являюсь. Похоже, я никогда не смогу наговориться об этом вдоволь. Или же это оно не может насытиться тем, что исходит из этого рта, кто знает? Кого это волнует?

Франческо, тебя волнует? Сегодня всё было мило?

Франческо: Я не верю в это. Было мило. Не хочу всё портить.

Карл: Обычно он жалуется, что я слишком груб.

Антонио: Ещё двадцать минут, Франческо! (смех)

Карл: Смотри, осторожнее!

Женщина: Это как-то слишком скучно, если ты не деятель. Нечего делать…

Карл: Да, скука тебя убьёт.

Женщина: Очень скучно.

Карл: Надеюсь, что так. Я абсолютно надеюсь, что скука тебя убьёт. Я надеюсь, что скука — то, что может быть скукой, — убьёт этого скучающего. Потому что «я» всегда скучает.

Женщина: Я знаю.

Карл: Оно такое скучное, это «я»! Оно всегда скучает, выискивая более увлекательную информацию, всегда желая большего. Этот голод эмоционального возбуждения никогда не утолить. Надеюсь, что он будет убит одной только скукой. Потому что это скучное «я» всегда скучает.

Женщина: Что бы я ни делала, что бы ни делалось, делается не мной. Так что скучно в любом случае.

Карл: Делается не тобой? Кто так говорит?

Женщина: Просто делается.

Карл: Да не делается! Всё делается или не делается благодаря тебе! Ты несёшь абсолютную ответственность за все действия и не действия, за всё, чем является или не является бытие. Это всё ты.

Женщина: Я не могу на это повлиять.

Карл: Не можешь повлиять на это? Но ты — абсолютный Источник этого. Что может быть больше этого влияния, когда ты — абсолютный Источник всего, что есть и чего нет? Всё сотворено тобой. Сколько ещё влияния тебе нужно? Хм? Скажи мне, пожалуйста. Может быть, в моих силах исполнить твоё желание.

Женщина: (со смехом) Всё равно скучно.

Карл: Скучно для «я», которое есть сама скука, потому что в качестве «я» ты в любом случае скучна. Каждая личность абсолютно скучна, будучи идеей «скуки». Так что же делать с этой скучной идеей «я»? Всегда скучает, скучает, скучает, вбуравливаясь в какой-нибудь объект[28]. Каждый день надо есть, каждый день — переваривать, каждый день — испражняться; тебе приходится проделывать все эти личностные вещи. История личности, «я», так или иначе скучна. Любая история скучна.

Тереза: Но есть ещё и другая сторона, Карл.

Карл: Какая сторона?

Тереза: Вроде той лёгкости, которую я, похоже, испытываю. Мне это кажется скучным.

Карл: Ага, надеюсь. Скука выкинет тебя пинком, поскольку «Тереза» в любом случае скучна.

Тереза: Ничего не происходит.

Карл: И что?

Тереза: Я бы, честно говоря, предпочла побольше ухабов. (смех)

Карл: (группе) Видите, хныкание никогда не прекращается! (смех ещё сильнее)

Тереза: Я по гороскопу Рыбы, как и твоя мать.

Карл: Она Обезьяна [по китайскому гороскопу] и Рыбы, как и моя мать. Видите, из этого рождаются хныкальщики. Для них всё всегда плохо. Это идеальное учение. Можешь делать, что хочешь. Если у тебя сложились отношения с кем-то вроде них, ты сдашься очень быстро. (смех)

Тереза: Но может быть после комы что-нибудь да случится!

Карл: Прекрасная идея! Ты боишься себя, потому что опасаешься, что быть собой слишком скучно. Милая отмазка, ага. (смеётся) Всевышний говорит: «О, лучше мне не быть собой — вдруг это слишком скучно? Я лучше буду жалким искателем и буду страдать — по крайней мере, хоть какое-то развлечение!»

(присутствующие задыхаются от хохота)

«Нет, это не для меня, так мне не нравится. Не хочу быть этим, потому что этот фильм мне не нравится. Слишком скучный. Лучше буду гореть в аду, прибитый гвоздями; придёт дьявол, и каждая мысль будет обжигать меня огнём. Да. А отсутствие мыслей — нет, это слишком скучно для меня. Мне, дьяволу, нужен ад».

Тереза: Тебе было бы скучно, если бы у тебя не было мыслей. Тебе не о чем бы было говорить.

Карл: Это ещё что?

Тереза: Ну конечно, я хотела похныкать.

Карл: Дьяволу всегда всё будет скучно, даже в аду, потому что скука — это ад и вместо дьявола — ты! «Дьявол Тереза», ещё одна адская скука.

Тереза: Ходячая скука.

Карл: Ходячий ад. Имя скуки — «Тереза». Тебя ничего никогда не удовлетворит. Вот что ты имеешь в виду. Ни то, что было раньше, ни то, что будет потом, не принесёт тебе удовлетворения.

Тереза: Просто интересно видеть всё это. Просто наблюдать.

Карл: (со смехом) Интересно? Ой!

Тереза: (со смехом) Да нет. Со мной всё в порядке. (смех)

Будь Тем, которое невозможно себе представить

Вики: Однако не быть деятелем не означает ничего не делать. Это означает, что тебе всё равно нужно действовать так, словно ты и есть деятель, пока ты существуешь на этой планете.

Карл: Нет. Переход из делания в неделание всё равно остаётся деланием. Ты просто меняешь идентификацию. Сначала отождествляешь себя с деланием, затем — с неделанием. Разницы никакой. Ты всё равно находишься в аду, будь то делание или неделание.

Вики: Да, но что, если ты ничего не делаешь? Что, если воспринять это буквально и ничего не делать? Тогда ты перестанешь функционировать.

Карл: Но даже неделание — это делание. Ты ничего не делаешь, и это ещё большее делание. Ничего не делать — это большое дело, поверь. Ты не можешь не делать.

Вики: Я о том и говорю. Ты вынужден делать.

Карл: Но сделала ли ты вообще что-нибудь?

(Вики вздыхает)

Карл: Ты хочешь сказать, что считаешь себя телом, а телу необходимо функционировать, как и сознанию необходимо функционировать. Всё, что имеет форму, должно функционировать как форма. И тут начинается делание и неделание, а из них возникают все эти идеи, одна за другой.

Вики: Да, но мне не нужно принимать это на свой счёт.

Карл: Какой счёт? Кому не нужно принимать это на свой счёт? Для чего? Кому требуется это различие? И кто проводит различие? Кому нужно понимание, и кто жаждет всё контролировать этим пониманием? Кто хочет контролировать делание и неделание своим пониманием идеи «неделателя»? Кому это нужно?

Вики: Не знаю.

Карл: «Мне!» (Вики смеётся) Это то же самое, что и твоё желание перейти от отождествления к неотождествлению.

Кому это нужно? «Мне». На некоторое время ты входишь в единство неотождествления, потом тебе становится скучно, и ты выходишь обратно. «О, это приятно, но, по большому счёту, скучно». Дьявол всегда найдёт дорогу обратно в эту отделённость, больше смахивающую на ад, но зато такую увлекательную. «О, я лучше займусь исканием!» (смех)

Берта: Но если это — божественная катастрофа, то, что бы с тобой ни произошло, ты ничего не можешь сделать. Ты погружаешься в эту скуку или не скуку, но и то, и другое кажется недостаточным.

Карл: Именно это я и сказал.

Берта: У нас есть потребность, жажда быть Тем, о котором ты говоришь. Поэтому я и сижу здесь. Я никак не могу насытиться тем, о чём ты говоришь, но мне так же невыносимо при мысли, что я не могу быть ничем.

Карл: Да, видишь. Вот он, парадокс.

Берта: Но тебе-то легко об этом говорить оттуда. (смех)

Карл: Иди сюда, к стулу. Будем сидеть на нём вместе.

Берта: Что бы ты ни сказал, эта группа начинает повторять за тобой. Как попугай. Ты говоришь, что ты, так сказать, порождение Того, а я говорю с персональной позиции сущности по имени «Берта», пытающейся понять и делающей то и это, но всё без толку.

Карл: Да, надеюсь, что так.

Берта: Да, надеюсь, что так! (смех) Вообще-то это агония, знаешь ли, всё время чувствовать, что я так и не получила этого.

Карл: Я повторяю это снова и снова, потому что мы ведём эту дискуссию три года: (кричит) ты никогда не получишь этого!

Берта: Именно это я и чувствую.

Карл: Надеюсь. Никто никогда не получал этого. В этом красота свободы — что ты не можешь обладать ею. Ты не можешь сунуть её себе в карман и унести домой.

Франческо: Ты уверен? (смех)

Карл: Что бы это была за свобода, если бы ты мог положить её в карман и унести домой? Из этого образуется личность. Личность всё время хочет быть счастливой.

Берта: Я ничего не могу с этим поделать.

Карл: Я не говорю, что это неправильно. Это идея «личности», личностного преимущества — преимущества быть счастливым всё время.

Берта: Да.

Карл: Но желание быть счастливой делает тебя несчастной. Желание быть взволнованной или изумлённой делает тебя «неизумляемой». Из-за простого желания быть тем, что ты есть, ты выходишь из того, что ты есть.

Берта: Но здесь ничего не поделаешь.

Карл: Этим больше некому быть, кроме тебя.

Берта: Я знаю. Только это знание не помогает.

Карл: Надеюсь.

Берта: Так что, видишь, это по-прежнему…

Карл: Да, вижу, тобой по-прежнему развлекается то, чем ты являешься, нравится тебе это или нет. И в этом красота того, чем ты являешься, тебе не нужно нравиться себе, чтобы быть собой.

Берта: Сегодня утром я проснулась и подумала: «О, да ведь я нахожусь позади этого. Все эти слова, которые я говорю, — я нахожусь позади них, как и позади коров на улице, как и всего остального, — я позади этого». Я есть То, о котором ты всё время говоришь.

Карл: Первична, ты имеешь в виду?

Берта: Но это уже будет попугайством. Тогда я скажу: «Давай выкурим ещё по одной» (смех), потому больше ничего не остаётся. Когда я приезжаю в Индию, в первый момент на меня обрушивается огромное количество разговоров, и я вся в волнении, но позже это кажется таким привычным. А теперь я приблизилась к твоему состоянию ума, и в нём сплошная пустота.

Карл: Да, но разве же это не приятно, разве же это не здорово? Я могу играться красивыми словами, а ты можешь что-то чувствовать — ах! ох! потрясающе! — но в итоге ты понимаешь, что помощи от них никакой. То, что ты понимаешь это, и есть абсолютная помощь: никакое понимание, никакие изящные слова, никакая красота слов — ничего никогда не поможет тебе.

Так себя проявляет Милость. Тотальный отказ есть Милость. Ты отказываешься от всего, что обещает дать тебе что-то. Ты отказываешься от надежды на то, что посредством понимания каких-то слов, посредством переживаний или техник ты сможешь стать тем, что ты есть. В этом абсолютном отказе, в абсолютной остановке, в тотальном прекращении движения ты есть то, что ты есть; оно всегда было здесь, не появляясь и не исчезая. Поэтому в то самое расщепление секунды никогда ничего не происходило. Возможно, это что-то вроде подготовки для тебя — видение того, что никакие красивые слова никогда не удовлетворят тебя. На Земле ничто никогда не принесёт удовлетворения.

Берта: Это я теперь знаю.

Карл: Видишь?

Берта: Спустя пятьдесят пять лет я это знаю.