Просто глоток кофе, или Беспощадная Милость Ренц Карл

Конец воображения

Клара: Я всё думала, надеялась — йоги учат тому, что на определённом уровне у тебя нет дороги назад, это невозможно, ты уничтожаешь её.

Франческо: Нет дороги назад?

Карл: Она имеет в виду высшую йогу, где при уничтожении первичной мысли о «себе», о «я», первичная «я»-мысль предстаёт как фантом и стирается путём пребывания тем, чем ты являешься, пребыванием в Том, которое есть Сердце, в качестве Того, которое есть Сердце. После этой тотальной аннигиляции первичной мысли, «я», ты больше не можешь вернуться, потому что без первичной мысли возвращение невозможно. Так что контролировать остальные мысли бесполезно.

Всё зависит от первичной мысли. Иди к «я»-мысли, напрямик, и в вопросе «Кто я?» просто уничтожь «я»-мысль, выкорчевав её без остатка этим вопросом. «Я»-мысль — это идея рождения, существования как такового. Когда она на самом деле вырвана с корнем, полностью выкорчевана, возврата нет. Но пока эта первая карта находится в карточном домике твоих концепций, вокруг этой первой карты неизменно образуются другие концепции. Домик снова будет построен.

Ты можешь отрубить несколько веток, но это ничего не даст, потому что дерево вырастет снова и даже ещё ветвистей. Контроль ума позволяет ему разрастаться. Тебе нужно зрить в корень ума, в эту «я»-мысль. Если не уничтожить её целиком, ум всегда будет разрастаться ещё сильнее и даже сотворит из этого религию. Религия появляется из переживаний духовного толка, но «я»-мысль никуда не девается и превращает религиозное переживание в персональную историю. Существует большое количество просветлений, пробуждений и переживаний, но все они принимаются на личный счёт. И тогда из них рождается религия, или техника, или даже йогическая техника по отрезанию ветвей.

Рамана был очень радикален, в смысле, напрямую шёл к тому, что является корневой мыслью. Потому что без этой корневой мысли дерева больше нет — и никогда не было, никогда не будет. В этом смысл высшей йоги, которая является прямым путём к уничтожению первичной мысли, первой карты в карточном домике твоих концепций. Первая карта-идея самого «бытия», первое представление о существовании как «я», являющееся осознанностью, «я»-осознанностью, — это уже фантом.

Из этой осознанности — как Отца, Источника — неизменно появляется «я есть» и «я есть такой-то и такой-то». Когда ты понимаешь, что первичная осознанность, «я», — это уже зеркало, а не то, что ты есть, — Сердце, первичное по отношению к «я»-мысли, ты остаёшься в Том, которое пребывает до всего, в тайне Того, которое есть Сердце. Когда ты абсолютно пуст от идеи того, чем являешься и чем не являешься, остаётся абсолютная пустота, которая есть свобода от идеи о втором.

Так что, возникает «я»-мысль или нет — того, кого это волнует, больше нет, потому что это [поднимает кулак, символизирующий Сердце] автоматически проявляется в качестве осознанности [большой палец], «я есть»-ности [большой и указательный пальцы] и «я есть такой»-ности [большой, указательный и средний пальцы]. Но это [кулак] — то, чем ты являешься в абсолютной степени. Поэтому они [большой, указательный и средний пальцы] могут появляться или нет, но они никогда не появлялись и никогда не исчезнут. То есть их никогда не было. Но даже в этом случае триединство твоей реализации [большой, указательный и средний пальцы] остаётся самим Сердцем [кулак]. Различия исчезают. Это [кулак] — конец тотальной отделённости, появляющейся с «я»-мыслью. И тогда, даже при наличии «я»-мысли и всего, что из неё возникает, всё есть Сердце. Итак, всё, что есть, есть Я, когда ты являешься этим [кулак].

Это конец воображения, потому что всё, что ты воображаешь себе, больше ничем не отличается от того, чем ты являешься, как и всё это [большой, указательный и средний пальцы] является Сердцем [кулак], в каких бы обличьях и формах оно ни возникало. Всё, что есть, есть Сердце. Поэтому отделённости больше нет. Нет второго.

Все твои попытки сделать что-то с «я», «я есть» и «я есть такой-то» — это просто желание вылечить то, чего никогда не было. Никогда не было никакой болезни. Но, желая избавиться от чего-то, ты превращаешь это в реальность. Поэтому, что бы ты ни делал с «я есть такой-то» или «я есть», ты просто сообщаешь некоторую реальность тому, чего нет. Так что этот прямой вопрос: «Кто тот медитирующий, которым я являюсь?», проникающий в тайну, которая есть само Сердце, выкорчёвывает саму идею «бытия». Тогда остаётся абсолютное бытие безо всякого представления о «бытии».

Как, достаточно высшей йоги? Превосходно. Есть вопросы на эту тему?

Мистер Рао: Ты имеешь в виду, что существует техника, приложимая к первичной мысли?

Карл: Рамана предлагал технику «Кто я?». Эта техника равносильна концепции, способной уничтожить все концепции твоего существования, чтобы затем также исчезнуть. Скажем, у тебя есть концепция болезни, которую тебе нужно вылечить. Задайся вопросом: «А есть ли больной?» Это окончательное лекарство, которое предлагали Нисаргадатта, Рамана и другие, задолго до них.

С помощью вопроса «Кто я?» или «Есть ли больной?» ты стремишься найти себя. Но тогда тебе нужно задаться вопросом: «Что означает нахождение Себя, поиск Того, которым я являюсь?» Может ли он привести к нахождению чего-либо? Или же абсолютное «ненахождение» того, чем ты являешься, это и есть абсолютное нахождение? Не означает ли абсолютное ненахождение того, чем ты являешься, что ты есть — что есть, вне зависимости от нахождения какого-то объекта, концепции или опыта, за которыми ты гонишься?

Так ты можешь искать до бесконечности, но в какой-то момент поиск просто прекращается, потому что с пониманием того, что тебе не найти себя нигде, ни в объекте, ни в переживании, наступает смирение. И тогда ты направляешь взгляд внутрь себя в надежде обнаружить То, которое есть, но даже там, внутри, ты его не находишь. «Ненахождение» ни снаружи, ни внутри. Тут наступает абсолютное смирение, и ты полностью останавливаешься. И тогда ты видишь, что уже являешься Тем, которое ты ищешь.

Так что в тот момент, когда ты принимаешься за поиски, ты выходишь вовне. Потом с тобой случается пробуждение, и ты оказываешься внутри единства. Но даже в единстве тебе не найти себя, поскольку ты — это не единство и не отделённость. И то, и другое — две стороны медали, но ты — всегда То, которое есть сама медаль с множеством граней.

Обе крайности — отделённость и единство — это только грани того, чем ты являешься, они — плод воображения. Ты — всегда То, которое невозможно вообразить себе, невозможно втиснуть в рамки какой-либо идеи. Любая идея исходит из Того, которое есть само Сердце. Поэтому ты не являешься ни единством, ни отделённостью. Ты не являешься ни пустотой, ни наполненностью. Что бы ты ни говорил, ты не являешься этим. Ничем из того, что ты можешь вообразить себе и втиснуть в концепцию, ты не являешься. То, что ты есть, ты никогда не сможешь обрамить, никогда не сможешь представить себе.

Поэтому будь Тем, которое ты никогда не сможешь представить себе. Поскольку То, которое есть глаз Бога, никогда не сможет увидеть себя. Даже «я»-мысль, которая подобна пробуждению переживающего, часть этого переживания. Само же «я» никогда не может быть пережито. Всё, что ты можешь пережить, не отличается от того, что ты есть, но это не то, что ты есть по своей сути.

Пребывай в Том, которое существует до всего, что ты способен себе вообразить. В этом пребывании уничтожается, сгорает всё, что является идеей. В осознанной осознанности горит адское пламя, и только это адское пламя, этот холокост, способен уничтожить огонь идеи «я» — этой дьявольской идеи отделённости. Так что только пребывание в осознанной осознанности, которая есть само Сердце, может испепелить это «я».

Что бы «я» ни делало — медитировало, отсекало, — это не может привести к Тому. Избежать этого невозможно, но именно вопреки всему этому происходит осознанность осознанности. И никогда — благодаря действию или бездействию какого-то деятеля. Так что всё, что ты сделал или не сделал за свою так называемую историю жизни, — осознанность этой осознанности случится вопреки всему, а не «благодаря».

Не болеешь больше?

Англичанка: Стало чуть получше, да.

Мистер Рао: Мне интересно, если обратить поиск во внутренний мир, полностью внутрь, от бытия ничего не останется?

Карл: Это ничего не изменит. Ты просто выйдешь из отождествления с отделённым в отождествление с абсолютным, где больше нет никого, кто может быть отождествлён. Поэтому я не призываю тебя отказаться от чего-то, даже от индивидуального отождествления, поскольку всё это — аспекты того, чем ты являешься. Я просто прошу тебя быть Тем, которое есть, отождествляя себя со всем, что есть, как с Тем, которое есть Сердце.

Но никто не способен на это. И, что бы ты ни делал, ты избегаешь этого, потому что оно стало бы твоим концом. Это абсолютное отождествление просто убило бы тебя. Идея «я» будет убита абсолютным отождествлением, так что никто никогда этого не сделает. Что бы ты ни делал, ты избегаешь этой пустоты «я», потому что все свои действия «я» совершает из-за беспокойства о своём существовании. И всё, что исходит из этого «я», этой «я»-мысли, направлено на борьбу с ней. Даже медитация или понимание — всё те же техники избегания.

По собственной воле ты никогда не врежешься в дерево бытия. Ты всегда стремишься получить водительские права, чтобы не столкнуться с ним. (смех) Так и есть. Таково функционирование отдельного объекта и системы выживания, которая действует по простому принципу: «Хочу выжить». Поэтому ты хочешь стать бессмертным, и, желая стать бессмертным, ты вынужден избегать смерти. Ты медитируешь на это бессмертие, которым хочешь стать. Поэтому ты никогда не совершишь этого последнего необходимого убийства, этого отрубания головы, как Кали.

Поэтому и говорится, что ты будешь зарублен по воле Милости, нравится тебе это или нет. Но не по твоему желанию. Ты можешь вытянуть голову: «О, смотри сюда, возьми меня!» Не сработает. Она не знает тебя. Когда ты гонишься за Милостью, ты никогда не найдёшь Милость.

Но когда Милость нацелилась на тебя, тебе лучше быть осторожным. Эта осторожность напоминает попытку побега. Потому что ты уже почувствовал, что что-то происходит. Ты уже в пасти у тигра и через долю секунды она захлопнется, но тебе не узнать когда. Поэтому ты вечно в тревоге. «Может быть… О!.. Что мне сделать, чтобы избежать этого?» И тебя постоянно гложут сомнения. «О, я уже попал в эту пасть или ещё нет? Должно быть, да! Нет, не попал. Готов ли я? Достаточно ли созрел? Что сделать, чтобы не перезреть и не недозреть? Мне правда этого хочется? Может быть, я вовсе не хочу проваляться на диване перед телевизором всю оставшуюся жизнь. Нет, я не хочу этой скуки отсутствия „я“. Нет, „мне“ это не нравится!» (смех)

Словно «я» это уже знаю! Да, мы все проходим через это. И здесь нет ничего неправильного. Рассматривай это как простое функционирование. Не было бы одной из этих идей — не было бы бытия. Не было бы хоть одного из этих переживаний — не было бы бытия. Потому что любое переживание, любая идея, любой аспект бытия должны быть именно такими, как они есть в данный момент времени — даже если времени нет, — чтобы абсолютное бытие могло быть абсолютным.

Поэтому ничему никогда не нужно было исчезать ради самого бытия, ибо всё, что есть, есть само бытие. Все эти маленькие треволнения и все незначительные аспекты — цветы, появляющиеся и уплывающие облака, и дождь, и плач, и слёзы — всё это то, что есть. Ты. Ни одного этого аспекта ты не можешь избежать. Поэтому не переживай. И поскольку ты — это То, которое есть само Сердце, то всё, что есть, — это то, что есть ты. Даже попытка избежать этого является его частью. Так что же делать?

Вот я здесь и сижу, чтобы сказать тебе: «Don't worry, be happy»[23], потому что даже волнения и несчастья — часть того счастья, которым ты являешься. Это «хэппи-нинг»[24], потому что из абсолютного счастья, которым ты являешься, появляется только счастье.

Зажигая огонь для абсолютного сожжения

Пит: Когда приходится беспокоиться в силу тех причин, о которых ты говоришь, какая часть тебя не беспокоится?

Карл: Сердце никогда не беспокоится.

Пит: Где находится «не беспокойся», когда приходится беспокоиться?

Карл: В Том, которое есть Сердце, которое есть абсолютный Источник всего, что ты можешь себе представить, существует воображаемое «я», воображаемое «я есть» и воображаемые беспокойства из-за этого «я есть». Но кого волнует это функционирование, этот фильм?

Это абсолютный фильм. Ты не можешь изменить его, потому что он уже отснят. Ты не можешь изменить ни кадра, ни одного его плана. В тотальности проявленности нет возникновения и исчезновения. Она так же целостна, как и ты. Ничего не происходит. Нет происходящего. Нет преходящего. Так что если всё уже максимально целостно и каждый кадр в момент его появления — перед тобой или в тебе — это абсолютный кадр того бесконечного фильма, то тебе остаётся просто наслаждаться им. Ты не можешь изменить фильм, поэтому устраивайся поудобнее в абсолютном переживающем, которым ты являешься, и наслаждайся фильмом.

Пит: Если фильм вызывает беспокойство… Ты придумываешь себе время, и в это конкретное время фильм становится фильмом про беспокойство.

Карл: Ага, лови кайф от беспокойства.

Пит: То есть ты не можешь не беспокоиться, потому что фильм является беспокойством в данный момент.

Карл: Только тебе не стоит беспокоиться из-за беспокойства. (смех) Так ты появляешься в фильме. Ты беспокоишься о поддержании покоя и оказываешься внутри. Ты становишься частью фильма, потому что беспокоишься. Ты влюбляешься в фильм. А влюбляясь в киношные образы, ты входишь в фильм.

Эта идея «высшей любви», возможно, не так уж и хороша, потому что тебе кажется, что фильм отличается от того, чем ты являешься. Эта любовь способна даже вызвать ненависть; любовь и ненависть идут рука об руку, потому что ты ввязываешься в игру противоположностей — с помощью любви!

Но ты не можешь не ввязаться в это, потому что не можешь не влюбиться в себя. Что делать? Ты должен быть, в фильме и вне его, тем, что ты есть, и ты не можешь избежать любви к тому, что ты есть.

Пит: Если ты попадаешь в фильм, влюбляешься в него, это сострадание?

Карл: Нет, нет, нет. Это не сострадание. С влюблённостью и попаданием в фильм начинается уже жалость.

Пит: Но раньше ты говорил о змее, кусающей себя за хвост, и использовал слово «сострадание». Мне это показалось интересным. Ты говорил, что чем больше ты вовлекаешься во всю драму, тем сильнее отождествление…

Карл: Да, единственный выход из фильма — это быть фильмом. Это сострадание — но за минусом того, кто испытывает сострадание.

Пит: Быть целым фильмом.

Карл: В абсолютном отождествлении с Тем, номинальным бытием, которое никогда не возникало и никогда не исчезнет, больше нет отождествлённого. Но, отождествляя себя с чем-то, отделённым от Того, ты по-прежнему находишься в точке индивидуального отождествления. Его в очередной раз заменит что-то ещё. Даже при отождествлении с осознанностью ты вернёшься к «я есть»-ности и «я есть такой»-ности.

Это и есть пребывание в Сердце: быть Тем, которое есть Сердце, которое есть абсолютное отождествление с тотальностью бытия. В этом абсолютном отождествлении нет места «я», ибо оно пусто от «я». Оно так полно и так пусто одновременно. Это полнота пустоты. И в этой полноте пустоты больше нет «я», потому что для него абсолютно нет места. Есть тотальное отсутствие и тотальное присутствие, то и другое одновременно. Нет «меня», никогда не было и никогда не будет. Тебя полностью раздавливает самим существованием.

Это — абсолютное объятие бесконечного, обнимающего себя. В этом абсолютном объятии идея «отделённости», как и любая другая идея, просто-напросто исчезает, без остатка, потому что её никогда не было. Никто не способен на это действие. Оно происходит, как гром среди ясного неба. Это называется «взрывом любви» или «взрывом бытия» — тотальный взрыв внутрь и наружу в абсолютное отождествление с тем, чем ты являешься. Это и есть «расщеплённая секунда», потому что она находится вне времени. О'кей?

Женщина: Не вопрос.

Карл: Не вопрос. (оба смеются) Но даже эти слова и концепции, которые я сейчас использую, остаются всего лишь указателями.

Пит: В этом моя вечная проблема. Я всегда использую ум. Я достигаю состояния ума, когда представляю себе, что являюсь всем, но это всего лишь ещё одна мысль, ещё одна концепция.

Карл: И видя это…

Пит: Поэтому я сказал вчера «корректирующая мысль», понимаешь?

Карл: Да, но об этом я тебе и говорил. Даже эта корректирующая мысль не помогает.

Пит: Точно, потому что её не дождёшься, когда она нужна.

Карл: А это как раз помогает. Это абсолютная помощь: указание на то, что Тому, которым ты являешься, не требуется никакая помощь. Тебе не нужна корректировка. Ты абсолютно прав, даже когда ошибаешься. Поэтому тщетность моей попытки помочь тебе — возможно, в ней и заключается помощь: указать на ту беспомощность, которой ты уже являешься, которая никогда не нуждалась ни в какой помощи.

Какой бы образ, какую бы концепцию я тебе ни предложил, они не изменят того, чем ты являешься, поскольку ты уже есть То, которое есть Абсолют. Что бы я ни сказал, это будет лишь указателем на То. Но ты увидишь, что уму с этим не справиться никогда. Возможно, тогда ты откажешься от идеи того, что ум может оказаться в выигрыше благодаря какому-то пониманию. При отказе от понимания, при видении того, что понимание ничего не даёт, она исчезает.

Исчезает идея «джняни», и внезапно озаряет: «О, джняни был всегда. Я и есть понимание, а искал ещё большего понимания. Хороша же идея! Я и есть это абсолютное знание, безо всякого представления о знании или незнании. А то, что живёт относительным знанием или незнанием, — ум — не способен мне помочь, когда есть видение того, что ум может делать всё, что он делает, а сознание — обещать всё, что обещает».

Этот дьявол отделённости, «избавитель», может пообещать тебе что угодно, но ты абсолютно понимаешь, что он не способен дать тебе то сокровище, которым ты являешься, — сам Абсолют. Ни одна идея, ни один инсайт не обеспечит тебя им. Ничто из того, что ты можешь вообразить себе, не поможет найти его.

Нет такой системы доставки под названием «UPS», привозящей тебе товары. «Упс, вот оно. Ой, опять пропало». «Упс» появляется и «упс» исчезает. Это как просветление. Просветление приходит, а потом «упс!» — снова нету. «О чёрт, опять промазал!» (смех)

Пит: «У меня был проблеск просветления вчера». (смех)

Карл: «И прежде чем я успел сунуть его в карман, оно исчезло. Чёрт. В следующий раз я буду проворней. Когда оно придёт, я уже буду наготове с кошельком — опа, поймал! Теперь нужно положить его в сердце. Да, готово. И теперь мне остаётся лелеять его и начищать до блеска. Взгляните-ка! Оно у меня. Я нашёл. Я! Теперь я в божественном сознании. Я!» (громкий смех) Многие так и делают.

Пит: Между этим и обычным духовным горением линия очень тонка. Просто устаёшь от всего этого. Устаёшь от борьбы и ломаешься…

Карл: Надеюсь, что ты выгоришь дотла. Вопрос «Кто я?» подобен разжиганию огня для этого сожжения. Всё зависит и от количества концепций, и от того, насколько ещё сильно это «я». Иногда оно исчезает в одно мгновение, иногда горит дольше. Но кому какое дело до того, сколько времени это займёт. Конец будет концом тебя.

А суть конца в том, что ты видишь, что начала никогда не было. И когда ты видишь, что у того, чем ты являешься, никогда не было начала, это становится концом конца, смертью смерти, так как ничто никогда не рождалось и не может умереть, только смерть может умереть в то расщепление секунды, в которое ты видишь, что ты — это То, что есть.

Никто не может выдержать этого «отсутствия конца». То, которое является фильмом, не имеет счастливого конца, подобно обычному фильму. Ты всегда ждёшь конца, чтобы пойти домой, но этот фильм бесконечен, уж поверь. (смех) Ты привык ходить в кино, и у каждого фильма есть конец. Но этот фильм никогда не начинался и никогда не закончится. Поэтому счастливого конца не будет. Счастливый конец — это видение того, что у фильма не было начала, только тогда уже никого не останется в этом видении, чтобы насладиться им. Так что в твоём присутствии этого не произойдёт.

Пит: Эо не ментальное наслаждение. Оно не находится в уме, это наслаждение.

Карл: Ментальное? Сначала всё происходит в уме. Ты делаешь шаг из воображаемой радости в То, которое есть сама радость. Но в Том, которое есть сама радость, больше нет радующегося. Никого нет дома. В Том, которое есть дом, никого не может быть дома. Когда ты — это То, которое есть дом, само Сердце, тогда дома больше никого нет. Не остаётся никакого представления об обладании или деятеле, ты не одержим этой идеей, которая — этот узел на сердце — постоянно давит на тебя обладанием чем-то.

«Моё сердце». Так ты всегда одинок. С этой идеей обладания ты вступаешь в одиночество бытия. Потому что с того момента, как ты отождествляешь себя с чем-либо, начинается история одинокого парня. Начинается фильм про одиночество, с «я», который чем-то обладает. «Обладатель одинокого сердца». И она остаётся всегда, эта печаль «я», поскольку «я»-мысль и есть сама печаль. Уже одно это является отделённостью и обманом.

Ты никогда не сможешь смириться с этим обманом и печалью. Поэтому «отсутствие помощи» вводит тебя в такой момент в депрессию и в печаль. В непрерывное страдание. Оно заставляет тебя искать. Поиск счастья в идее того, что ты вообразил себе утраченным, так что ищешь его повсюду и даже готов умереть за это «утраченное». Ты никогда не узнаешь, когда эта идея уйдёт, но это случится, должно случиться, потому что всё, что появляется, должно исчезнуть, даже сама эта придуманная тобой идея появления.

Но никто не знает, когда она сгорит. Тебе никто не может помочь. «Даже я!» Так что, по большому счёту, моё сидение тут абсолютно бесполезно для того, чем ты являешься. Мне нечего тебе дать, нечего забрать. Возможно, я могу указать на что-то, но это не поможет. Так что абсолютно бесполезно.

Мистер Рао: Но указание на это может помочь.

Карл: Понятия не имею. Это парадокс. Я указываю на твою абсолютную природу, которой никогда не требовалась помощь. Поэтому это не помощь. Никто никому не помогает. Это абсолютное «отсутствие помощи» ты можешь назвать «помощью», но это не помощь. Ты помогаешь себе, поскольку другого Я, которое может помочь тебе, не существует.

Но Я и не требуется Я. Поэтому помощи нет. Этот коан ты никогда не решишь. Так что же делать? Я должен бы быть самым отчаявшимся человеком на Земле: говорить изо дня в день одно и то же, а результат — ноль.

Аико: Могу я сказать только одну вещь?

Карл: Надеюсь, нет!

Аико: Это успокаивает.

Карл: Говорю тебе, покой, который приходит, может снова уйти.

Аико: Но, тем не менее…

Карл: Да, тем не менее. Наслаждайся. Если ты осознаёшь тщетность всех действий, и тебя это успокаивает, — о'кей. Видение этого, понимание сначала проникает в твою дух, в это «я есть». А затем всё глубже, глубже, глубже погружается в То, которое есть само Сердце. Оно просто растворяется в этой тщетности, в этой беспомощности. Поначалу оно кажется бесполезным, а затем становится самой беспомощностью. Потому что, когда начинается эта беспомощность, эта осознанность, она естественным образом погружается в ту беспомощность, которой ты по сути являешься, в абсолютный рай понимания, что, что бы ты ни понял, это не даст тебе ничего, ничего не принесёт.

Так что это не так уж и плохо — усыплять тебя. Возможно, я — это снотворная таблетка. Тебе сегодня нужна снотворная таблетка, Франческо?

Франческо: Нет, сегодня она слишком сладкая. Не знаю почему. Что ты ел вчера вечером?

Карл: Мы смотрели вчера хороший фильм. Очень бхакти. «Мы спустимся к реке». Баптизм.

Франческо: Так назывался?

Карл: «О, где же ты, брат?»

Франческо: Старый фильм?

Карл: Нет, четырёхлетней давности.

Франческо: Не новый. Поэтому ты в хорошем настроении?

Карл: Могу списать это на что угодно.

Франческо: Не сомневаюсь. В твоём случае.

Карл: Оно может измениться в любой момент. (смех) Как ты говоришь. Что? Всё в порядке? Более или менее. Мексика?

Роза: Я чувствую, что знаю меньше, чем когда-либо.

Карл: Ага, звучит хорошо. Всё меньше, меньше, меньше и меньше.

Роза: Но я не знаю.

Карл: В конечном счёте вопроса больше не возникает — осознанность просто полностью сжигает его. Вот и всё. Вопрос за вопросом происходит погружение в осознание беспомощности, тщетности, он возникает, проговаривается, а затем исчезает, а ты становишься абсолютно пустой, даже от вопрошающего.

Роза: Иногда я ощущаю себя хорошо, но иногда я чувствую себя…

Карл: Опять плохо.

Роза: Не то чтобы очень плохо или очень хорошо. Более уравновешенно.

Карл: Сначала ты чувствуешь себя плохо, потом хорошо, — это как ад и рай. Очень полярно. А затем ты всё больше приближаешься к линии осознанности.

Роза: Да, именно так.

Карл: Тогда жизнь становится покоем, как поток или линия покоя, со всё меньшим количеством подъёмов и спадов, безо всяких тиков…

Франческо: Это болезнь Паркинсона. (смех)

Карл: Да нет. Это как поток осознанности. Он присутствует даже в глубоком сне. Днём его волны то вздымаются, то стихают, достигают то максимума, то минимума, а во сне ты просто погружаешься в сплошную ровность. Наутро колебания начинаются снова. Более или менее с эмоциями, соприкосновением, движением. «Всё меньше» означает, что ты всё больше и больше уходишь в состояние сна.

Роза: Да.

Карл: Но означает ли это всё большую отстранённость?

Роза: Нет слов, без понятия.

Семья, которой у Карла никогда не было

Анна: Карл, мне интересно, можешь ли ты, или сумел ли ты донести все эти мысли до своих родителей или родственников?

Карл: Сумел ли я им рассказать?

Анна: Я имею в виду, какова была их реакция?

Карл: О, очень хорошая. Ты думаешь, что они достали смирительную рубашку и упекли меня в больницу? Нет.

С моей матерью всё было мило, потому что до того, как она умерла, я говорил с ней о свободе воли и подобных вещах. У неё была операция на лёгких, когда ей вырезали половину поражённого раком лёгкого, и она впала в кому на пять недель, а я разговаривал с ней. Когда она очнулась, то сказала: «Карл, ты прав. Не мне решать, когда умирать, а раз я не могу решить, даже если и очень хочу этого, — она действительно была сыта по горло всем этим фильмом, — но раз я не могу решить когда, и это может произойти в любое время, то какая разница?» То есть год спустя однажды ночью она просто всё поняла и успокоилась.

А до этого она была самым сетующим человеком на свете. Я её не выносил. Она была самим Недовольством. Недовольная всей своей жизнью, постоянно. «Я хочу умереть, ы-ы-ы, никто меня не любит». «Ах, заткнись!» (смех)

Франческо: Ты так и сказал?

Карл: Да, я сказал ей: «Ещё одно слово, и я уйду. Ещё одно слово — и ты никогда больше меня не увидишь».

Тереза: Это крайность.

Карл: Крайнее последствие. И она знала, что я не шутил. «Ещё одно слово!». (смех)

Тереза: Это было после комы?

Карл: Нет, до того, но это было как одолженная взаймы энергия — предложенное мною последствие.

Франческо: Значит, она впала в кому, потому что ты велел ей заткнуться! (смех)

Карл: Но это было прекрасным учением, эта кома. Оно показало ей, что она не в силах помочь себе. Она действительно готова была умереть в любую секунду. «Я не хочу больше жить! Вообще. Абсолютно. Нет. Не хочу никакой боли, ничего!» А затем кома, и пробуждение, а за ними — выдох надежды на то, что она может что-то решить. Это представление о «свободной воле» исчезло. Она стала самим приятием.

В тот год она перестала жаловаться. Все были очень удивлены. Даже мой отец не призывал её бросить курить. Ибо она по-прежнему курила, даже с дыркой здесь. (показывает на горло) Но никто не просил её остановиться. Я сказал отцу: «Только скажешь одно слово, чтобы она остановилась, и я остановлю тебя». Это было здорово. Она втягивает дым здесь, а выходит он отсюда. (возгласы «фу» и «о боже») Но она была счастлива. Я сказал: «Не волнуйся. Одним месяцем курения больше, одним меньше — какая разница? Бог ты мой. Наслаждайся».

Как-то так всё и было, иногда это срабатывает.

Тереза: И твой отец слышал тебя?

Карл: Нет, мой отец — это другая история. Когда мать умерла и её опустили в могилу, отец хотел прыгнуть туда за ней, убить себя. «Карл, я не могу больше жить. Помоги мне!» Я сказал: «Хорошо, как мне тебе помочь? Хочешь, я достану тебе пистолет, верёвку, таблетки? Что мне сделать для тебя? Как мне тебя убить? Как мне тебе помочь?» (молчание)

Он страшно рассердился. (смех) «Да как ты смеешь!» — говорит. Он был так зол на меня, что совершенно забыл, что хотел убить себя. (смех) А три месяца спустя у него уже была новая подружка. Моложе на пятнадцать лет! Вот тебе и «я не хочу больше жить!».

Короче, я просто указываю на то, что если вы переживаете последствие этого приятия, этой безжалостности, то это — единственный путь. Это и есть сострадание. Не какая-то помощь или «как мне заставить тебя понять?» — всё это жалость к себе. Но с безжалостностью и безучастностью приятия в этот момент ты говоришь: «Да или нет!», третьего не дано, делай это или не делай. «Хорошо. Как мне помочь тебе?» Шок от моего полного приятия его желания заставил его совершенно забыть о нём.

В такой момент каждый покидает детский сад и вырастает в результате этого приятия. Потому что оно смертельно. Так что же делать?

Здесь то же самое. Когда кто-то приходит с чем-то «важным», то уже одна эта безжалостность указывает на ту безжалостность, которую ты ищешь. Ты ищешь свободы беззаботности, полного приятия каждого мгновения — в следующее мгновение, но не будет никакого следующего мгновения, находясь на самом деле в том, так что всему, что возникает, ты можешь сказать: «Да. Ну и что?» Каждый, кто приходит сюда, ищет это. Эту свободу, эту абсолютную безжалостность и беззаботность по отношению ко всему, что есть.

Этот указатель — возможный пример, ходячая реклама безжалостности. Видишь, как просто! Нет ничего проще этой безжалостности и беспомощности. Всё остальное — это концепция морали или какой-то помощи, она появляется из идеи «я», жалеющего себя. Но та безжалостность и есть сострадание, а не жалость к себе, потому что жалеющего себя «я» больше нет.

Пока есть идея «я», «себя», остаётся жалость к себе, и ты жалеешь себя, жалеешь других. Лишь в отсутствие «я» эта безжалостность не видит никого, кто пребывал бы в опасности, кто был бы рождён, так что, что бы ни происходило, ты видишь, что всё равно никто не пострадает, потому что страдать некому, ибо всё есть только сознание, трансформирующееся в любые формы. Ничто не рождалось и ничто не умрёт, поскольку сознание в себе бесконечно. Оно просто принимает новую форму. Ну и что? Если ты — это бессмертие, беседующее с бессмертием, которое никогда не рождалось, с этим нерождённым бытием, то что может случиться?

Много лет назад я время от времени подрабатывал в баре у матери, приходили сельские жители, и чем больше они напивались, тем душевнее с ними было общаться. Я им упорно твердил: «Эй, давайте, выпейте ещё, вы недостаточно пьяны!» (смех) «Это мой бар, поэтому пиво за счёт заведения. Давайте, напейтесь и станьте безучастными, поскольку вы — это То. Напейтесь бытием. Будьте Тем, которое есть Сердце, абсолютно пьяными от нектара безучастности, безжалостности и свободы. Будьте этим. Так что пейте. Ещё по одной».

Джордж: Где этот бар? Хочу туда. (смех)

Карл: Ты сидишь в нём!

Джордж: Завтра принесу стакан.

Карл: Думаю, этого ответа про семью достаточно. Про семью, которой у меня никогда не было. Было хорошее шоу. Собственно, оно стало подготовкой к сидению здесь, потому что сидение со всей той пьянью и стариками, жалующимися на своих жён, — разница небольшая!

Мэри: У твоих родителей был бар?

Карл: Ага. До сих пор есть. Но я сбежал. Моя сестра по-прежнему там. Продолжает дело. Я очень благодарен. Даже когда она ведёт себя, как мать, я так счастлив!

Мэри: Что ты имеешь в виду?

Карл: Она беспокоится о своих детях, поэтому вынуждена иногда быть противной. Это её обязанность. Она хорошая мать. Хорошая мать — это напряг для остального мира. (смех) Ей есть дело только до своих детей и их благополучия. Но это нормально.

Мэри: А у тебя есть дети?

Карл: У меня? Нет. Видишь ли, всё есть требование тотальности. Если ты мать, то должна вести себя подобающим образом. Ты должна больше заботиться о своих детях, нежели о других. То есть одна сторона — сама любовь, а другая — р-р-р! — дерётся. Такова мать. Таково функционирование; всё так, как оно должно быть. Так что же делать? Никто ничего не может с этим сделать. Мать не может не любить своего ребёнка.

Мэри: Матери — защитницы от природы. Это биологическое свойство.

Карл: Точно, защитницы. И если ты защищаешь, то иногда вынужден убивать других. Это часть защиты. Мистер Буш, защищающий американцев, должен убивать иракцев, потому что им нужна нефть, чтобы водить машины. Он мать, защищающая Америку.

Мэри: Отец.

Карл: Или отец. Без разницы. Но отцы уходят на войну, а матери посылают их. (смех) Кто хуже? Именно матери всегда посылают сыновей на войну. Воинов. Волнующихся о семье. «Привези мне что-нибудь. Хочу поставить это себе на стол». Это старинная традиция. Что с этим делать? Только холостяки хотят выбраться из этого. Так что всё это дела семейные.

Анна: Да, приятно узнать.

Карл: Может быть, теперь тебе не потребуется семинар по «семейному запору». (смех)

Анна: Конечно.

Карл: Может быть, ты увидишь, что ничто не выходит ни из какой «персоны». Это просто функционирование функционирования. Оно, собственно, снимает всякую вину со всех. И что тогда делать? Все должны быть, как они есть. Никто не может действовать иначе. Поскольку все функционируют в пределах тех рамок, куда они помещены в этой информационной системе, в пределах генетического дизайна, истории, если угодно.

Франческо: Неплохо.

Карл: Это не делает из них святых.

Аико: Моя мать была более продвинута, чем я. Когда она умирала, я думала о реинкарнации. Это была моя концепция. Но она сказала: «Это всего лишь ещё одна надежда».

Карл: Да, видишь.

Аико: Она была очень хорошей.

Карл: Она знала свою дочь. Все эти идеи — это только идеи в поисках выхода.

Аико: Точно.

Карл: «Может быть, может быть». Всегда, как SOS на корабле: «Помогите, я тону!» «Хорошо, помогаю!» (смех) Франческо, всё в порядке? Я слишком прошёлся по твоей матери?

Франческо: Нет. С моим отцом всё было совсем иначе. «Думай, что хочешь, но важно, чтобы ты работал. Когда ты работаешь, то можешь думать, что хочешь».

Карл: Но ты должен работать?

Франческо: Да.

Карл: «Пока ты делаешь, что я хочу, можешь думать, что хочешь». Со мной то же, не сомневайся! (смех) Как Италия?

Миссис Анджелина: Сильная история семьи.

Карл: Сильная семейная история. Это по-итальянски. Mamma mia!

Миссис Анджелина: Очень тяжело.

Карл: Просто быть итальянской мамой — это уже что-то.

Миссис Анджелина: Да, да. Очень сложно.

Карл: Я и говорю. Что с этим делать?

Миссис Анджелина: Готовить, готовить, готовить! (смех)