Танго старой гвардии Перес-Реверте Артуро

— Много лет слышу эту мелодию, — продолжает она. — Везде и всюду.

— Надеюсь, твой муж выиграл пари у Равеля?

— Ты и это помнишь? — В ее голосе ему послышалось удивление. — Танго против болеро… Это было очень забавно. И Равель повел себя как полагается… В тот же вечер, после премьеры в парижском «Плейель», он признал поражение и оплатил ужин в «Гран Вефур»… Там был Стравинский и еще кое-кто из друзей.

— Армандо сочинил чудесное танго. Безупречное.

— На самом деле мы сочинили его втроем… Ты танцевал его?

— Много раз.

— Я имею в виду с другими женщинами.

— Я понял.

Меча откинула голову на спинку.

— А что сталось с моей перчаткой? Помнишь, белая? Была у тебя в нагрудном кармане на манер платочка… Я забрала ее в конце концов?

— Забрала, кажется… По крайней мере, у меня ее нет.

— Жаль.

В пальцах опущенной на руль руки была зажата сигарета, и при каждом проблеске маячного огня становились видны спирали синеватого дыма.

— Ты скучаешь по нему? — спросил Макс.

— Бывает, — не сразу ответила Меча. — Но Ривьера — хорошее место. Нечто вроде твоего Иностранного легиона с той разницей, что сюда допускают лишь людей с деньгами: здесь испанцы, сбежавшие от франкистов, или от республиканцев, или от тех и других разом; итальянцы, которым не нравится Муссолини; богатые немцы, спасающиеся от наци… Неудобство только в том, что я уже год как не была в Испании. Из-за этой жестокой и глупой войны.

— Кто же тебе мешает съездить в зону, контролируемую мятежниками? Граница в Эндайе открыта.

— Жестокость и глупость присущи обеим сторонам.

Снова сверкнул уголек. Потом Меча, повертев ручку, опустила стекло и вышвырнула окурок во тьму.

— Так или иначе, я никогда не зависела от Армандо.

— Ты имеешь в виду только деньги?

— Вижу, что дорогая одежда не притупила твою прозорливость, дорогой.

Он знал: женщина смотрит на него, но не поворачивал голову, уставясь в ту даль, где помаргивал маяк. Меча шевельнулась, и он почувствовал близость ее тела. Теплое, вспомнилось ему. Стройное, нежное и теплое. На ужине у Сюзи Ферриоль он восхищался ее обнаженной спиной, низко открытой вырезом атласного платья цвета мрамора, голыми руками, наклоном головы на стройной шее, движениями, любезной улыбкой в разговоре с другими гостями. Внезапную серьезность, когда, вдруг почувствовав, что с другого конца стола она смотрит на него, он ловил взглядом золотистые отблески ее глаз.

— Я познакомилась с Армандо еще девчонкой. Он обладал целым миром и вдобавок к нему воображением.

В памяти Макса беспорядочно заметались смутные картины, яркостью своей повергая его в растерянность. Слишком много ощущений, подумал он. Он предпочитал это слово слову «чувства». И сделал усилие, чтобы взять себя в руки. И вслушаться в то, что говорила Меча.

— Да, — продолжала она настойчиво. — Лучшее, что было в Армандо, — это его воображение. Поначалу.

В оставленное открытым окошко задувал легкий ночной бриз. Но через мгновение она завертела рукоятку, поднимая стекло.

— Он начал с того, что рассказывал мне про женщин, с которыми был близок, — продолжала она. — Для меня это было как игра… Это занимало. Заводило. Дразнило.

— Это он так тебя обольщал. Сукин сын твой Армандо.

— Не говори так… Ты не понимаешь. Все это было частью игры.

Она вновь пошевелилась, и Макс услышал, как еле слышно зашуршала ткань по коже сиденья. Когда они выходили с виллы, он кратким учтивым движением прикоснулся к ее талии, покуда учтиво пропускал вперед в дверях, чтобы тотчас обогнать и спуститься по ступеням первым. И в тот миг, из-за того, что он напряженно осмыслял непривычность положения, и нахлынули на него ощущения — а может быть, это и впрямь были чувства? А сейчас в почти интимной полутьме автомобиля, вспомнив, как обрисовывало вечернее платье ее бедра, он испытал прилив острейшего желания — всамделишного, а не придуманного. Удивившее его самого алчное влечение к этой коже, к этой плоти.

— И в конце концов мы перешли от слов к делу, — говорила меж тем Меча. — Глядели сами и подставлялись под взгляды.

Он возвращался к действительности словно из дальней дали и не сразу, с трудом понял, что она говорит про Армандо де Троэйе. Про их странноватые отношения, свидетелем и врасплох захваченным участником которых он раза два становился в Буэнос-Айресе.

— Я обнаружила в себе — или он помог мне обнаружить — темные, смутные желания. О каких даже и не подозревала. А они разжигали его желания.

— Зачем ты мне это рассказываешь?

— Сейчас, ты хочешь сказать? Сегодня?

Меча замолчала надолго. Казалось, она озадачена тем, что он прервал ее неожиданным вопросом или самим этим вопросом. И когда заговорила снова, голос ее звучал бесцветно и тускло.

— Тогда, в Буэнос-Айресе… В последнюю ночь…

И осеклась — резко и вдруг. Открыла дверцу, вышла из машины, прошла в сосновой тьме до каменных перил смотровой площадки, нависавшей над скалами и морем. Макс в растерянности выждал немного и потом отправился следом.

— Свальный грех, — произнесла она. — Какое гадкое слово.

Под открытым ночным небом мерцали в отдалении огни Ниццы, и вспыхивающий через правильные промежутки времени маяк, казалось, гасил их. Меча куталась в наброшенный на плечи смокинг, из-под которого виднелись светлые кисти ее шали. Макс озяб в одном жилете. Не говоря ни слова, он подошел еще ближе и развел руки Мечи, придерживавшей лацканы, чтобы достать из внутреннего кармана портсигар. И случайно ощутил под шелком шали, под атласом платья ее ничем не стесненную грудь.

— С деньгами все просто. Армандо мог купить мне все. Любую ситуацию.

Макс постучал по крышке последней сигаретой, поднес ее ко рту. Без всякого труда — последняя ночь в Буэнос-Айресе показала ему достаточно — он мог представить себе, о каких ситуациях говорит женщина. Огонек зажигалки на краткий миг осветил его собственные ладони, прикрывавшие пламя от ветра, и, словно придвинув их к глазам, крупные жемчужины колье.

— Благодаря ему я познала наслаждения, которые продлевают наслаждение, — добавила она. — От которых оно делается ярче и насыщенней… Хоть, может быть, и грязней.

Макс беспокойно затоптался на месте. Он не любил слушать такое. Хотя и сам ведь не чуждался подобных забав, подумалось ему. Да, он сам был соучастником — в «Ферровиарии», в заведении Марго… Белокурая танцовщица, одурманенный спиртным и кокаином Армандо де Троэйе валяется на диване в гостиной отеля «Палас», а они с Мечей бесстыдно совокупляются у него на глазах — мутных и осоловелых. Даже сейчас, при одном воспоминании об этом в нем проснулось вожделение.

— И тогда появился ты, — продолжала женщина. — На чуть покачивающейся танцевальной площадке музыкального салона… С этой своей улыбкой славного малого. Со своими танго. Появился не раньше и не позже, а именно тогда, когда нужно. И все же…

Макс чуть отстранился, отступив в отдаленном отблеске маяка, — луч летел, постепенно слабея, над скалами Лазарето и стенами прибрежных вилл.

— И все же, какого же дурака ты свалял, мой милый.

Он облокотился на парапет. Не такого разговора ожидал он сегодня вечером. Ни упреков, ни обвинений, ни угроз не последовало. И, сидя в машине, он готовился к другому. Собирался достойно противостоять злобе и укоризне, столь естественных для женщины обманутой, а потому опасной, и ждал чего угодно, но только не той странной грусти, что звучала в словах и в молчании Мечи Инсунсы. Он вдруг осознал, что слово «обман» не к месту. Меча ни на миг не чувствовала себя обманутой. Даже в то утро, когда, проснувшись в отеле «Палас», обнаружила исчезновение Макса — и своего жемчужного колье.

— Это ожерелье… — начал было он, но тут же замолчал от внезапного осознания своей неловкости.

— Ах, ради бога! — В ее голосе звучало бесконечное презрение. — Я сию минуту швырнула бы его в море, если бы еще имело смысл что-то тебе доказывать.

Табачный дым вдруг показался Максу горьким. Поначалу он застыл в растерянности, полуоткрыв рот, словно на полуслове, а потом его пронизала внезапная странная нежность. Очень похожая на раскаянье. Он придвинулся бы к Мече, погладил бы ее по голове, если бы мог. Если бы она позволила. Но ведь он знал: не позволит.

— Что ты затеваешь, Макс?

Спрошено было совсем иным тоном. Жестче и суровей. Мгновение ее слабости, понял Макс, истекло скорее, чем были произнесены эти несколько слов. С непривычной, иноприродной тревогой, о существовании которой он до сих пор даже не подозревал, он спросил себя: а сколько бы длилась его слабость? То замирание, тот холод под ложечкой, которые он ощутил минуту назад.

— Не знаю. Мы…

— Я говорю не о нас. Я еще раз спрашиваю, что ты делаешь здесь, в Ницце? В доме Сюзи Ферриоль?

— Баронесса Шварценберг…

— Я отлично знаю, кто она такая. И знаю, что вы с ней не пара. Она тебе не подходит.

— Мы с ней сто лет знакомы. Тут кое-что просто совпало…

— Вот что, Макс. Сюзи — моя подруга. Не знаю, чего ты добиваешься, но надеюсь, что ее это никак не касается.

— Я ничего ни от кого не добиваюсь. И ничего не затеваю. И сказал уже, что веду теперь совсем другую жизнь.

— Тем лучше. Потому что при первом же подозрении я донесу на тебя.

Макс издал сквозь зубы смешок. Не вполне уверенный.

— Ты этого не сделаешь.

— Я бы на твоем месте не рискнула проверять, сделаю или нет. Тут не танцплощадка на «Кап Полонии».

Макс сделал шаг к ней. На этот раз — не рассчитанный заранее. Но в искреннем порыве.

— Меча…

— Не приближайся.

Она шевельнула плечами — и смокинг соскользнул на землю. Лег темным пятном у ног Макса. Призрачно белея, шаль стала медленно удаляться в густом мраке сосен.

— Хочу, чтобы ты исчез из моей жизни. Моей — и всех, кого я знаю. И немедленно.

Покуда он поднимал с земли пиджак и выпрямлялся, зарокотал мотор «Ситроена», и вспыхнувшие фары, выхватив из темноты его силуэт у каменного парапета, ослепили Макса. Потом зашуршали шины по гравию, и автомобиль двинулся в сторону Ниццы.

Макс, подняв для спасения от рассветного холода воротник смокинга, долго шел назад, в отель, по шоссе от Лазарето до порта. На его счастье, возле мола Кассини стоял фиакр со спавшим на козлах возницей. Макс, попросив поднять парусиновый верх, уселся и вскоре задремал, убаюканный покачиванием экипажа, катившего по склону Роба-Капеу, и слышал сквозь сон, как цокают копыта по асфальту, покуда лиловая полоска зари все явственнее прочерчивала границу между неразличимо темными пространствами моря и неба. Вот она, моя жизнь, подумал он, или, по крайней мере, существенная ее часть — ловить на рассвете такси, чувствуя запах женщины либо впустую убитой ночи, да при том, что одно никак не противоречит другому. И порт, и окраины были освещены скудно, но когда обогнули холм с замком на вершине, перед глазами возникла изогнутая линия горящих фонарей на проспекте Англичан, уходившем, казалось, куда-то в бесконечность. Когда добрались до Поншетт, ему захотелось есть и курить, так что он остановил фиакр, вылез, прошел под арками проспекта Салейя и под темными ветвями молодых платанов двинулся мимо пахшего кладбищем цветочного рынка, ища какое-нибудь кафе, открытое спозаранку.

Уплатил двенадцать франков за пачку «Голуаз» и три — за чашку кофе со свежими сливками и ломтик поджаренного хлеба, присел у окна, выходившего на улицу, закурил, глядя, как снаружи темнота из черной делается сероватой, а двое муниципальных служащих, сметя в кучу увядшие лепестки, стебли, листья, подсоединили шланг с длинным медным наконечником и принялись поливать тротуар. Размышляя над событиями прошедшей ночи и теми, что должны произойти в ближайшие дни, Макс пытался ввести в разумные измерения фактор Мечи Инсунсы, так неожиданно вторгшийся в его планы и в саму его жизнь. Чтобы вернуть самообладание, он постарался осмыслить технические детали предстоящего дела, прикинуть меру опасности и возможные варианты. Только так сможешь, сказал он себе. Только так одолеешь свою растерянность, чреватую гибельными ошибками. Он подумал про итальянских агентов, про человека, назвавшегося Мостасой, и беспокойно заерзал на стуле, будто утренний холод сквозь оконное стекло пробрал до костей. Слишком много поставлено на кон, чтобы Меча Инсунса вместе с воспоминаниями и их последствиями могла затуманить ему рассудок. Чтобы столь несвоевременное сочетание случившегося девять лет назад и сегодня ночью могло сбить ему сердечный ритм — впереди так много еще всякого, что он должен быть ровным и четким.

Минут пять он прикидывал, не смыться ли. Вернуться в отель, собрать вещи и удрать в другие охотничьи угодья в ожидании лучших времен. Обдумывая такой вариант, он смотрел по сторонам, как будто искал доводы за и против. Искал, на что бы опереться, чем бы воспользоваться из того, что было в его бурной жизни, в этом ярком и необычном ремесле. К стене кнопками были прикреплены два рекламных плаката — французских железных дорог и Лазурного Берега. Макс, держа сигарету в углу рта, долго и задумчиво смотрел на них сощуренными глазами. Ему очень нравились поезда — гораздо больше, чем трансатлантические лайнеры или замкнутый элитарный мирок авиапассажиров — с их вечной возможностью приключения, с жизнью странной, будто подвешенной в воздухе от одной станции до другой, с немалыми шансами на полезное и выгодное знакомство, с изысканными посетителями вагона-ресторана. Нравилось курить, развалившись на узком диване в купе спального вагона — в одиночестве или с дамой, — слушая, как постукивают колеса на стыках рельс. В памяти осталась одна из последних таких поездок, в «Восточном экспрессе», ходившем по маршруту Стамбул — Вена, когда в четыре пополуночи, на зябком рассвете, он вышел на перрон в Бухаресте, а перед тем тщательно оделся и бесшумно закрыл за собой дверь купе, оставив свой чемодан и фальшивый паспорт у проводника, а карманы пальто набив драгоценностями на две тысячи фунтов. Не сводя глаз со второго плаката, он заулыбался. Он узнал место, изображенное художником: смотровую площадку с видом на бухту Жуан, неподалеку от усадьбы, которую полтора года назад с помощью старого подельника Шандора Эстерхази, взявшего за посредничество и соучастие немалые комиссионные, продал одной богатой американке — некоей миссис Зундель, владелице компании «Зундель & Страус», Санта-Барбара, штат Калифорния, — сумев в ходе романа, подкрепленного рулеткой в казино и прогулками при луне, убедить ее в том, как выгодно будет вложить четыре миллиона франков в этот участок земли у моря. Опустив, правда, одну немаловажную подробность — эта полоска берега шириной в сто метров уже имела собственников, которые и не думали даже выставлять ее на продажу ни целиком, ни по частям.

Нет, убегать не стоит, заключил он. Мир чересчур сузился, и слова «удрать подальше» с каждым днем теряют смысл. Здесь не хуже, чем где-нибудь еще, а может быть, и лучше — умеренный климат и приятное окружение. Если грянет война в Европе, здесь можно переждать непогоду и, более того, извлечь из нее доход. Макс досконально изучил этот край, а там, где придется осесть, будут свои полицейские, угрозы и опасности — свои, но те же самые. У всякого шанса есть своя цена. Везде крутится своя рулетка. Это включает в себя и письма графа Чиано Томасу Ферриолю, и угрожающую улыбку Фито Мостасы, и вселяющую тревогу серьезность итальянских агентов. И — вот уже несколько часов как — нерешенное дело с Мечей Инсунсой.

Он сквозь зубы промурлыкал эту песенку. Отрешенно. Покоряясь судьбе. Никто не скажет, что легко было оставить позади убогий доходный дом в квартале Барракас, африканский берег, вдоль которого валялись иссушенные солнцем трупы и даже гиенам было не до смеха. Есть на свете такие люди — и он один из них, — кому на роду написана дорога в один конец. Путешествие неведомо куда — и без обратного билета. Дойдя до этого места в размышлениях, Макс допил кофе и поднялся, вновь обретая давний профессиональный кураж, который подпитывается сам собой.

…Сколько-то лет назад портье в венецианском отеле «Даниэли», сорок лет видевший, как перед его стойкой останавливаются, прося ключ от номера, самые богатые люди в мире, сказал ему как-то, пряча в карман королевские чаевые: «Единственное настоящее искушение, сеньор Коста, — это женщина. Вам не кажется? Обо всем прочем можно поторговаться».

Жизнь коротка…

И неторопливо вышел из кафе — руки в карманы, очередная сигарета в зубах — и по влажной мостовой, отражавшей сероватый утренний свет, направился к остановке трамвая. Приятно быть счастливым, подумалось ему. И осознавать это. На проспекте Салейя пахло уже не увядшими цветами, а мокрой брусчаткой и молоденькими деревцами в обильных каплях рассветной росы.

Сидя под ангелочками и голубым небосводом, которыми расписан потолок в этом зале отеля «Виттория», Макс по настенному табло, где демонстрируют сделанные ходы, следит за тем, как разворачивается партия. С того мгновенья, как в последний раз щелкнули шахматные часы, обозначая тринадцатый ход Хорхе Келлера, воцарилась мертвая тишина. Мягкий свет направлен так, что на эстраде видны только стол и два стула, табло, доска и два игрока, а все прочее тонет в полумраке. Вечереет, и видные в большие окна ветви деревьев вдоль шоссе, спускающегося к порту, тронуты красноватым отблеском.

Макс даже не пытается постичь, что происходит у него перед глазами. От Мечи Инсунсы он знает, что Келлер, играющий черными, должен определенным образом пойти пешкой и слоном, предваряя более рискованные и сложные комбинации. И вот тогда по тветным ходам Соколова станет ясно, ждал ли он такого развития, как и то, что такую информацию могла предоставить ему только Ирина. Приняв жертву черной пешки, русский покажет, что предвидел опасную атаку слона на белого коня — того, по мнению Макса, что стоит слева в строю белых фигур, — и в этом случае наилучшим способом нейтрализовать угрозу будет ход белой пешки на две клетки.

— Эти две клетки выдадут Ирину, — подвела итог Меча, когда они встретились в холле перед началом игры. — Всякий другой ход укажет на Карапетяна.

Справа от Макса, вперив единственный глаз в демонстрационное табло, курит капитан Тедеско, за неимением пепельницы свернув бумажный фунтик. Время от времени, по настоятельным просьбам соседа, он склоняется к нему и шепотом объясняет смысл того или иного хода или позиции. Рядом, сцепив руки в замок и вертя большими пальцами, Ламбертуччи, по такому случаю надевший пиджак и галстук, с напряженным вниманием следит за перипетиями игры.

— Соколов полностью контролирует центр, — очень тихо говорит Тедеско. — Думаю, возможность изменить положение появится, только если Келлер сумеет высвободить своего слона.

— А он сумеет?

— Откуда же я знаю? Эти зубры рассчитывают на много ходов вперед — куда мне до них?

Ламбертуччи, прислушавшись к его словам, подтверждает шепотом:

— Келлер нанесет удар в своем стиле. Вот увидишь. От его слона пахнет порохом.

— А черная пешка? — спрашивает Макс.

Его спутники глядят на табло, а потом, растерянно, на него.

— Какая пешка? — спрашивает капитан.

Макс больше следит не за перипетиями партии, где сталкиваются неведомые ему силы, движимые непонятными механизмами, а за игроками. Держа в пожелтевших от никотина пальцах истаивающую дымом сигарету, склонив светловолосую голову, Соколов не сводит невеселых водянисто-голубых глаз с доски. А Хорхе Келлер покинул свое место. Ослабив узел галстука, повесив пиджак на спинку стула, он только что поднялся — Макс уже замечал, что во время долгого ожидания он встает, чтобы размять ноги, — сунул руки в карманы и с рассеянным видом прохаживается по эстраде, будто измеряет ее широкими шагами, уставившись на носки своих спортивных туфель. При начале партии он вошел, как всегда, ни на кого не глядя, с неизменной бутылкой апельсинового сока. Протянул руку противнику, продолжавшему сидеть, поставил бутылку на стол, дождался, когда Соколов сделает первый ход, и двинул черную пешку. Большую часть времени Келлер остается неподвижен, подперев голову руками и спрятав лицо в скрещенных ладонях, но время от времени отпивает глоток прямо из горлышка или, вот как сейчас, прогуливается взад-вперед. Русский же не встал ни разу. Откинувшись на спинку стула, он чаще смотрит на свои руки, чем на шахматную доску, словно она ему без надобности, и ведет себя с чрезвычайным спокойствием — невозмутимо и безмятежно, — оправдывая прозвище Советский Утес.

Чуть слышный шелест ткани о дерево, предшествующий щелчку шахматных часов, — и Келлер возвращается на место: пошел отсчет времени для его хода. По залу проносится сдержанный, очень тихий ропот. Хорхе смотрит на черную пешку, только что снятую с доски его соперником и поставленную рядом с другими съеденными фигурами. Воспроизведенный мгновение спустя на табло ход русского, похоже, открывает путь одному из слонов чилийца, которые до сих пор были заперты.

— Дело плохо, — шепчет капитан. — Русский, кажется, совершил ошибку.

Макс смотрит на Мечу, сидящую в первом ряду: лица ему не видно — только короткие серебристые волосы и неподвижная голова. Рядом с ней — Ирина. Ее глаза устремлены не на табло, а на игроков. В соседнем кресле — отрешенный от всего, кроме игры, Эмиль Карапетян, с полуоткрытым ртом. С краю, там же, в первом ряду, занимая и часть второго — советская делегация в полном составе: человек пятнадцать, прикидывает Макс. Он разглядывает их одного за другим — костюмы, вышедшие из моды на Западе, белые рубашки, узкие галстуки, дымящиеся сигареты, непроницаемые лица, — задавая себе неизбежный вопрос: сколькие из них работают на КГБ? И есть ли кто-то, кто не работает?

После хода Соколова не прошло и пяти минут, как Келлер передвинул слона поближе к белым пешке и коню.

— Ага, вот оно, — шепчет в предвкушении Тедеско.

— Русский очень рискует, — сипит в ответ Ламбертуччи. — Но смотри: какая выдержка! Глазом не моргнет…

В зале — снова негромкий шумок и сразу вслед за тем — мертвая тишина. Соколов раздумывает; перемена лишь в том, что он закурил и внимательней смотрит на доску — может быть, на белую пешку, которая, как знает Макс, может оказаться ключом к шифру. И в тот миг, когда Келлер, сделав глоток сока, собирается снова встать со своего места, русский двигает свою пешку на две клетки. Двигает резко, напористо и едва ли не с яростью бьет по шпеньку часов. Словно для того, чтобы удержать противника на месте. И ему это удается. Келлер, уже приподнявшись, замирает, глядит на Соколова — в первый раз за всю партию глаза их встречаются — и очень медленно опускается на стул.

— Ого! — удивленно бормочет Тедеско, уразумевший наконец масштаб происходящего на доске.

— Что? Что такое? — допытывается Макс.

Капитан отвечает не сразу, захваченный тем, как стремительно, едва ли не с вызовом противники обмениваются ходами. Слон за пешку, конь за слона, пешка за коня. Только и слышен четкий отрывистый стук. И каждые три-четыре секунды звучит щелчок шахматных часов: игра пошла в таком темпе, словно все ходы были приготовлены заранее. Совсем не исключено, что так оно и есть, думает Макс.

— Проход белой пешки форсировал размен фигур, блокировав атаку слона, — говорит наконец Тедеско.

— Да, у слона — осечка, — подтверждает Ламбертуччи.

— Но какой молниеносный размен…

У Келлера в руке — последняя фигура, взятая им у противника. Он ставит ее в сторонку, рядом с другими, отпивает сока и слегка склоняет голову, как будто вдруг изнемог после длительного усилия. Потом словно ненароком на мгновение окидывает ничего не выражающим взглядом Мечу, Ирину, Карапетяна. Соколов с прежним меланхолическим видом чуть привстает и что-то говорит противнику — слов не слышно: зрители видят лишь, как шевелятся его губы.

— Что происходит? — спрашивает Макс.

Тедеско кивает, давая понять, что дело решилось.

— Думаю, предложил ничью.

Келлер оценивает позицию. Он словно не слышит русского и никак не проявляет своих чувств. Может быть, пытается понять, есть ли еще ход, думает Макс. Или размышляет о другом. Например, о женщине, которая его предала, и о том, почему она это сделала. Но вот он кивает и, не глядя на противника, протягивает руку; оба поднимаются. В пяти метрах от эстрады, в первом ряду сидит окаменевшая за эти последние минуты Меча Инсунса. Маэстро Карапетян сидит с полуоткрытым ртом — похоже, он сбит с толку. Сидящая между ними Ирина пристально и бесстрастно смотрит на табло и пустые стулья.

9. Вариант «Макс»

Меча Инсунса останавливается у киоска на Сан-Чезарео и покупает газеты. Макс в сером спортивном пиджаке стоит рядом, смотрит, как она листает их, отыскивая репортажи о вчерашней партии. Под заголовком «Ничья в шестой» «Иль Маттино» поместила снимок игроков в тот миг, когда они поднялись из-за стола: русский с непроницаемой серьезностью смотрит в лицо Келлеру, а тот отвернулся и словно думает о чем-то совсем постороннем или смотрит на кого-то через голову фотографа.

— Утро было и есть напряженное, — говорит Меча, складывая газету. — Они до сих пор совещаются втроем — Хорхе, Эмиль и Ирина.

— Она ничего не заподозрила?

— Ничего. Совершенно ничего. О том у них и идут споры. Эмиль не понимает, почему Хорхе сыграл вчера так, как сыграл. Сидят над доской, перебирают варианты… Когда я уходила, Ирина упрекала Хорхе, что согласился на ничью.

— Что это, такая степень цинизма?

Они идут вниз по улице. И Меча, пряча газеты в сумку — большую, холщовую, с кожаными вставками, — которая висит у нее на плече, отвечает:

— Да нет, не совсем. Партия складывалась так, что он мог бы и продолжать, но не захотел рисковать. Когда подтвердилось, что Ирина работает на Соколова, Хорхе немного растерялся… И понял, что, может быть, не выдержит, не сумеет противостоять натиску до конца игры. И потому принял ничью.

— Держался отлично. Ничем не проявил своих чувств.

— Он достаточно закален… И подготовлен для такого.

— Ну а с Ириной он как себя ведет? Удается притвориться?

— Лучше, чем ей. И знаешь, что я тебе скажу? В его случае это не притворство и не лицемерие. И ты, и я выгнали бы Ирину взашей, на порог бы не пустили… Я так вообще задушила бы ее собственными руками… А Хорхе сидит с ней за доской, с полнейшей естественностью анализирует варианты, которые она предлагает, принимает их или отбрасывает.

Длинная узкая улица еще больше сужается там, где магазинчики выставляют товары на тротуар. Время от времени Максу приходится пропускать встречных прохожих.

— Удар не слишком силен? — спрашивает он. — Хорхе сможет собраться и играть, как обычно?

— Ты его не знаешь. А то бы понимал, откуда это хладнокровие. Он продолжает играть. Для него это не более чем партия, исход которой решается порой в зале, а порой и за его пределами.

Озаряемые желтоватым свечением, которое отражается от стен домов, они то и дело переходят из света в тень. Сувенирные лавки чередуются с магазинчиками колониальных товаров, зеленными и фруктовыми, рыбными и колбасными, и запах снеди перемешивается с запахом кожи и специй. С вешалок свисает одежда.

— Он ни слова не сказал мне об этом, — говорит Меча, — но я уверена: Хорхе играет сейчас против двоих. Против русского и против Ирины. Своего рода сеанс одновременной игры.

Снова замолчав, она без особого интереса разглядывает витрину одежного бутика — стиль «хиппи», лен из Позитано.

— Потом, — продолжает она, — когда кончится матч в Сорренто, Хорхе поднимет глаза и по-настоящему проанализирует то, что здесь произошло. Ту сторону этой истории, которая относится к чувствам. И ему будет трудно. А до тех пор я ни о чем не беспокоюсь.

— Теперь я понимаю уверенность Соколова, — замечает Макс. — Какое-то высокомерие, что ли, чувствовалось в нем на последних партиях.

— Он допустил ошибку. Надо было выждать перед тем, как сделать ход. Устроить небольшое представление. Даже чемпион мира, будь он хоть семи пядей во лбу, не может потратить меньше двадцати минут на оценку этой исключительно сложной позиции… И на принятие решения. А Соколову понадобилось всего шесть.

— Отчего ж такая спешка?

— Гордыня обуяла, думаю. А провозись он дольше, мы бы могли подумать, что он своим умом дошел до такого вывода, и усомнились бы в вине Ирины. И еще, я думаю, Хорхе сумел вывести его из себя.

— Он для этого каждый раз вставал со стула? Провоцировал его?

— Ну естественно.

Теперь они оказались возле галереи Седиле Доминова, где несколько туристов слушают объяснения немецкоязычного гида. Обогнув группу, сворачивают налево — на тенистую узкую улицу Джулиани. В дальнем ее конце возвышается красно-белая колокольня собора, и башенные часы показывают двадцать минут двенадцатого.

— Трудно было представить, чтобы чемпион мира так оплошал… Так повелся… — замечает Макс. — Я считал, что в таких, как он, меньше…

— Человеческого?

— Да.

— От ошибок никто не застрахован, — возражает она. И, пройдя еще несколько шагов, говорит настойчиво, но как бы размышляя вслух: — Мой сын очень его раздражает.

Напряжение перед чемпионатом мира огромно, сейчас же поясняет она Максу. Эти прогулки Хорхе вокруг стола, его манера играть так, будто это не стоит ему ни малейших усилий, лишь внешнее и показное легкомыслие. Русский — полная противоположность ему: он основателен, методичен, осмотрителен. Берет измором. Но вот вчера при всем своем спокойствии чемпион мира, увенчанный шахматной короной, защищенный всей мощью своего государства и авторитетом ФИДЕ, не смог совладать со жгучим желанием проучить дерзкого мальчишку, изнеженного баловня капиталистического мира и западной прессы. Щелкнуть по носу, поставить на место. И он двинул пешку как раз в тот миг, когда Хорхе в очередной раз собирался встать со стула. Нет уж, присядь, говорил он всем своим видом. Посиди и подумай.

— Да нет, — произносит Меча раздумчиво, словно разговаривая сама с собой. — Они тоже не из железа… Ненавидят и любят, как все люди.

Макс и Меча идут парой, в ногу. Иногда соприкасаясь плечами.

— А впрочем, может быть, и нет… — Женщина чуть склоняет голову набок, словно увидела изъян в собственной логике. — Может, и не как все.

— Ну а что с Ириной? Как она себя ведет? Как обычно?

— С удивительным бесстыдством, — голос Мечи становится саркастически-жестким. — Как ни в чем не бывало, изображает верную соратницу и нежную возлюбленную. Если бы я не знала того, что знаю, поверила бы в полную ее невиновность. Но ты не представляешь, как способна притворяться женщина, которая ведет игру.

Макс представляет — и более чем отчетливо, но губ не размыкает. Ограничивается безмолвной гримасой, вспоминая при этом, как в гостиничном номере голые или чуть прикрытые простыней женщины, опустив голову на ту же подушку, где лежит в эту самую минуту и его голова, говорят по телефону с мужем или любовником. С великолепной невозмутимостью, ни единой интонацией не позволяя заподозрить тайные отношения, длящиеся сутки, или месяцы, или много лет. Мужчина в подобных ситуациях выдал бы себя первыми же словами.

— Я спрашиваю себя: можно ли заявить о такой измене?

— Кому?!! — снова звучит скептический смешок. — Итальянской полиции? ФИДЕ? Мы же действуем на свой страх и риск… Были бы конкретные доказательства — могли бы устроить скандал и, если Хорхе проиграет, опротестовать результаты матча. Но даже и с доказательствами мы ничего бы не добились. И за пять месяцев до чемпионата мира только отравили бы атмосферу. А Соколова не сдвинули бы ни на пядь.

— А как Карапетян? Он в курсе этой истории?

Да, отвечает Меча, Хорхе вечером переговорил с ним. И тот не слишком удивился. Бывает, сказал он. Это не первый случай шпионажа, с которым ему приходится сталкиваться. Маэстро Карапетян — человек спокойный. Практичный. И он не советует немедленно принимать какие-то меры против Ирины.

— Он полагает — и сын с ним согласен, — что лучше будет не препятствовать ее доверительным отношениям с русскими. А ее снабжать дозированной дезинформацией… Манипулировать ею как двойным агентом… Короче говоря, использовать втемную.

— Но ведь они рано или поздно поймут, что их дурачат?

— Этот обман может продлиться в течение еще нескольких партий. Отыграно шесть: две за Соколовым, одна — за Хорхе и три — вничью. Разница, значит, всего в одно очко. А впереди еще четыре партии. Это открывает заманчивые перспективы.

Если мы приготовим подходящие ловушки и русский попадется в них, то еще раза два обман сработает. Может быть, неудачу спишут на ошибку, объяснят неполнотой информации или тем, что в последний миг изменили замысел. На второй или третий раз заподозрят неладное. Если все будет слишком уж очевидно, решат, что Ирина работает в пользу Хорхе и в сговоре с ним или что ею манипулируют… Но есть и другой путь — не злоупотреблять тем, что нам известно. Вливать яд, так сказать, по капле и в Дублин приехать вместе с Ириной.

— И это реально?

— Вполне. Это же шахматы. Искусство лжи, убийства и войны.

Они стоят на тротуаре, готовясь перейти оживленную Корсо Италия. Машины, мотоциклы, клубы дыма из выхлопных труб. Макс берет женщину за руку. Ступив на противоположный тротуар, Меча не высвобождается, держится вплотную к нему, так знакомо опирается на его руку. Так отражаются они в большой витрине, заставленной телевизорами. Через мгновение наконец мягким и естественным движением она чуть отстраняется.

— Важен чемпионский титул, — очень спокойно продолжает она. — А здесь происходит всего лишь предварительная пристрелка. Проба сил. И было бы просто великолепно, если бы и в Дублине русские продолжали доверять Ирине. До поры до времени. Представь, что будет, когда Соколов обнаружит, что его шпионка работала под нашим контролем еще с матча в Сорренто… Это может быть сокрушительным ударом для него. Смертельным ударом.

— А Хорхе выдержит такое напряжение? Еще пять месяцев бок о бок с Ириной… И виду не подавать.

— Ты не знаешь моего сына: когда дело идет о шахматах, он дьявольски хладнокровен. А Ирина для него теперь — лишь фигура на доске.

— И что ты собираешься делать с ней потом?

— Не знаю, — в голосе ее опять позванивает металл. — И знать не хочу. После чемпионата мы, вероятно, заключим соглашение — уж не знаю, негласное или публичное. Но как шахматистка международного класса Ирина кончена. Лучше всего ей будет заползти в какую-нибудь щель и затаиться навеки. И я брошу на это все, чем располагаю… Я загоню эту лисичку в ее нору.

— Не понимаю, что ее подвигло на такое… И как давно она работает на Соколова.

— Милый мой… С русскими и с женщинами никогда не знаешь наперед.

Какой-то вымученный и даже неприятный смешок сопровождает эти слова. И Макс отыскивает ответ изящный и благодушный:

— Русские мне любопытны больше. А знаю я их меньше.

Услышав это, Меча смеется уже совсем иначе.

— Черт тебя возьми, Макс! Вот ты и в тираж вышел, и волосы больше не помадишь, а все такой же повеса несносный! Как был котом, так и остался.

— Вашими бы устами… — Он тоже смеется, поправляя под воротом рубашки шелковый шейный платок доктора Хугентоблера.

— Они могли внедрить Ирину с самого начала… Такой долгосрочный проект… — говорит Меча. — А может, завербовали и после… Почему она на это пошла? По тысяче причин — деньги, посулы… Если молоденькой одаренной шахматистке покровительствует ФИДЕ, где всем заправляют русские, то перед ней открываются самые заманчивые перспективы. Ирина совсем не обделена честолюбием.

Они стоят перед железной оградой кафедрального собора — ворота открыты.

— Тяжко быть на вторых ролях, — добавляет она. — И сильно искушение сменить статус.

Раздается звон колоколов. Меча поднимает глаза и потом входит под своды церкви, накрыв голову косынкой. Макс идет следом, и вот они оказываются в просторном пустом нефе, где гулким эхом отдается размеренный стук каблуков по мраморному полу.

— Так что ты намерена делать?

— Как всегда — помогать Хорхе. Помочь ему выиграть здесь и в Дублине.

— Вот тут-то и кончится…

— Что?

— Твое присутствие рядом с ним.

Меча разглядывает росписи под куполом собора. В боковом свете, льющемся из слуховых окон, горят и переливаются лазурь и золото библейских сцен. В глубине, в полумраке теплится лампада.

— Кончится ли и когда кончится — узнаем, дойдя до конца.

Обогнув колонны, они бредут наугад по боковому приделу, рассматривая ниши с образами. Пахнет затхлостью и разогретым воском. В нише над зажженными свечами стоят приношения по обету и «чудеса», сделанные из воска и жести.

— Пять месяцев обмана — это много, — настаивает Макс. — Ты думаешь, Хорхе способен будет притворяться до конца?

— А почему нет? — Ее удивление не кажется наигранным. — Ирина же способна.

— Я ведь веду речь не только о шахматах. Есть и чувства. Они ведь живут в одном номере. И спят в одной постели.

От странной, отчужденной гримаски лицо ее становится едва ли не жестоким.

— Он не такой, как мы с тобой. Я ведь уже сказала. Хорхе живет в нескольких мирах, непроницаемых друг для друга.

Из ризницы выходит священник и, поглядев на них с любопытством, пересекает неф и кладет крестное знамение перед алтарем. Когда они направляются к выходу, Меча, понизив голос почти до шепота, говорит:

— Там, где замешаны шахматы, Хорхе проявляет поразительное хладнокровие. Как будто входит в разные комнаты и ничего не выносит с собой, выходя из них.

Они переступают порог, и солнце ослепляет их. Меча снова опускает косынку на плечи, завязывает вокруг шеи.

— А как отнесутся русские к Ирине, когда все вскроется?

— Вот уж до чего мне нет дела… Все же надеюсь, посадят на свою эту… Любьянку или как ее там? А потом сошлют в Сибирь.

Она выходит за церковную ограду и быстро, как будто вдруг вспомнила о чем-то спешном, идет вдоль по Корсо Италия. Макс, прибавив шагу, догоняет.

— И все это… — слышит он, поравнявшись с ней, — выводит нас на вариант «Макс».

Произнеся эту фразу, Меча останавливается так резко, что он смотрит на нее в растерянности. Потом столь же внезапно придвигается к нему совсем вплотную — так близко, что лица их почти соприкасаются. Сейчас глаза ее напоминают не текучий мед, а твердый янтарь.

— Ты должен кое-что сделать для меня, — говорит она очень тихо. — Точнее, для моего сына.

Из черного «Фиата», затормозившего на площади Россетти возле колокольни собора Сент-Репарат, вышли трое. Макс, при звуке мотора поднявший глаза от страниц «Л’Эклерера» (манифестации рабочих во Франции, судебные процессы и казни в Москве, концлагеря в Германии), взглянул из-под надвинутой шляпы и увидел, как они приближаются: самый длинный и тощий — посередине. Покуда они шли к его столику на углу улицы Сентраль, он успел сложить газету и подозвать гарсона:

— Два перно с водой.

Троица остановилась перед ним. Между Мауро Барбареско и Доменико Тиньянелло стоял высокий сухопарый человек в элегантном костюме цвета каштана, в темно-серой борсалино, лихо сдвинутой набекрень. Концы воротника сорочки в широкую сине-белую полоску под галстуком были сколоты золотой булавкой. В руках — кожаный саквояж, с каким обычно ходят врачи. Они с Максом долго и сосредоточенно рассматривали друг друга. Все четверо — один сидел, трое стояли — пребывали в том же положении, пока подоспевший гарсон не убрал пустой бокал и не поставил две рюмки с анисовым ликером, два стакана холодной воды, ложечки и горки сахару. Макс, насыпав сахар горкой, стал лить на него воду, чтобы тот, растворяясь, капал в зеленоватую жидкость. Потом поставил бокал перед тощим:

— Думаю, ты, как всегда, предпочитаешь это.

Лицо человека, к которому он обращался, стало, казалось, еще костлявей от улыбки, словно внезапный разрез ножа обнажил бескровные десны и пожелтевшие зубы. Он сбил на затылок шляпу, уселся и поднес бокал ко рту.

Страницы: «« « ... 1011121314151617 » »»