Танго старой гвардии Перес-Реверте Артуро

— И значительно моложе, — без запинки отвечает он.

Она глядит насмешливо:

— Ты ли так сильно переменился? Или мы оба? Где тот былой зуд в кончиках пальцев? Где учащенный стук сердца?

И надолго засматривается на то, как Макс вместо ответа изящно разводит руками, демонстрируя покорность судьбе, и это движение согласуется с синим свитером, так рассчитанно небрежно наброшенным на плечи поверх белой рубашки-поло, с серыми льняными брюками, с седыми волосами, зачесанными назад и разделенными высоким, безупречно ровным пробором.

— Я спрашиваю себя, как тебе это удалось? — продолжает женщина. — Какой каприз судьбы помог тебе переменить жизнь? И как звали ее… Или их. Тех, кто не постоял перед затратами…

— Да не было никакой «ее», — Макс с легким смущением чуть наклоняет голову. — Повезло, вот и все. Я ведь рассказывал…

— Жизнь удалась.

— Ну да, вроде того.

— Сбылось то, о чем мечтал.

— Не вполне. Но грех жаловаться.

Меча так глядит на лестницу, ведущую от Пьяцетты ко дворцу Черио, словно среди множества людей, которые снуют по ней, ищет знакомое лицо.

— Он — твой сын, Макс.

Молчание. Меча мелкими глотками, почти задумчиво допивает свое вино.

— Не собираюсь предъявлять тебе счет… Ты не отвечаешь ни за его жизнь, ни за мою. Я всего лишь объясняю, почему ты должен ему помочь. Привожу более или менее весомый аргумент.

Макс, стараясь не показывать волнения, старательно разглаживает стрелки на брюках.

— Ты сделаешь это? Правда ведь?

— Ну, руки в самом деле похожи… — признает он наконец. — И волосы тоже. И есть еще что-то общее в манере двигаться…

— Не финти, будь так добр! Да или нет! И прекрати страдать!

— Я не страдаю.

— Нет, страдаешь! Престарелый страдалец, который хочет отвертеться от запоздалой и неожиданной докуки. А докуки-то никакой нет!

Она поднимается, взяла сумку, взглянула на башенные часы:

— Катер отходит в семь с четвертью. Давай еще пройдемся напоследок.

Макс надевает очки и, проглядев счет, снова прячет их в карман. Потом достает бумажник и кладет на стол две тысячелировые купюры.

— Тебя никогда не было у Хорхе. У него была я.

— И твои деньги. Жизнь удалась.

— Это звучит упреком, мой милый. Хотя, если память мне не изменяет, это ты всегда гонялся за деньгами. Им отдавал приоритет перед всем прочим. Да и теперь, когда они вроде бы у тебя появились, мимо рта не пронесешь.

Они шагают вдоль каменного парапета. В красноватом закатном свете, тронувшем Неаполитанский залив, спускаются вниз по склону лимонные деревья и виноградники. Солнечный диск уже погружается в воду, обводя контур далекого острова Искья.

— И тем не менее ты дважды упускал удобный случай. Почему ты так глупо вел себя со мной? Почему оказывался таким тупоумным и слепым?

— Наверно, был чересчур занят… Занят выживанием.

— У тебя не было терпения. Ты был не способен ждать.

— Мы с тобой ходили разными дорогами, — Макс тщательно подбирает слова. — И на твоих мне бывало неуютно.

— Тебе по силам было изменить это. Ты просто испугался, Макс. Хотя, в конце концов, добился своего, сам того не желая.

Она зябко передергивает плечами, ежится. Макс, заметив это, предлагает ей свой свитер; она молча отказывается и, сняв с шеи шелковую косынку, повязывает ею седую стриженую голову. Потом опирается о парапет.

— Ты когда-нибудь любил меня, Макс?

Растерявшись, тот не отвечает. Упорно всматривается в красноватое море и пытается отделить слово «раскаянье» от слова «печаль».

— Ах, какая я дура! — мимолетным ласкающим движением она прикасается к его руке. — Будто сама не знаю?! Конечно, любил.

Вот еще подходящее слово: «опустошение», думает он. Нечто вроде влажной, нутряной жалобы, когда вспоминается то, что было и чего не стало. Тоска по недосягаемой ныне теплоте.

— Ты и не знаешь, что потерял за все эти годы, — продолжает она. — Ты не видел, как рос твой сын. Не видел мир его глазами, по мере того как они становились все зорче…

— Если все так, как ты говоришь, почему я…

— Почему я решила родить от тебя, ты хочешь сказать?

Он отвечает не сразу. Гулкое протяженное эхо ударившего колокола разносится по окрестностям острова. Меча снова смотрит на часы, отходит от парапета и идет к фуникулеру, связывающему Пьяцетту и морской вокзал.

— Так вышло, — говорит Меча, когда они оказываются рядом на скамейке пустого вагончика. — Вот и все. Надо было решать немедля, и я решила.

— Оставить.

— Хорошее слово. Вот именно: оставить себе. Себе одной.

— Отец…

— Ну да, конечно. Отец. Как ты сказал, нечто вполне подходящее. Полезное, по крайней мере, поначалу. Эрнесто был хороший человек. Хорош для мальчика… Потом эта надобность отпала.

Слегка подрагивая, фуникулер ползет мимо покрытых густой растительностью склонов, как между стен. Остаток недолгого пути проходит в молчании, и вот наконец Макс его прерывает:

— Сегодня утром я разговаривал с твоим сыном.

— В самом деле? — Ее удивление кажется неподдельным. — Мы завтракали вместе, и он словом об этом не обмолвился.

— Хорхе попросил меня держаться подальше.

— А чего бы ты хотел? Он умный мальчик. Его наитие действует не только в шахматах. Он чувствует в тебе что-то подозрительное. И в том, что ты оказался здесь, и вообще… Но я думаю, что он ловит какие-то мои волны… Ты ему безразличен. Он чувствует мое отношение, и оно его настораживает.

Когда добрались до гавани, солнце уже село, и здание вокзала изменило цвет — стало серым. Они идут вдоль пирса, разглядывая рыбачьи лодки, покачивающиеся на якорях возле берега.

— Хорхе угадывает, что между нами существует особая связь, — говорит Меча.

— Особая?

— Давняя. Причудливая.

Произнеся это, она замолкает надолго. Макс благоразумно не решается прервать эту паузу.

— Ты вот спросил меня… — наконец говорит она. — Как ты думаешь, почему я решила родить?

Теперь молчит Макс. Поворачивается из стороны в сторону — и, признавая свое поражение, смущенно улыбается. Однако Меча смотрит на него неотрывно, ждет ответа.

— Ну-у… на самом деле… ты и я… — неуверенно начинает он.

Снова повисает молчание. Меча не сводит с него глаз, меж тем как в неуклонно меркнущем свете кажется, что мир вокруг медленно умирает.

— С самого первого танго — там, на пароходе, — договаривает он, — у нас с тобой возникли какие-то особые отношения.

Она все так же пристально смотрит на него, и в глазах ее — такое полное презрение, что Максу стоит почти физических усилий выдержать этот взгляд.

— Это все? Особые, ты сказал? Господи боже! Я влюбилась в тебя с того самого танго. И уже на всю жизнь.

Так же смеркалось и двадцать девять лет назад, в Ницце, когда Макс и Меча Инсунса шли по проспекту Англичан. На небе — почти совсем уже черном — среди темных туч быстро гас последний отблеск заката, и стиралась линия меж небом и неспокойным, глухо рокочущим морем. Крупные разрозненные капли — предвестники сильного дождя — кропили землю, и от этого уныло поникали неподвижные листья пальм.

— Покидаю Ниццу, — сказал Макс.

— Когда?

— Дня через три-четыре. Как только закончу одно дело.

— Вернешься?

— Не знаю.

Она ничего не сказала больше. Уверенно ступая на высоких каблуках, шла по влажной мостовой, сунув руки в карманы непромокаемого плаща, туго стянутого кушаком по тонкой талии. Волосы были спрятаны под черный берет.

— Ты останешься в Антибе? — осведомился Макс.

— Да. Наверное, на всю зиму. По крайней мере, до тех пор, пока не утихнет в Испании. Буду ждать вестей об Армандо.

— О нем что-нибудь слышно?

— Ничего.

Макс закрыл зонтик. Потом снял шляпу, стряхнул с нее дождевые капли и снова надел.

«Пале-Медитерране» только что вспыхнул огнями. Словно повинуясь общему приказу, внезапно зажглись все фонари вдоль протяженного изгиба проспекта, и на фасады отелей и ресторанов легла череда света и тени. Возле гостиницы «Руль», у крытого парусиной мостика-сходней, перед которыми стоял швейцар в ливрее, трое молодых людей в смокингах ловили удачу: подстерегали дам, вылезавших из автомобилей, и направлялись внутрь, на Жете-Променад, откуда слышалась музыка. Было очевидно, что ни у кого из юношей не было сотни франков, чтобы уплатить за вход. Они оглядели Мечу со спокойной жадностью, а один попросил у Макса закурить. От него пахло дешевым одеколоном. Жгучий темноглазый брюнет итальянского типа, он был совсем еще молод и довольно хорош собой. На нем, как и на его спутниках, ладно сидел приталенный смокинг с крахмальной манишкой и галстуком-бабочкой. Смокинг, судя по всему, был взят напрокат, и башмаки оставляли желать лучшего, но юноша держался самоуверенно и даже чуть нагловато, впрочем, не переходя грань приличий, и этот апломб вызвал у Макса улыбку. Он остановился, распахнул свой «Burberry», достал черепаховый портсигар, открыл и протянул:

— Возьмите еще парочку — друзей угостите.

Юноша смотрел на него в легком замешательстве. Потом подцепил три сигареты, поблагодарил, окинул прощальным взглядом Мечу и отошел к своим. Пройдя немного, Макс краем глаза увидел, что женщина наблюдает за ним с интересом.

— Старые воспоминания?

— Ну да.

Меж тем звучавшая им вслед мелодия замирала, иссякала, гасла. Когда смолкли последние ноты, оркестр заиграл следующую композицию.

— Не могу поверить, — засмеялась Меча, беря его под руку. — Ты все это подстроил специально для меня. Включая жиголо.

Засмеялся и Макс, удивляясь не меньше, чем она: из казино, перекрывая шорох прибоя по гальке, летели звуки танго «Старая гвардия».

— Хочешь, зайдем, потанцуем? — в шутку спросил он.

— Что за дикая мысль?!

Они шли очень медленно. Прислушивались.

— Красиво, — сказала Меча, когда музыка стихла. — Лучше, чем у Равеля.

Прошли еще несколько шагов молча. Потом Меча слегка сжала его руку:

— Без твоего участия этого танго не было бы.

— Сомневаюсь, — возразил он. — Зато уверен, что твой муж никогда бы не сумел сочинить его, не будь тебя. Это танго принадлежит тебе, а не ему.

— Глупости не говори.

— Я же танцевал с тобой, ты забыла? Там, на этом складе в Буэнос-Айресе… И помню, как смотрел на тебя Армандо. Так же, как, впрочем, и все мы.

Совсем стемнело, когда они прошли по мосту через Пэйон. Слева, за парком, фонари освещали площадь Массена. Вдалеке, меж темными густыми деревьями, прополз трамвай — об этом можно было судить лишь по искрам, летевшим от ролика токоприемника.

— Скажи-ка мне, Макс, — она дотронулась до своей шеи. — Ты с самого начала решил украсть колье или придумал на ходу? В процессе, так сказать?

— На ходу, — солгал он.

— Врешь.

Он устремил к ней правдивый и честный взгляд:

— Нисколько.

На улицах было почти пусто: лишь изредка по опавшей листве поскрипывали колеса фиакров с поднятым верхом да, слепя влажным туманным светом фар, проносились автомобили. Меча и Макс беспечно пересекли площадь, оставили позади Променад.

— Как назывался тот вертеп? — спросила Меча. — Ну, тот, где мы танцевали?

— «Ферровиария». Неподалеку от станции Барракас.

— Интересно, он еще существует?

— Не знаю. Никогда там больше не был.

По тулье шляпы снова барабанят крупные капли. Но он пока не раскрывает зонт. Прибавляют шагу.

— Мне бы хотелось снова послушать такую музыку… С тобой. Есть в Ницце подобные заведения?

— Злачные места, ты хочешь сказать?

— Не злачные, дурачок, а такие… особенные.

— Вроде пансиона в Антибе?

— Ну, например.

— С зеркалом на стене? Или без?

Вместо ответа она, придержав его за рукав, заставила наклониться. И прильнула к его губам быстрым крепким поцелуем, в котором были и ожившая память о прежнем, и обещание. Макс почувствовал, как туманит голову неотложность желания.

— Конечно, есть, — сказал он с наружным спокойствием. — Такие места есть повсюду.

— Ну, например, — повторила она.

— Здесь поблизости, в старом городе, знаю «Lions at the Kill».

— Прелестное название, — Меча изобразила аплодисменты. — Отправляемся туда немедля.

Макс взял ее за руку и повел дальше.

— Я думал, мы поужинаем. Заказал столик в «Бутто», возле собора.

Меча спрятала лицо у него на плече, так что ему волей-неволей пришлось остановиться.

— Терпеть не могу этот ресторан, — сказала она. — Хозяин непременно выходит приветствовать клиентов.

— Ну и что же тут плохого?

— Да все! Меня сильно раздражает, когда с клиентами смешиваются портные, парикмахеры, повара…

— Платные танцоры, — со смехом договорил Макс.

— Так вот, у меня идея получше. Давай закусим чем-нибудь на скорую руку в «Камбузе» — закажем устрицы, скажем, и шабли. Потом отвезешь меня в это заведение.

— Как хочешь. Только сними ожерелье и браслет, спрячь их в карман перед тем, как войдем… Не надо дразнить судьбу.

Когда они оказались под фонарем, она подняла к Максу лицо. Глаза ее отблескивали, как латунь или медь.

— Там тоже будут парни былых времен?

— Едва ли, — стоически улыбнулся Макс. — Боюсь, что нас там встретят парни времен нынешних.

Название в самом деле было неплохое, однако сулило больше, чем давало. Там было дешевое шампанское во льду, темные пыльные уголки, одетое в черное хриплоголосое существо неопределенного пола, подражавшее Эдит Пиаф, а после десяти — стриптиз. Обстановка была неестественная, нарочитая, а стиль — нечто среднее между опоздавшим «апаш» и убогим сюрреализмом. За столиками сидели несколько американских и немецких туристов, охочих до острых ощущений, матросы, приплывшие из Вильфранша, трое-четверо субъектов, выглядевших как кинематографические злодеи — подстриженные углом бакенбарды, темные костюмы в полоску — и, как заподозрил Макс, нанятых хозяином для придания заведению должного колорита. Меча скучала, томилась и едва дотерпела до середины второго стрип-номера, исполнявшегося пышной египтянкой с большими белыми, трясущимися при каждом движении грудями, так что Макс спросил счет, уплатил двести франков за бутылку, к которой они почти не притронулись, и они вышли на улицу.

— И это все? — спросила Меча разочарованно.

— В Ницце ничего другого нет. Ну, или почти нет.

— Тогда отведи меня в это «почти».

Вместо ответа Макс, раскрывая зонтик, помахал кому-то в конец улицы Сен-Жозеф, от перекрестка поднимавшейся к замку. С карнизов струями бежала вода. Под навесом закрытой цветочной лавки у единственного фонаря две женщины прятались от дождя. Шум его обволакивал Макса и Мечу, пока они под руку медленно направлялись к ним. Одна женщина при виде их юркнула в соседнюю подворотню, но вторая ждала их приближения, не трогаясь с места. Она была высокого роста, худая. В жакете с каракулевым воротником, в темной, очень узкой юбке до середины икры. Юбка отчетливо обрисовывала изгиб бедер, подчеркивала длину ног, казавшихся еще длинней благодаря туфлям на толстой подошве и высоким клинообразным каблукам.

— Хорошенькая, — заметила Меча.

Макс разглядывал женщину. В свете фонаря под коротким полем пропитанной влагой шляпки виднелось молодое лицо с темным пятном накрашенного рта, с густо подведенными веками под выщипанными, подрисованными бровями. На щеках дрожали крошечные капли дождя.

— Может, и хорошенькая, — согласился он.

— Хорошо сложена, складная, гибкая… Даже почти изящная.

Они приблизились вплотную; теперь женщина оглядела их, и быстрый профессиональный взгляд, которым она окинула Макса, тотчас заволокло тусклой мутью безразличия, едва она увидела, что подошедшие идут под руку. Вслед за тем в глазах мелькнуло любопытство, и она оценила внешность и костюм Мечи. Плащ и берет ничего особенного собой не представляли, но вслед за тем Макс заметил, что, оглядев туфли и сумку, она посмотрела на хозяйку с упреком — как, мол, ей не жалко губить их в такой дождь.

— Спроси ее, сколько она стоит, — шепнула ему Меча.

Она склонилась к нему, но при этом не сводила глаз с женщины. Макс слегка замялся:

— Это не наше дело.

— Спроси.

Женщина слышала их диалог — он шел по-испански — и угадывала, о чем идет речь. Она переводила глаза с Макса на Мечу, силясь понять. И на тронутых лиловатой помадой губах возникла тень улыбки — одновременно презрительной и поощрительной. Сумка Мечи и ее туфли теперь не имели значения. И больше уже не проводили разграничительной черты. Не отделяли их друг от друга.

— Сколько? — спросил Макс по-французски.

Женщина с профессиональной осторожностью ответила, что это от них зависит. От того, на время или на ночь, а также от предпочтений месье. Или мадам. Она отшагнула в сторону, спасаясь от хлещущих струй, и оказалась в тени, но перед этим через плечо оглянулась на пару, уперла руку в бедро.

— Он — с вами, а я буду смотреть, — ледяным тоном сказала Меча.

— Еще чего! — запротестовал Макс.

— Помолчи.

Женщина назвала сумму. Макс снова оглядел длинные стройные ноги, обрисованные узкой прямой юбкой. И совершенно против воли испытал прилив желания. Нет, его возбуждала не проститутка, а поведение Мечи. На мгновение он представил, как на съемной квартиренке где-нибудь поблизости, на кровати с несвежими простынями он овладевает этим стройным гибким телом под внимательным взглядом голой Мечи. Как, не смывая с себя сокровенной влаги первой, поворачивается ко второй, проникает в нее. Как внедряется и в это тело, которое сейчас так нетерпеливо подрагивает у его плеча.

— Возьмем ее с собой, — требовательно сказала Меча.

— Нет, — ответил Макс.

В номере отеля «Негрони», под дробный стук капель, которые не на шутку припустивший дождь с силой швырял в стекла, они предавались страсти отчаянной и безудержной, похожей на единоборство, страсти жадной и немой, если не считать стонов, вскриков, звуков ударов, — и это молчание лишь порою внезапно нарушалось бесстыдными непристойными словами, прошептанными на ухо. Воспоминание о высокой худощавой девице под фонарем не оставляло любовников, и присутствие ее ощущалось так явственно и зримо, словно она была с ними третьей, словно смотрела на них и подставляла себя под их взгляды, покорствуя их источающим пот и похоть телам, снова и снова сплетавшимся в свирепых объятиях.

— Я хлестала бы ее по спине, пока ты… — шептала Меча, слизывая капли пота с шеи Макса. — Я кусала бы ее и терзала… Да. Я заставила бы ее кричать от боли.

Была минута, когда в неистовстве страсти она неосторожным движением задела его по носу и, не давая унять кровь, вереницей красных капель пятнающую простыни, с прежней яростью впилась в него поцелуем, сама выпачкавшись в крови, от этого, разумеется, пошедшей обильней, будто обезумела от ее вкуса, как волчица, которая рвет клыками добычу, меж тем как Макс, вцепившись в прутья кровати, искал точку опоры, чтобы не сорваться в пропасть с острой грани, стискивал челюсти, глуша рвущийся откуда-то из самого нутра звериный вой, древний как мир. Сдерживал, как мог, неодолимое, бесповоротное, мучительное желание погрузиться до беспамятства в омут этой женщины, тащившей его к безумию и забвению.

— Я бы выпила что-нибудь, — сказала она потом и закурила.

Макс одобрил эту мысль. Они натянули одежду на еще не простывшие, влажные, остро пахнущие тела и, по широкой лестнице спустившись в просторный холл, вошли в отделанный деревянными панелями бар, который хозяин, испанец Адольфо, уже собирался закрывать. Хмурое лицо просветлело, когда он увидел, кто к нему пришел, — вот уже много лет Макс для него был неотъемлемой частью того избранного сообщества, никак не определяемого ни формальными признаками, ни даже степенью благосостояния его членов, принадлежность к которому официанты, таксисты, метрдотели, цветочницы, чистильщики обуви и прочая, шестеренки и винтики отельной обслуги, благодаря инстинкту или навыку умели узнавать с первого взгляда. И благорасположение это было совсем не случайно. Макс прекрасно знал, сколь полезны при его образе жизни могут оказаться ему эти третьестепенные персонажи, и при всякой возможности стремился завязывать с ними тесные доверительные отношения, умело сочетая дружеский тон и уважительное отношение с приличествующими случаю чаевыми.

— Три «Вест-Индии», Адольфо. Две — нам, одну — тебе.

Покуда бармен готовил для них столик и заново зажигал бронзовые настенные лампы, Меча и Макс присели у стойки очень близко друг к другу — глаза в глаза — и молча выпили.

— От тебя пахнет мной, — сказала она. — Нами.

Да, так оно и было. Запах был насыщен и ощутим. Макс улыбнулся, наклоняясь к ней, — широкая белая полоса внезапно пересекла загорелое лицо с уже пробивающейся щетиной. Хотя Меча попудрилась перед тем, как выйти из номера, на подбородке, на шее и на губах заметны были следы его поцелуев.

— До чего ж ты хорош, негодяй.

Она чуть прикоснулась к его носу, откуда еще слегка сочилась кровь, и тотчас вслед за тем оставила красный отпечаток пальца на одной из маленьких кружевных салфеток, лежавших на стойке.

— И ты… Как сон.

Макс пригубил и оценил: в меру охлажден, правильный. Адольфо, конечно, непревзойденный мастер сбивать коктейли.

— Ты снилась мне в детстве, — прибавил он задумчиво.

Это прозвучало искренне, и это соответствовало истине. Меча, слегка приоткрыв рот, дыша чуть учащенно, смотрела на него. Макс опустил руку на ее талию, почувствовав под лиловым крепом плавную крутизну точеного бедра.

— За все надо платить, — пошутила она, пряча испачканную кровью салфетку.

— Полагаю, за все уже заплатил раньше. Если нет — счет будет сокрушительный.

Она прижала кончики пальцев к его губам, заставив замолчать.

— Gotons un peu ce simulacre de bonheur.[55]

Снова замолчали. Макс наслаждался коктейлем и близостью этой женщины, непозабытым ощущением ее тела, ее кожи. Тишиной, неотделимой от свежей памяти о наслаждении. Нет, это не подобие счастья, сказал он себе. Он и вправду чувствовал, что счастлив — счастлив тем, что жив, что не оказалось препон на пути сюда. На пути длинном, долгом, нескончаемом и опасном. Но мысль о скорой разлуке с Мечей вызывала невыносимую муку. Боль и ярость. Ему хотелось оказаться за тысячи миль от двоих итальянцев и этого Фито Мостасы. Хотелось увидеть их мертвыми.

— Хочу есть, — сказала Меча.

И взглянула на Адольфо как человек, привыкший к тому, что мир со всеми его услугами находится в полном его распоряжении. Но бармен, приняв официальный тон, извинился. Все уже закрыто. Впрочем, добавил он, чуть поразмыслив, если господа окажут честь сопровождать его, он сможет им кое-что предложить. После этого он погасил огни в баре, с видом заговорщика поманил их за собой в заднюю дверь и повел по скверно освещенной лестнице в подвал. Макс и Меча, взявшись за руки, шли следом, радуясь нежданному приключению, и вот, пройдя по длинному коридору через пустую кухню, оказались перед столом, на котором рядом с огромной грудой сияющих кастрюль лежал наполовину разделанный испанский окорок-хамон — настоящий серрано из Альпухары, с гордостью уточнил Адольфо, разворачивая его.

— Ножом владеете, дон Макс?

— В совершенстве. Я родился в Аргентине, представь себе.

— Ну, так займитесь. Режьте, а я принесу вам бутылку бургонского.

Едва успев вернуться в номер, Макс и Меча нетерпеливо раздевшись, с прежней страстью, как будто впервые, вновь предались любви. Остаток ночи они провели в полудреме и, просыпаясь, каждый раз смыкали объятия с чуткой внимательностью к требовательному желанию другого. Потом, когда сквозь шторы стал просачиваться первый свет зари, наконец заснули, но теперь уже по-настоящему, глубоким и крепким сном сладостного изнеможения и спали до тех пор, пока Макс не открыл глаза, не прошел к окну, из-за которого лилось пепельное свечение и слышался шум так и не утихшего дождя. Вдалеке по гальке пляжа бежала одинокая собака. За стеклами, покрытыми россыпью расплющенных капель, тонула в свинцовой дымке полоска моря, и мокрые верхушки пальм печально клонились к блестящему асфальту Променада. Тогда Макс обернулся и, взглянув на дивное тело спящей женщины, навзничь распростертой на смятых простынях, понял: этот синевато-серый, мутноватый от осеннего дождя свет предвещает, что скоро он потеряет ее навсегда.

Макс знает, что советская делегация живет не в самом отеле «Виттория», а в коттедже, примыкающем к парку. Портье Спадаро сообщил ему, что все апартаменты там заняты русскими. Михаил Соколов обосновался наверху — в просторном номере с балконом, откуда за корпусами отеля, за верхушками высоких столетних пиний виднеется панорама Неаполитанского залива. Там живет чемпион, там он со своими помощниками готовится к очередной партии.

Сидя под крышей увитой плющом беседки и вооружившись полевым немецким биноклем, позаимствованным у капитана, Макс изучает особняк, но делает вид, что наблюдает за птицами. Вывод, который он делает, обескураживает: обычный путь, кажется, заказан. Вчера он убедился в этом и после ужина, сидя с Мечей на этом самом месте, попытался было убедить и ее. Охрана разместилась на нижнем этаже, объяснял он, указывая на освещенные окна. Лестница одна, как и лифт, и расположена в общем холле. Там всегда кто-нибудь из телохранителей. Незаметно проникнуть в особняк Соколова невозможно.

— Должен быть какой-то способ, — возразила Меча. — Сегодня игра.

— Боюсь, что нет. Я, например, его пока не вижу.

— Перед обедом будут играть снова, и это продлится до вечера. Времени у тебя в избытке… А с запорами и замками ты всегда умел обращаться. У тебя есть… как их? Отмычки?

В том, как Макс пожал плечами, чувствовались долгие годы профессионального самоуважения.

— Запоры — не проблема. Во входной двери — современный «Yale», его ничего не стоит открыть. В номере — еще того проще: самый обычный, допотопный замок.

Он помолчал, озабоченным взглядом окидывая тонущее в полумраке здание. Так альпинист перед восхождением оценивает трудный профиль горы.

— Проблема в том, как подойти. Как подняться, чтобы ни один проклятый большевик ничего не заподозрил.

— Большевик… — со смехом отзывается Меча. — Так уже давно не говорят.

Вспышка. Меча прикуривает сигарету. Третью за то время, что они здесь стоят.

— Ты должен что-нибудь придумать, Макс. Как ты делал это раньше. Много раз.

Молчание. Витает легкий запах табачного дыма.

— Вспомни, как это было в Ницце. В доме Сюзи Ферриоль.

Изящно, думает он. Парадоксально — привести как аргумент ту давнюю историю.

— Не только в Ницце, — отвечает он спокойно. — Беда в том, что я тогда был вдвое моложе.

И замолкает на миг, рассчитывая невероятные вероятности. В тишине парка слышится далекая музыка, долетевшая сюда из какого-нибудь бара на площади Тассо.

— Если сцапают…

И осекается, помрачнев. Потому что слово это вырвалось у него, сказалось вслух будто бы само собой.

— Тебе не поздоровится, — договаривает Меча. — Это точно.

— Здоровье меня не очень-то заботит, — беспокойно улыбается Макс. — Мне в тюрьму не хочется.

— Как странно слышать это от тебя.

Удивление ее кажется непритворным.

— Мне и прежде бывало страшновато, — безразлично говорит Макс. — Но сейчас мне шестьдесят четыре года.